В Тремпл-Толл живет очень необычный молодой человек. Его зовут Леопольд Пруддс, и вряд ли вы встречали таких, как он. А еще в Тремпл-Толл живет мрачная тайна – ужас, сковывающий в своих объятиях весь город. И вот уже старый лифт спускается под землю, а мертвецкий вагон мчится по тоннелю, проложенному под каналом…
И идет дождь, стучит по черепице крыш улицы Синих Труб.
Очередная загадка стоит у двери, ожидает, когда же вы ее впустите.
Книга не пропагандирует употребление табака. Употребление табака вредит вашему здоровью.
© Торин В., 2026
© SK_knightofthebrush, иллюстрации, 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
– Я мертв, – сказал Лео.
В кабинете было темно. Горела только одна лампа, да и у той огонек едва теплился, напоминая ворочающегося рыжего жука.
Мертвец сидел на жестком стуле, но не ощущал его твердости. По дому бродили сквозняки, но он не испытывал озноба.
Порой Мертвецу казалось, что из темных углов к нему кто-то тянется, что в стены кабинета вжимаются трясущиеся в припадках тени, но стоило ему повернуть голову, как все тени мгновенно успокаивались, замирая и имитируя… нормальность.
В кабинете было тихо, лишь тикали часы в жилетном кармане тонущего в потемках человека за столом.
– Я… я мертв…
– Нет, это не так, – ответил доктор Доу, соединив кончики пальцев. – Вы просто больны, Леопольд.
Этот доктор уже не раз говорил подобное. Но он был не прав.
Лео привык, что люди кругом прикидываются, будто не замечают исходящего от него запаха, не видят его мертвецки бледную кожу и посмертные пятна.
Он не понимал, зачем доктор Доу играет в ту же игру, что и отец, дядя и прочие. Доктор не был на них похож, он был… другим. Джентльмен до корней волос, закоренелый мизантроп и не особо приятная в общении личность, извечно балансирующая на грани констатации факта и оскорбления. Многие в Тремпл-Толл его боялись, и не зря, если учесть эти непроглядно-черные глаза и жуткие острые инструменты, которые могли в любой момент появиться из его саквояжа.
Когда-то отец притащил Лео сюда за шиворот под угрозой, что иначе сдаст его в лечебницу для душевнобольных. В тот момент новый пациент испугался манерного, очень строгого доктора, и это была самая яркая и сильная эмоция в жизни Лео за очень долгое время.
Понадобился не один прием, чтобы доктор Доу прекратил казаться ему монстром, который пытается пробраться не только в его голову, но и в саму душу. Вернее, в то, что от нее осталось.
Постепенно еженедельное посещение темного кабинета в доме по адресу переулок Трокар, № 7 стало для Лео единственным, что хоть как-то утешало. Доктор презирал людей в общем и считал их по большому счету не заслуживающими его внимания жужжащими мухами, но о нем заботился. Ему было не плевать. Он не упрекал Лео, не издевался над ним, и, если бы Мертвец мог испытывать теплые чувства, он бы даже осмелился назвать доктора своим другом.
Доктор Доу был непреклонен: он не оставлял попыток переубедить Лео, помочь ему, хотя бы немного улучшить его жизнь. Жаль только, что
– Если вы мертвы, Леопольд, то как тогда вы дышите? – спросил доктор Доу.
– Я не дышу… Это просто видимость.
– Синяки на вашем горле тоже видимость? Один из братьев снова пытался вас задушить?
Лео отвернулся. Бенни до сих пор считал, что он все выдумал и что сможет убедить в этом младшего брата, если станет душить его или резать. «Видишь кровь? Ты видишь: кровь течет? У мертвецов не течет кровь, Лео! Нет, не течет!»
– Вы утверждаете, что давно умерли…
– Моя мама умерла, – угрюмо проговорил Лео. – Она заразила меня перед смертью, и я… я тоже умер.
– Но при этом вы здесь. Вы едите, вы спите, вы разговариваете.
– Я не могу есть: еда проходит по горлу, а потом словно проваливается в пустоту. Я не ощущаю ее вкуса, не ощущаю сытости. Но и голод я тоже не испытываю. Я не сплю, как прочие, живые, люди. Для меня это скорее временное забытье, и я сам на время будто бы проваливаюсь в пустоту. С тех пор как я умер, я не вижу сны.
– Невелика потеря, – презрительно бросил доктор Доу. – Значимость снов преувеличена.
– Но мистер Морнигер, господин сонник из салона Фридкина, говорит, что сны – это самое важное. Что лишь благодаря им человек понимает, что он до сих пор жив.
– Чепуха и нонсенс. Мистер Морнигер – шарлатан и мошенник, пользующийся тем, что область знаний, которой он оперирует, мало изучена. На его сеансы толкования снов ходят лишь болваны и идиоты: нет ничего глупее, чем платить человеку, который называет себя… сонником.
Доктор Доу был из тех, кто всегда прямо выражает свои мысли, нисколько не заботясь о том, может ли кого-то оскорбить эта его прямота.
– Но я хочу видеть сны…
Доктор Доу пристально на него поглядел.
– Вы хотите, Леопольд?
– Да.
– Но ведь желания – это то, что присуще живым, вы не находите? Мертвецы не могут ничего желать.
Лео не слушал.
– Быть может, если бы я их видел… – пробормотал он, незряче глядя перед собой, – я бы ощутил, что заблуждаюсь… Но вы говорите, это просто бессмысленные сны…
Доктор Доу меж тем высвободил стопорный рычажок стоявшего перед ним на столе фонографа. Цилиндр медленно завращался. Из рога сперва раздалось шипение, а затем зазвучало глухое:
– Это стучит ваше сердце, Леопольд, – сказал доктор. – Живое и здоровое восемнадцатилетнее сердце. Как вы это объясните?
– Это не сердце, это машина, – ответил Лео, и доктор Доу тяжко вздохнул. – Какая-то машина… Я ничего не смыслю во всех этих шестеренках и пружинах, но одно я знаю точно: я – некроконструкт. Всего лишь механизм, соединенный с мертвой плотью.
Хладнокровный доктор, который, казалось, в принципе не умел испытывать страх, вздрогнул.
– Некроконструкция – это вымысел, страшные байки для невежественных горожан.
– Дядя Джеральд говорит, – возразил Лео, подняв на доктора пустой взгляд, – что это не вымысел и что в трущобах Фли, где-то в окрестностях Сточных Канав, обитает жуткий доктор Моргг, который вылавливает трупы из канала, вскрывает их и вставляет им внутрь движители от автоматонов или что-то в этом роде, и они обретают вторую жизнь. Дядя говорит, что, скорее всего, я один из них.
Лео не стал озвучивать, что его дядя, большой любитель угольного эля, – тот еще шутник.
На лице доктора Доу меж тем явственно проступило сомнение.
– Некроконструкция – это просто вымысел, – повторил он. – А некромеханик доктор Моргг – всего лишь жуткая городская легенда. Но в любом случае вы не имеете к ней никакого отношения. Вы обычный живой человек, и я не устану вам это повторять. У вас мания. Бредовое состояние, которое называется «синдром Котара». Психопатология – не моя специализация, но могу вас заверить, что даже я способен отличить мертвого пациента от живого.
– Пилюли от хандры, которые вы мне прописали, доктор, действуют очень плохо. От них свербит в носу.
– Да, это один из побочных эффектов, – кивнул доктор, тактично умолчав о том, что у мертвецов не должно свербеть в носу. – Еще они вызывают невосприимчивость к снотворному и неспособность прочесть каждое пятое напечатанное слово. Полагаю, пилюли не оказывают требуемого воздействия из-за того, что вы отрицаете свою болезнь. И еще из-за того, что вас окружает каждый день. Ваше семейное дело…
– Да, отцовская гордость…
Отец Лео, Уильям Пруддс, был главой Погребального оркестра господина Пруддса, в который входили: он сам, трое его сыновей и его брат Джеральд. Их узнавали по одинаковым черным фракам, траурным цилиндрам, черным перчаткам и потертым футлярам с инструментами. То, что Мертвец был частью этой семьи, а не семьи какого-нибудь башмачника или портного, казалось, предопределило все с самого начала.
– Какую самую сильную эмоцию вы испытывали за последнюю неделю?
Лео на миг задумался.
– Эмоций нет, есть лишь тяжесть. Невероятная тяжесть… И я снова это сделал, доктор.
Доктор Доу нахмурился, и Лео продолжил:
– Люди косятся, шепчутся… Папа очень злится всякий раз, когда я это делаю.
– Тогда, быть может, вам стоит прекратить лежать в чужих могилах?
Лео отвернулся.
– Мне там самое место.
Доктор покачал головой и выключил фонограф. Сердце пациента затихло.
– Леопольд, вы молоды. Вы хороший человек – это большая редкость для Габена. У вас есть только один недостаток…
– Я мертв…
– Ваш разум заперт в чулане, в котором часы ходят назад, верх – это низ, а на полу валяются сломанные причинно-следственные связи. Синдром Котара – очень редкое заболевание, но от того менее реальным оно не становится. Когда я работал в Больнице Странных Болезней, у нас был подобный случай. Женщина полагала, что она мертва. Ну и еще что она – вестник пандемии.
– Что с ней стало?
– Ее передали в лечебницу для душевнобольных «Эрринхауз». Боюсь, ее дальнейшая судьба мне неизвестна… – Доктор Доу тряхнул головой. – Зачем вы приходите сюда, Леопольд?
– Вы воспринимаете меня всерьез, доктор, – сказал Лео, уставившись в стену. – Слушаете то, что я говорю…
– Разумеется, я вас внимательно слушаю, ведь все ваши ощущения – это симптомы. Но зачем вы приходите на самом деле? Зачем усаживаетесь на этот стул и пытаетесь уверить меня в том, что мертвы? Зачем из раза в раз рассказываете мне одно и то же? – Он на миг замолчал и прищурился. – Кажется, у меня есть ответ. Полагаю, вы приходите сюда, чтобы однажды я убедил вас в том, что вы заблуждаетесь. Вот чего вы хотите больше всего, но самое печальное, что вы сами боитесь себе в этом признаться.
– Нет, доктор, – сказал Лео, поглядев на этого бледного человека в потемках. – Я прихожу сюда, потому что вы – единственный, кто меня понимает. Вы такой же, как и я. Мертвец, который почему-то однажды не умер до конца.
Это был ранний осенний вечер. Холодный ветер подхватывал листья и обрывки газет. Перебирал волосы и легонько шевелил поля шляпки.
Небо хмурилось, и в Тремпл-Толл зажгли фонари. Но не во всем. На Семафорной площади, самой запущенной площади Саквояжного района, по-прежнему было темно: светильный газ сюда уже много лет не подавали, а свечи и керосинки местные не жгли – экономили.
Накрапывало, и из отдаленных вещателей на столбах доносилось какое-то невнятное сообщение, – лишь коренной житель этих мест мог разобрать в нем:
Лиззи вздрогнула: эти шумные штуковины пугали ее с самого детства.
Семафорная площадь и раскинувшиеся вокруг нее мрачные кварталы были не лучшим местом для одиноких прогулок, особенно для девушки, особенно для такой – миленькой и миниатюрной. Но темные подворотни меблированных комнат и даже паб «Вертляк» с его шумными завсегдатаями не казались ей чем-то страшным: Лиззи ходила этой дорогой каждую неделю. В один и тот же день, примерно в одно и то же время, она брала свою корзинку с шитьем и шла в гости к маме. Сегодня был как раз такой день, вот только погода вызывала у нее опасения: она не взяла зонтик.
Пройдя узкий переулок и задворки «Вертляка», Лиззи вышла к поросшей темно-красным плющом стене и, перехватив поудобнее корзинку, двинулась вдоль нее.
Само время будто застыло в этом тихом печальном месте. Подслеповатые окна выходившего на парковую стену дома были плотно завешаны тяжелыми шторами и даже заклеены газетами, словно те, кто здесь жил, не хотели глядеть на улицу. За стеной росли деревья – очень старые, безмолвные и величавые. Их ветви не колыхались на ветру: ветер просто не мог к ним подобраться, поскольку парк был застеклен, отдаленно напоминая огромную оранжерею.
Путь Лиззи лежал именно туда, и вскоре она без происшествий добралась до арки ворот.
Смотритель мистер Дранкард был здесь – сидел на старом ящике, привалившись к стене. У его ног вычесывал блох облезлый пес Бутылка, и, если бы Бутылка не шевелился, Лиззи даже не поняла бы, что в плюще кто-то есть: смотритель не двигался – в дырявом пальто и потертой шляпе он был едва различим в зарослях.
– Добрый вечер, мистер Дранкард, – сказала Лиззи. – Привет, Бутылка!
Смотритель был неприятным человеком и пьяницей, но мама учила ее быть вежливой со всеми, даже с теми, кто ей не нравится. «Вежливость и доброта, Лиззи, чуть смягчают костяные сердца грубых людей», – говорила она. И хоть Лиззи всегда следовала маминым наставлениям, к сожалению, сталкивалась она лишь с тем, что вежливость, словно какой-то семафор, только сигнализирует грубым людям о том, что их грубость останется безнаказанной.
Вот и мистер Дранкард на ее приветствие лишь криво осклабился, чиркнул себя по щетине спичкой и закурил папиретку, тут же окунувшись в зловонное черное облако табака «Гордость Гротода».
Лиззи закашлялась и поспешила поскорее пройти мимо: этот табак курил ее отчим, и ей порой казалось, будто его запах на всю жизнь въелся в ее кожу, в сами корни ее волос – и от него никак не избавиться.
Она так торопилась проскочить мимо смотрителя, что не заметила стоящий в потемках у стены паровой экипаж, похожий на нищего горбуна из-за выгнутой крыши-гармошки и покрытых грязью дверей. Внутри сидели два невзрачных типа, как нельзя лучше подходящие для своего средства передвижения. Увидев зажегшийся на конце папиретки мистера Дранкарда огонек, один из типов опустил взгляд на карманные часы, которые уже длительное время держал в руке. Другой спросил:
– Знак?
– Да, знак, – ответил первый и захлопнул крышку часов.
Спустя полминуты экипаж-«горбун» завелся и покатил к воротам…
Лиззи меж тем шла по центральной аллее мимо облетевших и скрюченных, будто в параличе, кленов. Опавшие листья бордовым ковром покрывали вымощенную плиткой дорожку. Тишина под стеклянной крышей парка убаюкивала, и лишь изредка где-то в стороне раздавалось заунывное карканье. Миссис Дин, жена адвоката, у которой Лиззи работала швеей, говорила, что ненавидит это место, ведь здесь обитает больше воронов, чем под крышей здания суда, где трудится ее супруг: «Вороны – фу! Гадкие-гадкие птицы! Ходят повсюду такие важные, будто фраки напялили, – не хватает только монокля и цилиндра!»
Миссис Дин была ворчливой, довольно высокомерной и очень строгой, но она была добра к Лиззи, она была… почти как мама. И Лиззи любила ее, любила свою работу, ей ничего не стоило сегодня вечером порадовать жену адвоката, рассказав ей забавную выдуманную историю о том, как «прямо на моих глазах, миссис Дин, – вы просто не поверите! – дюжина пьяных воронов нелепо спотыкалась, играя в крикет». Да, это поднимет миссис Дин настроение, возможно даже заставит ее улыбнуться.
Лиззи свернула на узкую тенистую аллею, которую про себя называла аллеей Грустных Влюбленных из-за двух старых разлапистых ив, что тянулись друг к другу, но все никак не могли соприкоснуться ветвями. Мама жила здесь, в густых и путаных зарослях роз, похожих на терновник.
Лиззи поздоровалась с мистером Уирчином, мистером Гарви и миссис Тернби. Они, как всегда, не ответили.
– Привет, мама, – сказала Лиззи.
Мама промолчала.
Лиззи подняла крышку в корзинке, достала пучок камышовника и положила на могилу.
– Как поживаешь, мама? Тут так тихо… Ты всегда любила тишину… – Лиззи окинула взглядом Чемоданное кладбище и печально вздохнула. – У нас все хорошо. Вяжу новый шарфик для Хмырра.
Поставив корзину на землю, она достала из нее начатое вязание, покрутила-повертела, будто демонстрируя невидимому собеседнику.
– Миссис Дин говорит, что у меня неплохо получается. Этот шарфик из хорошей шерсти – он очень мягкий и совсем не колючий.
Спрятав шарфик обратно в корзину, Лиззи начала рассказывать маме обо всем, что случилось в ее жизни за прошедшую неделю.
Она не замечала, что чьи-то глаза пристально глядят на нее. Не заметила Лиззи и того, как экипаж-«горбун», тихо шурша колесами, свернул на Ивовую аллею и остановился неподалеку. Дверца открылась, кто-то из него вышел.
Лиззи как раз рассказывала об очередной нелепой ситуации, в которую угодил ее брат, о настырном коте соседки миссис Барлоу и о невероятных прыгучих туфлях, появившихся в обувных лавках на Набережных, когда вдруг услышала шаги.
Она испуганно обернулась, в первое мгновение решив, что это… Он. Лиззи ожидала увидеть багровое, покрытое редкой седой щетиной лицо, злобно выглядывающие из мешков век глаза и длинные сальные волосы, но это был какой-то незнакомый мужчина в кривобоком шапокляке и тяжелом, пропитанном влагой пальто. Всматриваясь в надписи на надгробиях, он брел меж могил.
Лиззи с облегчением вздохнула и отвернулась.
– Он пока что не нашел нас, мама, – сказала она. – Не нашел…
Страхи Лиззи не отпускали ее даже спустя столько лет. Всякий раз, как она слышала оповещение городской системы связи, все внутри у нее вздрагивало, ведь ей казалось, что это Он, – бредет по темному переулку с привинченным к коробке на ремне бронзовым рупором, уведомляя горожан об изменениях в погоде и о новом средстве от блох или же сообщая Лиззи, что он наконец ее отыскал и идет за ней.
Много лет назад жизнь столкнула Лиззи, ее брата Хмырра и их маму с одним из городских пеших вещателей, которые бродили там, где нет столбов с громкоговорителями. Мистер Боргин был личностью премерзкой и злобной. Кто мог подумать, что именно он однажды станет Лиззи и ее брату отчимом?
Их мама попала в сети мистера Боргина из-за нужды: в ином случае ее двум маленьким детям пришлось бы просить подаяние или и вовсе попасть в работный дом. Благодаря мистеру Боргину они смогли пережить голодное время, но что это была за жизнь… Он не только постоянно бил их и всячески над ними издевался, но и позволял глумиться над Лиззи и Хмырром своим дружкам-вещателям. Детьми они старались как можно реже бывать дома. Ее брат устроился в помощники к паровозникам: ему всегда нравились поезда, и он мечтал однажды стать машинистом локомотива, а Лиззи отдали в ученицы к мадам Леру с канала, и она начала осваивать мастерство заплатницы. Мама говорила, что у нее талант и, если она будет стараться, однажды ее даже возьмут в «Трюмо Альберты» – модную дамскую лавку на улице Файни. Но их мечтам не суждено было сбыться, а мама… мама теперь лежит здесь. И виной всему – пеший вещатель мистер Боргин.
Лиззи ощутила, как по спине прошел холодок. Кто-то, шаркая ногами, приближался к ней. Она обернулась…
– Эй, милая девочка, ты не знаешь, где тут лежит мой старый приятель, сержант Баркли? – хрипло спросил мистер в шапокляке, увидев, что она заметила его. – Война, понимаешь ли, не смогла сжить его со свету, но супруженька постаралась – придушила во сне. Позорная смерть для солдата. Где ты прячешься от меня, мой старый Баркли?
Лиззи даже не успела удивиться странному вопросу этого человека, когда ее рот неожиданно закрыла грязная тряпка. Резкий удушающий запах жидкости, которой та была пропитана, проник в ноздри. Чьи-то сильные грубые пальцы прижали тряпку к лицу Лиззи так крепко, что она не могла даже дернуться.
Перед глазами все поплыло, и последним, что она увидела, было ухмыляющееся лицо типа в шапокляке, спрашивавшего про мертвого солдата.
Лиззи безвольно опала на руки человека, который подкрался к ней сзади и лишил ее чувств.
– Первое дело сделано, – сказал тип в шапокляке, подойдя.
– Нужно поторопиться, Пиггс, – сказал другой, обладатель красного клетчатого шарфа и такой же кепки.
– И без тебя знаю, Смайли. Потащили.
– А что с корзиной делать?
– Оставь здесь. Она ей больше не понадобится…
…Леопольд Пруддс лежал на дне могилы и глядел на дождь, стучащий по стеклянной крыше Чемоданного кладбища. Серо-зеленые капли воды бились в нее и стекали, оставляя разводы, а по кладбищенскому парку гуляло эхо.
Он снова это сделал. Дождался, когда гробокопатели мистер Дэрри и его сыновья уйдут, а затем спустился на глубину в шесть футов.
Лео забирался в могилы, только когда его подобие существования становилось совсем уж невыносимым. В такие моменты мир кругом утрачивал свои цвета и превращался в старую выцветшую фотокарточку, запахи исчезали вовсе, а звуки сливались в неразборчивый гул. В груди при этом появлялась неимоверная тяжесть, ноги начинали словно врастать в землю.
И только на дне, буквально в сырой земле, ему становилось легче. Он приходил, ложился в очередную, пока еще пустую могилу и просто какое-то время глядел на грязное небо, проглядывающее через такую же грязную стеклянную крышу. Лежа на дне без движения и едва дыша, он ощущал себя героем своего собственного скорбнянса – грустного похоронного романса, сыгранного на трубе среди надгробий.
Эта придуманная им самим история успокаивала его, но всякий раз неожиданно и резко обрывалась, оставляя после себя пугающую неизвестность и повисший в воздухе вопрос: «Что же будет дальше?» И тогда ему не оставалось ничего иного, как самому выяснить это… Он выбирался наверх и снова на какое-то время притворялся живым. Ради отца.
Отец, разумеется, убеждал Лео, что тот просто сошел с ума. И пытался заставить его выбросить «все эти бредни» из головы.
Господин Пруддс был суровым человеком, которого уважали не только в Саквояжном районе, но и в Блошином – за каналом. Здесь все знали главу погребального оркестра, – более того, о нем в городе даже ходили поговорки вроде «Слышишь Пруддса – кто-то освободил комнату» или проклятия в духе «Да чтоб по тебе сыграл Пруддс!».
Уильям Пруддс был воспитан еще при старых порядках и все, что не понимал, называл глупостью и чепухой. Такие люди не признаются никому, когда испытывают душевную боль, считая, что душевная боль – удел дам и неженок. Они скрывают ее в глубине, «под половицами», прячут ее за злостью и грубостью. Лео знал, что папа его любит, знал, что своими выходками ранит папе сердце, но считал, что отцу просто нужно понять и смириться. Рано или поздно ему придется. Тем более осталось недолго.
С каждым новым приступом Лео становилось все тяжелее выбираться из могилы и он все явственнее ощущал, как садится завод у машины, что заменяет ему сердце. Леопольд Пруддс совсем истончился, он почти закончился…
– Эй, ты, Мертвяк! – раздался вдруг знакомый дребезжащий голос.
– Да нет его там, – добавил не менее знакомый сопливый бубнеж в нос.
– Говорю тебе: он там – уже заселился и обживается!
Лео вздохнул: сейчас начнется…
Над могилой показались две пучеглазые ушастые рожи. Джимми и Бенни.
– Я же говорил! – воскликнул Бенни. На его лице появилось самодовольное выражение: кажется, они с Джимми заключили пари. – Так и знал, что ты здесь обнаружишься. Как тебе там, не тесно?
Джимми добавил:
– Ох, что будет, когда папа узнает, что ты снова забрался в чужую могилу! Вот он тебе задаст! Как тогда: будешь целую неделю дуть в забитую трубу.
– А мы ему все расскажем.
– Уж не сомневайся!
– Папа велел не опаздывать: мы разучиваем новый скорбнянс. Там очень сложные партии, но тебе понравится. Называется «Меланхоличный мертвец» – прямо про тебя…
Головы братьев исчезли.
Прежде чем удалиться, Бенни взял горсть земли и швырнул ее Лео прямо в лицо. Братья со смехом ринулись прочь, а Лео остался внизу отплевываться. На большее они не решались: как-то они уже пытались его засыпать, но тогда получили от отца такую взбучку, что Лео стало их даже немного жаль.
Он не держал на них зла. В целом они были неплохие и шпыняли Лео лишь по причине его, как ошибочно называет это доктор Доу, болезни. Прежде, когда мама еще не переселилась на это кладбище, трое братьев Пруддс были очень дружны, то и дело вместе влипали в различные переделки и всегда защищали друг друга от чужих мальчишек.
Те времена прошли. Ее больше нет, и его больше нет…
…Дождь усилился. Кладбищенские часы отзвонили шесть часов вечера. Гулкое металлическое эхо разошлось по застекленному парку, и Лео показалось, будто он забрался внутрь бутылки, по которой постучали дверным ключом.
Эхо смолкло, на кладбище снова стало тихо, а затем он услышал неподалеку голоса и характерный звук вгрызающейся в землю лопаты.
Сперва Лео подумал, что вернулись братья, но тут же различил имя, брошенное кем-то раздраженно: «Смайли». И то, как это имя было названо (вкрадчиво и глухо), вызвало у него любопытство. Возможно, кто-то упрекнул бы Лео, сказав, что мертвецы не могут испытывать любопытство, но в ответ он бы лишь пожал плечами и предположил, что в машине в его груди, по всей видимости, просто произошел какой-то случайный сбой.
Лео поднялся на ноги и пододвинул табуреточку на веревке, с помощью которой выбирался наружу. Встал на нее и осторожно выглянул из могилы.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.