Жарким вечером в начале июня кузен Фредди впутал его в гоп-стоп. Рэй Карни в тот день, как обычно, мотался по городу – туда-сюда, то в Верхний, то в Нижний Манхэттен. Работа кипела. Сначала в Радиоряд, отвезти три последних напольных радиоприемника, два РКА и «Магнавокс», и забрать телевизор, который он там оставил. С приемниками он завязал – за полтора года не продал ни штуки, как ни сбрасывал цену, как ни уламывал покупателей. Теперь эта рухлядь лишь занимает место в подвале, а оно ему нужно под новые кресла, которые на следующей неделе привезут из «Арджента», ну и под то, что он сегодня заберет из квартиры покойной леди. Три года назад эти приемники – корпуса гладкие, из красного дерева – считались последним словом техники, теперь же, завернутые в стеганые одеяла и привязанные к кузову кожаными ремнями, трясутся в пикапе по жутким колеям Вест-Сайд-хайвей.

Не далее как сегодня утром в «Трибьюн» вышла очередная статья о том, что город-де добивает эстакаду. Шоссе с самого начала было узкое, со скверным покрытием: строили его тяп-ляп. В лучшие дни там стояли мертвые пробки, бампер в бампер, ругань, гудки, в ливень коварные рытвины превращались в лагуны – сплошь унылая серая жижа.

На прошлой неделе в магазин Карни заглянул покупатель, голова обмотана, как у мумии, – получил по башке отвалившимися перилами, когда проходил под этой чертовой эстакадой. Сказал, что подаст в суд. «Имеете полное право», – согласился Карни. В районе Двадцать третьей его пикап угодил колесом в яму, он уж думал, приемники улетят из кузова прямиком в реку Гудзон. И когда наконец очутился на Дуэйн-стрит, выдохнул с облегчением.

Лавка его знакомца из Радиоряда находилась на Кортленд, сразу за Гринвич, в самой гуще района. Он отыскал местечко возле «Чудо-приемников Сэмюэла» – «ЧИНИМ ВСЁ» – и пошел посмотреть, на месте ли Ароновиц. Дважды за прошлый год, среди бела дня притащившись в Нижний Манхэттен, Карни обнаруживал, что магазинчик закрыт.

Еще несколько лет назад – проходишь мимо витрин, уставленных товарами, и кажется, будто крутишь ручку настройки: из одного магазина сквозь рупоры гремит джаз, из другого немецкие симфонии, из третьего регтайм, ну и так далее. «Электроника С&С», «Лучшая техника Лэнди», «Стейнвей, король радио»… Теперь-то здесь скорее услышишь рок-н-ролл – отчаянная попытка привлечь в магазин молодежь, – а в витринах увидишь телевизоры, последние чудеса «ДюМонта», «Моторолы» и прочих. Тут тебе и напольные радиоприемники в корпусах из светлого дерева твердых пород, и округлые новенькие портативные, и системы «три в одном» с высоким качеством звука: телик, радио и проигрыватель для пластинок, всё в одном корпусе, класс. Не изменилось только одно: Карни, как и прежде, пробирался по тротуару, огибая громоздкие баки и ведра с электронно-лучевыми трубками, аудиотрансформаторами и конденсаторами, которые притягивали сюда умельцев со всего Большого Нью-Йорка. Любая деталь, какая только понадобится, все модели и марки, по разумной цене.

На Девятой авеню, там, где некогда шла надземка, ныне зияла дыра. Железная дорога исчезла. Когда Карни был маленьким, отец раз-другой брал его сюда по каким-то своим непонятным делам. И по-прежнему за музыкой и уличным гомоном ему мерещился стук колес.

Ароновиц скрючился над стеклянным прилавком и, вставив в глазницу лупу, ковырялся в каком-то приборчике.

– Мистер Карни, – кивнул старик.

Мало кто из белых называл Карни «мистером». По крайней мере, в центре города. Когда он впервые заехал по делу в Радиоряд, белые продавцы не видели его в упор и обслуживали радиолюбителей, которые пришли после него. Карни и покашливал, и жестикулировал, но все равно чувствовал себя чернокожим призраком. Так и собирал от лавки к лавке обычные унижения, пока, наконец, не поднялся по черным железным ступеням в магазинчик «Ароновиц и сыновья» и хозяин не спросил его: «Чем я могу вам помочь, сэр?» Причем на полном серьезе. А не «что ты здесь позабыл». Рэй Карни в свои годы отлично чувствовал разницу.

В ту первую встречу он ответил Ароновицу, что принес приемник, нуждающийся в ремонте (Карни тогда как раз в дополнение к остальному занялся подержанной техникой). Он начал было объяснять, что случилось, но Ароновиц его прервал и принялся разбирать корпус. В последующие визиты Карни уже воздух не сотрясал, просто ставил перед маэстро приемник, а дальше пусть сам как хочет. Так и повелось: Ароновиц покряхтывал, вздыхал устало, доискивался, в чем дело, сверкал серебром инструментов и тыкал в прибор отверткой. Своим «диагнометром» он проверял предохранители, резисторы, регулировал напряжение и, когда требовалось заменить деталь, рылся в безымянных ящиках стальных шкафов, выстроившихся вдоль стены в сумеречном помещении. Если поломка оказывалась непростой, Ароновиц, крутнувшись в кресле, спешил в мастерскую в глубине магазина, и кряхтение доносилось уже оттуда. Он напоминал Карни белку в парке, суматошно снующую от ореха к ореху. Может, прочим белкам из Радиоряда такое поведение и понятно, но на глаз человека простого смахивает на помешательство.

Карни частенько уходил перекусить сэндвичем с ветчиной и сыром, чтобы не стоять у мастера над душой.

Не было случая, чтобы Ароновиц не починил прибор, не нашел нужной детали. Правда, новые технологии его раздражали, и, если Карни привозил телевизор, Ароновиц говорил, чтобы Карни зашел завтра или на следующей неделе, когда привезут нужный кинескоп или лампу. Мог бы, конечно, пройтись по соседям, выпросить недостающее, но не хотел позориться. Вот так Карни в то утро и оказался здесь. На прошлой неделе он оставил Ароновицу телевизор «Филко» с диагональю экрана в двадцать один дюйм – надо забрать, а если повезет, удастся сбыть с рук и приемники.

Карни втащил в магазинчик один из громоздких «РКА» и отправился за вторым.

– Я бы отправил парнишку помочь вам, – сказал Ароновиц, – но мне пришлось его сократить.

Насколько помнилось Карни, парнишка, Джейкоб, угрюмый рябой подросток из трущоб Ладлоу-стрит, не проработал в лавке и года. «…и сыновья» на вывеске всегда было мечтой – жена Ароновица давным-давно перебралась к сестре в Джерси, – но в Радиоряде все магазинчики держались на браваде и похвальбе: «Лучший в городе», «Дом ценностей», «Непревзойденный». Много лет назад бум электроники превратил этот район в театр иммигрантских амбиций. Повесь вывеску над магазинчиком, разрекламируй товар и вырвись из суматохи съемных квартир. И если тебе повезет, расширишь торговлю, откроешь второй в разорившейся соседней лавке. А в старости передашь дела сыновьям и поселишься на Лонг-Айленде, в одном из новеньких пригородов. Если тебе повезет.

Лучше б Ароновиц заменил это «…и сыновья» на что-нибудь пофасонистей, думал Карни: «Радио и телевизоры эпохи атома», «Электроника реактивного века». Но молчал, поскольку у них с Ароновицем было заведено ровно наоборот: старик советовал ему, как коммерсант коммерсанту, но получалось нечто вроде «врач, исцели себя сам». Карни не нуждался в его подсказках, как вести бухучет и расставлять товар. Диплом специалиста по управлению бизнесом, выданный Куинз-колледжем, висел у него в кабинете возле фотокарточки с автографом певицы Лины Хорн.

Карни занес все три приемника в магазин. На тротуарах в Ряду уже нет былой толчеи.

– Нет, они не сломались, – пояснил Карни, едва Ароновиц развернул чехол с инструментами. Чехол был из зеленого войлока, с несколькими отделениями. – Я просто подумал, вдруг вы захотите их купить.

– То есть чинить их не нужно?

Как будто исправная вещь – такая уж диковина.

– Все равно мне надо было к вам за телевизором, вот я и решил предложить. – С одной стороны, зачем бы торговцу приемниками лишний приемник, с другой – у всякого бизнесмена есть приработки. У Ароновица они точно были, и Карни это знал. – Может, разберете на детали?

Ароновиц понурил плечи.

– Детали. Клиентов у меня нет, мистер Карни, это уж точно, зато деталей в избытке.

– Я ваш клиент.

– Вы мой клиент, мистер Карни. Причем очень надежный. – Старик спросил, как поживают жена и дочь Карни. Скоро родится еще один? Мазл тов, поздравляю. Провел пальцем по черным подтяжкам, задумался. – Есть у меня знакомец в Кэмдене, – произнес он наконец, – это по его части. Любит «РКА». Может, и заинтересуется. Или нет. Оставьте, а в следующий раз, как придете, я вам скажу, как и что.

– Но как быть с «Магнавоксом»? Корпус из грецкого ореха, динамик восемнадцать дюймов, проигрыватель-автомат британской фирмы «Колларо». Три года назад был последним словом техники.

– Его тоже оставьте, посмотрим.

Лицо у Ароновица всегда было вислым – заметные брылы, мочки оттянуты книзу, веки набрякли, – и тело его, казалось, тоже клонилось к земле. Словно, пока он дни напролет просиживал над приборами, те всасывали его в себя. Последнее время старик заметно ссутулился, точно смирился с житейскими обстоятельствами. Другие товары, новая клиентура, на одном задоре не выедешь. Но и в эти темные дни ему было чем заняться.

– У меня же ваш телевизор.

Ароновиц кашлянул в выцветший желтый платок. Карни проследовал за хозяином в дальнюю комнату.

Название магазинчика – крупными золотыми буквами на витрине – сулило одно, облезлый прилавок другое, а эта комната и вовсе сообщала третье, духовное. Атмосфера здесь царила иная, сумеречная, однако благоговейная; гомон Радиоряда сюда доносился слабо. Разобранные приемники, кинескопы всех мастей, на металлических полках в беспорядке – внутренности механизмов. В центре комнаты рабочий стол с лампой, свободное место на рубцеватой столешнице дожидается следующего пациента, вокруг аккуратно разложены инструменты и коробкообразные измерительные приборы. Полвека назад большинства этих предметов не существовало, разве что в виде проекта, мелькнувшего в воображении изобретателя, – и вдруг появились такие вот комнатки, а с ними хранители их секретов.

А потом выходила очередная новинка.

Там, где некогда был стол помощника, ныне вытянулась армейская раскладушка со сложенным в несколько раз клетчатым шерстяным одеялом. Неужели старик здесь ночует? Карни заметил, что Ароновиц еще сильнее похудел. Карни подумал было спросить его о самочувствии, но решил, что не стоит.

Транзисторные приемники пылились на витрине у входа в лавку, в задней же комнате предметы сменялись чаще. «Филко 4242», принесенный Карни, стоял на полу. Фредди привез его на скрипучей тележке в магазин Карни, божился, что «состояние первый класс». Порой Карни так и подмывало надавить на кузена, пока не сломается и не признается, что соврал, но порой его переполняла такая любовь к парню, что он стыдился, если в душе шевелилось подозрение. Карни вставил вилку в розетку, включил телевизор, но получил лишь белую точку в центре экрана и раздражающий гул. Карни не спросил, где Фредди взял телевизор. Он никогда не спрашивал. Если верно назначить цену, телевизоры быстро исчезают из отдела чуть подержанных товаров.

– До сих пор в коробках, – заметил Карни.

– Что? А, эти.

У двери туалета стояли друг на друге четыре телевизора «Силверстоун», напольные, в корпусах из светлого дерева, модель «Лоубой», все каналы. Их выпускает «Сирз», а покупатели Карни уважают «Сирз» с детства, еще с той поры, когда их родители заказывали по каталогам, потому что белые продавцы в их южных городках не продали бы им ничего или взвинтили бы цену.

– Их принесли вчера, – пояснил Ароновиц. – Сказали, что они якобы выпали из кузова.

– Коробки вроде не мятые.

– Значит, невысоко падали.

В розницу сто восемьдесят девять, да еще долларов двадцать сверху – гарлемский налог на товары из белого магазина; к югу от линии Мэйсона – Диксона не возбраняется запросить лишнего.

– Пожалуй, один я бы продал, – сказал Карни.

За полторы сотни в рассрочку его с руками оторвут и еще пропоют американский гимн.

– Я готов расстаться с двумя. И за ремонт «Филко» не возьму ничего. Там всего-то проводок отошел.

Ударили по рукам. Карни уже собрался уходить, но Ароновиц спросил:

– Вы не поможете мне перенести приемники в заднюю комнату? В зале я стараюсь держать только презентабельный товар.

На север Карни поехал по Девятой авеню, трястись по шоссе с новыми телевизорами не рискнул. Минус три приемника, плюс три телика – неплохое начало дня. Велел Рыжему отнести телевизоры в лавку и укатил на Сто сорок первую, к дому покойной леди. По пути перехватил в «Чок Фулл о'Натс» пару хот-догов и кофе.

Лифт в доме № 3461 по Бродвею не работал. Причем, судя по объявлению, не первый день. Карни поднялся на четвертый этаж, считая ступеньки. Если он что-нибудь купит и потащит в машину, лучше бы понимать, сколько ступенек приведется проклясть на обратном пути. На втором этаже варили свиные голяшки и, судя по запаху, старые носки. Похоже, зря он сюда прокатился.

В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу.

– Рэймонд, – сказала Руби.

Он ее не узнал.

– Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше.

Он кивнул, будто вспомнил.

– Соболезную твоей утрате.

Руби поблагодарила и на миг опустила глаза.

– Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе.

И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.

Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.

На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.

– Я теперь живу в Вашингтоне, – сказала Руби. – Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.

– В Вашингтоне? – Он расстегнул чехол.

– Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? – Она указала на окно, на суматошный Бродвей.

– Понятно. – Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. – Это от мистера Гарольда? – Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.

– Да.

– За мебелью хорошо ухаживали.

Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее – Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.

– Точно, средняя школа Карвер, – сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это – хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

– Соболезную твоей утрате, – повторил Карни.

– У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди – два передних зуба ему выбили бог знает когда – проходу ему не давал.

Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним – у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, – Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.

Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе – тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, – то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере – кажется, с ворованными покрышками, – может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.

Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, – главное, куда идешь.

Руби выбрала другой город, а Карни – торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.

Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.

– Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, – сказала она.

Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» – когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка – так называл это Карни, – как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.

Пат был должен его папаше еще с тех времен и при необходимости подбрасывал работенку.

– Работал, – согласился Карни, ожидая подвоха.

Обычно, если заводили речь о его отце, рассказывали какую-нибудь неприглядную историю. «Я видел, как два полицейских выволокли его из „Финиана“», или «Он лупцевал этого придурка крышкой помойного бака». А Карни гадал, какую мину скроить.

Но Руби не стала травить сомнительных баек.

– Мастерская закрылась несколько лет назад, – добавил он.

Они договорились о цене на диван и кресло.

– Может, возьмешь и радио? – спросила Руби.

Приемник стоял возле книжного шкафчика. Хейзел Браун ставила на приемник красную вазу с искусственными цветами.

– Радио не возьму, – ответил Карни.

Он заплатил управляющему несколько баксов, чтобы тот помог отнести диван к машине, а за креслом он завтра пришлет Рыжего. Шестьдесят четыре ступеньки.

В помещении, где ныне располагался магазин «Мебель Карни», раньше тоже был мебельный, как и до него. Магазин Карни работал уже пять лет – дольше, чем Ларри Эрли (отвратительный тип, продавец из него никудышный) и Гейб Ньюман: этот смылся среди ночи, оставив разгневанных кредиторов, семью, двух любовниц и бассет-хаунда. Человек суеверный решил бы, что место проклято и мебельный здесь прогорит. Помещение и впрямь неприглядное, но и в таком, чем черт не шутит, можно сколотить состояние. Незадавшиеся махинации и несбывшиеся мечты предыдущего арендатора стали той плодородной почвой, на которой расцвели честолюбивые замыслы самого Карни: так поваленный дуб гниет и питает желуди.

Арендная плата для Сто двадцать пятой улицы была умеренной, местоположение – удачным.

По причине июньской жары Рыжий гонял вентиляторы. Была у него надоедливая привычка сравнивать погоду в Нью-Йорке со своей родной Джорджией, по его рассказам, краем чудовищных ливней и адского зноя. «Это еще что!» Во всех несрочных делах Рыжий проявлял чувство времени, свойственное жителям маленьких городков. Прирожденным торговцем он не был, но за два года у Карни обзавелся своего рода простоватым обаянием, покорявшим некоторых покупателей. Недавно он выпрямил свои густые рыжие волосы – спасибо парикмахерской Чарли на Ленокс – и преисполнился новой уверенности, что сказалось на росте продаж.

Выпрямил не выпрямил, а в тот понедельник в магазине не происходило ничего.

– Ни души, – сообщил Рыжий, когда они заносили диван Хейзел Браун в отдел подержанной мебели, причем сообщил так жалобно, что Карни даже растрогался. К стандартной схеме продаж Рыжий относился подобно фермеру, озирающему небеса в поисках грозовых туч.

– Жарко, – ответил Карни. – Людям не до того.

«Хейвуд-Уэйкфилд» они поставили на видное место. Отдел подержанной мебели теперь занимал двадцать процентов торгового зала – Карни высчитал площадь до дюйма, – а в прошлом году всего десять. Продажи подержанной мебели медленно, но пошли в рост, едва он заметил, что такого рода товары привлекают тех, кто ищет, где подешевле, тех, кто прогуливается по магазинам, потому что сегодня получил зарплату, да и тех, кто просто проходил мимо и решил заглянуть к нему. Новая мебель у него первый сорт, он официальный представитель «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», но и подержанная тоже неизменно пользуется спросом. Если уж выбирать, ждать ли товар со склада или сразу уехать домой с вольтеровским креслом, кто же откажется от своей выгоды? Внимательность Карни гарантировала, что мебель клиенты получат отличную; так же внимательно он выбирал и подержанные лампы, и технику, и ковры.

Карни любил до открытия магазина пройтись по торговому залу. В эти полчаса утренний свет лился сквозь большие витрины, от банка на другой стороне улицы. Карни отодвигал диван от стены, поправлял табличку «РАСПРОДАЖА», аккуратно раскладывал рекламные буклеты производителей. Его черные туфли стучали по половицам, бесшумно ступали по плюшевым коврам, а там, где кончались ковры, снова стучали по полу. Карни был убежден, что зеркала привлекают внимание к разным секторам зала, и в утренние обходы проверял правильность этого убеждения. После чего открывал магазин Гарлему. Здесь все принадлежало ему, в этом невероятном королевстве, сколоченном его трудолюбием и смекалкой. На вывеске его имя, пусть все знают; правда, лампочки перегорели, и оттого вечерами вывеска навевает уныние.

Карни сходил в подвал, проверил, поставил ли Рыжий телевизоры куда просили, и удалился к себе в кабинет. Обычно он носил пиджак – старался выглядеть представительно, – но не в такую жару. Он был в белой рубашке с коротким рукавом, между средних пуговиц заткнут галстук из ацетатного шелка. Карни засунул его туда, когда грузил приемники, – чтобы не мешался.

Он уселся за стол, проверил счета: минус то, что заплатил за приемники несколько лет назад, минус деньги за телевизоры и мебель миссис Браун. Остаток наличности в кассе глаз не радовал, особенно если жара не спадет и покупателей не прибавится.

День убывал. Цифры не сходились, впрочем, как и всегда. Ни сегодня, ни в любой другой день. Он еще раз проверил, кто просрочил платеж. Слишком многие. Он давно уже думал об этом и наконец решил: хватит, никаких больше рассрочек. Конечно, клиенты их обожают, но он больше не может ждать. А посылать к ним коллекторов – противно. Он все-таки не гангстер, чтобы натравливать на людей громил. Отец его пробавлялся такими делишками: колотился к кому-нибудь в двери, так что соседи высыпали в подъезд посмотреть, что за шум. А порой приходилось и воплощать угрозы в жизнь… Карни осекся. Неплательщиков он навидался и всегда пасовал, когда его умоляли продлить срок, дать второй шанс. У него сейчас не те обороты, чтобы соглашаться. Элизабет его успокоит, убедит, что он прав.

Время почти к закрытию. Карни уже представлял, как подходит к дому, но вдруг услышал голос Рыжего: «Этот товар у нас один из самых ходовых». Карни выглянул в зал. Первые клиенты за день, молодая пара; беременная жена, муж внимательно слушает болтовню Рыжего и кивает. И не только у нас, но и вообще на рынке, даже если они этого и не знают. Жена, обмахиваясь рукой, сидела на новом диване «Коллинз-Хэтэуэй». Судя по всему, рожать ей со дня на день. Того и гляди, родит прямо здесь, на пятностойких подушках.

– Принести вам воды? – спросил Карни. – Рэй Карни, владелец этого магазина.

– Да, спасибо.

– Рыжий, принеси юной леди стакан воды. – Карни вытащил галстук из-за пуговиц.

Взгляду его предстали мистер и миссис Уильямс, новые обитатели Ленокс-авеню.

– Если диван, на котором вы сейчас сидите, кажется вам знакомым, миссис Уильямс, так это потому, что месяц назад его показывали в «Шоу Донны Рид». Помните эпизод в кабинете врача? В общем, диван теперь нарасхват. – Карни вкратце описал модели «Мелоди». Силуэт, достойный эры освоения космоса, удобство, проверенное с научной точки зрения.

Рыжий принес миссис Уильямс стакан воды – он не спешил возвращаться, чтобы облегчить Карни задачу. Миссис Уильямс, запрокидывая голову, прихлебывала воду и задумчиво слушала – то ли рекламные речи Карни, то ли существо в своей утробе.

– Если честно, сэр, – сказал ее муж, – сегодня такая жара, что Джейн просто нужно было на минутку присесть.

– На диванах сидеть удобно, их для того и делают. Кем вы работаете, мистер Уильямс, если не секрет?

Он преподает математику в крупной начальной школе на Мэдисон, уже второй год. Карни соврал, что математика у него всегда шла туго, и мистер Уильямс оживился, заговорил о том, как важно заинтересовать детей с первых классов, чтобы они не боялись предмета. Тараторил привычно, точно вызубрил наизусть новую методичку. Каждый что-то да рекламирует.

Через две недели миссис Уильямс должна родить их первенца. Июньский ребенок. Карни силился вспомнить какую-нибудь народную мудрость про июньских детей, но на ум ничего не пришло.

– А мы с женой в сентябре ждем второго, – сказал он, и это была правда. Карни достал из бумажника снимок Мэй. – В этом платье она была на дне своего рождения.

– По правде говоря, – ответил мистер Уильямс, – вряд ли мы с женой сможем в ближайшее время позволить себе новый диван.

– Ничего страшного. Давайте я вам покажу, что у нас есть, – предложил Карни.

После стакана воды не изобразить интерес было просто невежливо.

Трудно с толком провести покупателей по торговому залу, когда один из них не двигается с места и тяжело дышит. Муж отшатывался от товаров, точно боялся, что, если подойдет ближе, они вытянут деньги у него из кармана. Карни вспомнил ту пору, когда они с Элизабет только что поженились, пробивались в жизни сами, без помощи, и все было для них очень дорого и вместе с тем очень нужно. На стенах его магазинчика еще толком не высохла краска, и никто, кроме Элизабет, не верил, что Карни чего-то добьется. По вечерам она подбадривала его, говорила: «Всё у тебя получится», он же дивился этим ее диковинным дарам. Вера и доброта: он не знал, как к ним относиться.

– Секции спроектированы таким образом, чтобы гостиная стала удобнее до последнего дюйма, – говорил Карни.

Он расписывал преимущества нового раздвижного дивана «Арджент», в которые искренне верил, – благодаря новой обивке сидений и коническим ножкам кажется, будто диван парит в воздухе, посмотрите, – но мысли его витали далеко. Эти ребята и их усилия. Актеры делают это каждый вечер, решил Карни, лучшие из них произносят текст, а сами прокручивают в голове вчерашнюю ссору или вдруг, увидав лицо зрителя в пятом ряду, похожего на клерка из банка, вспоминают о просроченном счете. Чтобы заметить, что актер ошибся, нужно ходить на представления каждый вечер. Или быть участником труппы, и тоже отвлекаться на что-нибудь и кого-нибудь узнавать. В этом городе без помощи трудно начинать жизнь, думал Карни…

– Дайте взглянуть, – произнесла миссис Уильямз. – Хочу попробовать, каково на нем.

Она вскочила. Они втроем выстроились перед «Арджентом» с бирюзовыми подушками цвета прохладной воды, манящей в знойный день.

Оказывается, она все это время слушала, допивая воду. Миссис Уильямс сбросила туфли и легла, положив голову на изогнутый левый подлокотник. Со вздохом закрыла глаза.

Договорились о первом взносе меньше обычного и щедрой рассрочке. Смех и грех. После того как оформили документы, Карни запер дверь за клиентами, чтобы опять не сглупить. Модель «Метрополитен» – разумное вложение средств: обивка букле со специальной пропиткой, пенополиуретановый наполнитель (четверо из пяти респондентов на слепых испытаниях назвали его самым удобным). Хватит надолго, выдержит не одного ребенка. Хорошо еще, Карни не успел сообщить ни Рыжему, ни Элизабет, что отказывается от рассрочки.

Рыжий уже ушел, и в магазине был только Карни. На сегодня хватит, он и так немало потратил. Откуда брать деньги на оплату квартиры, непонятно, но месяц только начался. Никогда не знаешь, что будет дальше. Телевизоры первый класс, Уильямсы славная пара, приятно сделать для них то, чего никто не делал для него, когда он был юн: протянуть руку помощи. «Может, я и бедный, но точно не жлоб», – сказал он себе, как обычно в такие минуты. Когда бывал в настроении. Устал, приуныл, а на сердце легко.

Карни выключил свет.

– А, да, Руби. Мы с ней когда-то играли в волейбол, – сказала Элизабет. – Она милая.

Дочку покойной миссис Браун его жена помнила со школы, а человека, за которого впоследствии вышла замуж, нет: так уж у них сложилось. Карни с будущей женой вместе ходили на биологию и основы гражданственности, а однажды в четверг – дождь лил как из ведра – он провожал ее четыре квартала под своим зонтом, при том что ему было даже не по пути. «Ты уверен? – спрашивала Элизабет. – Мне казалось, меня тогда провожал Риччи Эванс». В ее девической памяти Рэй оказывался пустым местом – вроде того, что остается, когда она вырезает из бумаги куклу для Мэй. Карни так и не придумал, как отшучиваться в ответ на ее подколки из-за того, что в школе она его не замечала: «Я же не виновата, что ты – это ты». Ничего, когда-нибудь придумает.

На ужин была курица «коу-коу». Вообще-то рецепт позаимствован из женского журнала «Макколз», но Элизабет вместо «коллз» выговаривала «коу», и название прижилось. Курица была пресная – из приправ разве что панировочные сухари, – но им с женой нравилось.

– А если малышка не любит курицу? – спросила однажды Элизабет.

– Курицу любят все, – ответил Карни.

Быт у них обустроен, если б еще не хлипкие трубы канализации. Грядущее пополнение, возможно, изменит жизнь их маленькой семьи из трех человек. Пока же они, как ни в чем не бывало, смаковали готовку Элизабет; на гарнир к курице был рис и тушеная стручковая фасоль, в кастрюле с которой плавали белесые ленты бекона.

Мэй раздавила фасоль в пюре. Половина попала к ней в рот, половина на крапчатый слюнявчик. Линолеум под ее высоким стульчиком пестрел пятнами. Мэй пошла в мать и бабку: у девочки, как у всех женщин семейства Джонс, были большие карие глаза, которые все замечали, а выражали лишь то, что считали нужным. Еще она унаследовала их волевой нрав: упрямая, как ослица, и непробиваемая. Только взгляните на эту фасоль.

– Альма ушла пораньше? – спросил Карни.

Элизабет предписали постельный режим, и ее мать приходила помочь им. Она занималась с Мэй, но на кухне от тещи нет толку. И пусть сегодня жена приготовила не одно из своих коронных блюд, получилось все же съедобно, а значит, Альма к ужину руку не приложила. Мать Элизабет и на кухне, и во всем остальном умудрялась пересолить. Да так, что соль на зубах скрипела.

– Я сказала ей, что сегодня нам помощь не понадобится, – пояснила Элизабет.

Эвфемизм: просто Альма вечно лезет куда не просят, а Элизабет психует, и потом ей нужно остыть.

– Ты не перетрудилась?

– До магазина и обратно. Надо же выходить.

Рэй не стал возмущаться. Месяц назад Элизабет упала в обморок, и доктор Блэр посоветовал ей больше лежать, отдыхать от работы. У ее организма сейчас есть задачи важнее, вот пусть ими и занимается. Но покой не в ее характере: чем больше у Элизабет дел, тем она счастливее. Она и так несколько месяцев не жила, а существовала, и уже выла от скуки. Еще и Альма все время зудит, тут поневоле свихнешься.

Карни переменил тему. В магазине весь день тишина, и только под вечер пришли клиенты, сказал он.

– Они живут в Ленокс-Террас. Он сказал, что в их доме вроде бы еще сдают четырехкомнатные квартиры.

– И почем?

– Не знаю, но дороже, чем мы платим сейчас. Я решил, что схожу посмотрю.

О переезде Карни не заговаривал уже недели две. Прощупать почву не повредит. Альма зудела еще и из-за того, что квартирка у них тесновата, и тут в кои-то веки он был с ней согласен. Их маленькая квартирка служила матери Элизабет очередным доказательством, что дочь ее довольствуется меньшим, нежели заслуживает.

«Довольствуется меньшим» Альма произносила с тем же умыслом, с каким люди менее воспитанные говорят «сукин сын»: этой фразой, как стамеской, она вскрывала определенные чувства. Элизабет довольствовалась работой в турбюро, хотя родители всеми правдами и неправдами старались вывести ее в люди, сделать из нее уважаемого врача-негритянку, уважаемого адвоката-негритянку. Они ведь растили дочь не для того, чтобы она бронировала гостиницы и билеты на самолет.

Она довольствовалась Карни, что уж там говорить. Эта его семейка. Тесть – Карни до сих пор это слышал – нет-нет да называет его «этот торговец коврами». Однажды Элизабет привела родителей показать магазин; в тот день как раз завезли роскошные марокканские ковры. Первоклассный товар, разбирают ковры мгновенно, но грузчики были растрепанные, с похмелья – ну как всегда, – и, увидев, как они спускают ковры по желобу в подвал, мистер Джонс проворчал: «Он что, торгует коврами?» Хотя прекрасно знал, что Карни продает самые разные товары для дома, причем отменного качества. Зайдите в магазин к любому белому в центре – там все то же самое, марокканские ковры продают везде. Да и что плохого в том, чтобы торговать коврами? Уж всяко почетнее, чем помогать уходить от налогов, как сам мистер Джонс, пусть и называет это красиво.

Их дорогая Элизабет довольствовалась темной квартиркой – заднее окно смотрит в вентиляционную шахту, переднее на Первую линию надземки. В одно без конца доносятся неприятные запахи, во второе – грохот поездов. Словом, дочь попала в ту самую обстановку, от которой они всю жизнь старались ее уберечь. Или хотя бы старались, чтобы дочь видела подобное только издали. Страйверс-роу, где Альма и Лиланд Джонс растили Элизабет, бесспорно, один из самых красивых уголков Гарлема, но все-таки островок – заверни за угол, и сразу вспомнишь, что ты не лучше здешних жителей, ты всего лишь один из них.

К надземке можно привыкнуть. Карни твердил это изо дня в день.

Он не разделял мнение Альмы об их соседях, но и Элизабет, и вся их семья достойны лучшей квартиры: что да, то да. Эта слишком близко к тому месту, где прошло его детство.

– Незачем торопиться, – сказала Элизабет.

– Чтобы у детей были отдельные комнаты.

В квартире стояла жара. С тех пор как Элизабет предписали постельный режим, она день-деньской не снимала халат – почему нет? Не так уж и много теперь у нее удовольствий. Волосы она собрала в пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. Усталая, на шоколадных щеках румянец. Элизабет моргнула, как Руби сегодня утром, и вновь показалась ему такой, какой была в тот дождливый день под его зонтом: темные миндалевидные глаза с длинными ресницами, хрупкая, в розовом кардигане, краешки губ устремлены вверх – улыбается своей странной шутке. И понятия не имеет, как действует на людей. И на него – столько лет спустя.

– Что? – спросила Элизабет.

– Ничего.

– Не смотри так, – сказала она. – Девочки могут делиться.

Она уже решила, что у них будет дочь. Во многом Элизабет оказывалась права, вот и отваживалась предполагать при вероятности пятьдесят на пятьдесят.

– Возьми у нее курицу, и увидишь, как она любит делиться. – В доказательство он потянулся и подцепил вилкой кусочек с тарелки Мэй. Она зашлась ревом и не успокоилась, пока он не засунул этот кусочек ей в рот.

– Ты же сам мне только что сказал, что у тебя весь день не было покупателей, и теперь предлагаешь переехать. Ничего с нами не случится. Подождем, когда будут деньги. Верно, Мэй?

Мэй улыбнулась – бог знает чему. Наверное, что-нибудь замышляла, как водится у девочек из семейства Джонс.

Элизабет встала, чтобы приготовить дочери ванну, и Карни сказал:

– Я отлучусь ненадолго.

– Фредди заходил?

Она не раз ему указывала на то, что «отлучусь ненадолго» он говорит, лишь когда встречается с братом. Карни даже пытался подбирать другие слова, но потом махнул на это рукой.

– Передал через Рыжего, что ему нужно меня видеть.

– И как у него дела?

С Фредди они встречались нечасто. И одному Богу известно, во что он впутался на этот раз. Карни пожал плечами, поцеловал на прощание жену и дочь. Вынес мусор, закапав жиром подъезд до самой улицы.

В бар «Ночные птицы» Карни пошел долгой дорогой. Хотелось взглянуть на тот дом: такой уж выдался день.

Сегодняшняя жара была репетицией лета. Оркестранты за зиму подрастеряли форму, но постепенно вспоминают и свои партии в симфонии, и соло. На углу два белых копа, ругаясь, закрывают пожарный гидрант. Детвора несколько дней гоняла по брызгам. На пожарных лестницах сушатся старые одеяла. Мужчины в майках облепили крылечки – пьют пиво, треплются под гомон транзисторных приемников; дикторы между песнями вещают о чем-то, будто друзья, которые дают тебе дурной совет. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в душные жаркие комнаты, к расколотым раковинам и загустевшей липучке от мух: то и другое напоминает о твоем месте в жизни. Невидимые на крышах, завсегдатаи битумных пляжей указывали на огоньки мостов и ночных самолетов.

Последнее время в районе участились налеты, старушка несла из магазина продукты, ей дали по голове, Элизабет такие новости очень тревожили. К Риверсайд-драйв Карни направился по освещенной улице. Миновал Тиманн-плейс, и вот оно. В этом месяце он присмотрел дом № 528 по Риверсайд, шестиэтажный краснокирпичный особняк с изысканной белой отделкой. С крыши за прохожими следили каменные не то соколы, не то ястребы. В ту пору Карни нравились квартиры на четвертом или выше – кто-то ему сказал: чем выше этаж, тем меньше загораживают вид деревья Риверсайд-парка. Он об этом не подумал. Итак: квартира на четвертом этаже в доме № 528 по Риверсайд-драйв, шесть комнат (так грезилось Карни), настоящая столовая, две ванные. И хозяин, который не прочь сдать жилье негритянской семье. В такие вечера, как этот, Карни стоял бы, опершись на подоконник, и смотрел на реку, а город и не замечал бы, словно того и нет. Всей этой сутолоки, криков, людей и бетона. Или же город есть, но Карни у подоконника силой воли сдерживает его натиск. Это ему по плечу.

Неугомонный Манхэттен выдыхался на Риверсайд, его загребущие руки не дотягивались ни до парка, ни до святого Гудзона. Когда-нибудь Карни поселится на Риверсайд-драйв, на этой тихой пологой улице. Или за двадцать кварталов к северу, в какой-нибудь новой высотке, в квартире под литерой J или K, на одном из верхних этажей. Все семьи за дверьми между ним и лифтом, дружелюбные или нет, живут в одном доме, никто не лучше и не хуже других, все на одном этаже. А может, он будет жить к югу от Гарлема, где-нибудь на Девяностых, в величественном довоенном особняке, или в какой-нибудь известняковой цитадели в районе Сто пятой или вроде того, в доме, припавшем к земле, как злобная старая жаба. Если Карни сорвет джекпот.

По вечерам Карни отправлялся на разведку, разглядывал с разных ракурсов вереницы домов, прогуливался по улицам, присматривался, прикидывал, какой вид открывается здесь на закате, выбирал сперва дом, потом квартиру. Ту, что с синими занавесками, или другую, с полуопущенными жалюзи, шнур висит незаконченной мыслью. Створчатые окна. Под теми широкими карнизами. Представлял, что там внутри: батареи шипят, на потолке пятно – затопили соседи, а квартирный хозяин не спешит делать ремонт – ну да ничего страшного. Там уютно. И Карни этого достоин. Наконец дом ему надоедал, и он вновь принимался искать квартиру, заслуживающую его внимания, на той же авеню.

В один прекрасный день, когда у него будут деньги.

В «Ночных птицах» ему неизменно казалось, будто только что здесь бушевала крупная ссора, но никто тебе не расскажет, что случилось. Все разошлись по углам, прокручивают в голове нокауты и удары ниже пояса, запоздало придумывают, как можно было б ответить. Ты не знаешь ни в чем дело, ни кто победил, видишь только, что никто не хочет об этом разговаривать: все друг на друга поглядывают, затаив в кулаках злобу. Когда-то в лучшую пору здешний шалман был средоточием всяких афер: за одним столиком жулики, за другим их боссы, посередине кантуются фраера. Время закрытия – значит, молчок. Всякий раз, как Карни оглядывался через плечо, глазу его открывалось унылое зрелище. Краны с пивом «Рейнголд», в двух-трех местах на стенах – неоновые вывески «Рейнголд»: пивоварня пытается выйти на негритянский рынок. На жесткой искусственной коже красных старых диванчиков такие глубокие трещины, что можно порезаться.

Впрочем, Карни вынужден был признать, что со сменой руководства здесь стало приличнее. Город его отца исчезает. В прошлом году новый владелец, Берт, сменил номер на таксофоне, угробив и алиби, и сомнительные делишки. В былые дни оставшиеся без гроша, сгорбившись над телефоном, униженно ждали звонка, после которого им наконец подфартит. Берт повесил на потолок новый вентилятор и вышвырнул проституток. Сутенеров не тронул, они щедро дают на чай. Мишень для дартса убрал – никто не мог взять в толк, что за новая мода, но Берт объяснил, что его дяде «в армии так выкололи глаз». Берт пристроил на то же место портрет Мартина Лютера Кинга, и лишь замурзанный ореол напоминал, что прежде здесь обреталась мишень.

Часть завсегдатаев перебралась в соседний бар, но Берт с Фредди вскоре поладили, Фредди с его природной смекалкой мгновенно оценивал обстановку на поле и умел приспособиться. И когда Карни вошел в бар, его двоюродный брат обсуждал с Бертом сегодняшние скачки.

– Рэй-Рэй. – Фредди обнял его.

– Как дела, Фредди?

Берт кивнул им и тут же ослеп и оглох, притворяясь, будто проверяет, достаточно ли виски за передними столиками.

Карни с облегчением отметил, что вид у Фредди здоровый. Он был в рубашке с коротким рукавом, оранжевой в голубую полоску, и в черных брюках, оставшихся с тех времен, когда Фредди – впрочем, недолго – работал официантом. Фредди всегда был худой, и если не заботился о себе, становился болезненно тощим. «Посмотрите на них, ну чисто кожа да кости», – говаривала тетя Милли, когда они, наигравшись на улице, возвращались домой. Если Карни долго не виделся с братом, это значило, что тот и к матери не заглядывает. Фредди до сих пор жил с ней. Уж она-то следила, чтобы он не забыл поесть.

Они были двоюродными, но едва ли не все принимали их за родных, хоть и отмечали, что многим они различаются. Например, в том, что касается здравого смысла. У Карни он был. У Фредди же словно вываливался из дыры в кармане: надолго его не хватало. Например, здравый смысл подсказывает тебе не связываться с нелегальными лотереями Пиви Гибсона. Еще он подсказывает, что если уж связался, то в твоих интересах не облажаться. Но Фредди делал то и другое, однако же умудрился сохранить все пальцы целыми. В том, чего ему не хватало, всегда выручала удача.

О том, где он был, Фредди сказал уклончиво:

– Кое-чем занимаюсь, кое с кем живу. – Все занятия его были незаконными, а жил он обычно с женщинами доверчивыми и с хорошей работой – такие если что и замечали, то не докапывались до истины. – Как дела в магазине?

– Еще наладятся.

Они попивали пиво. Фредди с восторгом рассказывал о новом заведении с душевной едой, расположенном неподалеку. Карни ждал, когда наконец брат выложит, что у него на уме. Для этого потребовалось, чтобы в автомате заиграл Дейв «Малыш» Кортес, эта дрянь про орган, громкая, суматошная.

Фредди подался к Рэю.

– Помнишь, я рассказывал тебе про этого ниггера, Майами Джо?

– Это который по лотереям?

– Нет, это чувак, который ходит в фиолетовом костюме. И в шляпе.

Кажется, Карни вспомнил, о ком речь. Хотя фиолетовые костюмы в их квартале не были редкостью.

Майами Джо не занимается лотереями, он промышляет гоп-стопами, пояснил Фредди. На прошлое Рождество бомбанул в Куинсе грузовик с пылесосами.

– Тогда еще говорили, что он же сработал Фишера.

– Это еще что такое?

– Он подломил сейф в универмаге «Гимбельс», – сказал Фредди.

Можно подумать, Карни обязан об этом знать. Можно подумать, он выписывает «Криминальную газету» или что-нибудь в этом роде. Фредди немного расстроился, но продолжал расхваливать Майами Джо. Тот задумал большое дело и пришел с этим к Фредди. Карни нахмурился. Вооруженное ограбление? Что за бред. В былые времена его братец с тяжкими все же не связывался.

– Там будут хрусты и куча камушков, вот ими и надо заняться. Меня спросили, нет ли у меня нужного человечка, и я ответил, что есть.

– И кто он?

Фредди поднял брови.

Карни оглянулся на Берта. Впору в музее выставлять – воплощенное «не вижу, не слышу, не говорю», разве что с брюшком.

– Ты назвал им мое имя?

– Пришлось, раз уж я сказал, что знаю кое-кого.

– Ты назвал им мое имя. Хотя тебе известно, что я с таким не связываюсь. Я продаю товары для дома.

– Что-то ты особо не жаловался, когда я на прошлой неделе принес тебе телевизор.

– Телевизор почти как новый, на что тут жаловаться?

– И прочее всякое, не только же телевизоры. Ты ни разу меня не спросил, откуда что взялось.

– Меня это не касается.

– Ты ни разу меня не спросил – а таких раз было немало, – потому что знаешь, откуда они. И не надо делать такое лицо – «Боже мой, господин полицейский, я впервые об этом слышу»!

Фредди так это произнес, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, будто Карни нередко приторговывал краденым, но сам он считал иначе. Товары приходят, товары уходят, вещи меняют хозяев, и так всю жизнь, круговорот имущества, а Рэй Карни им помогает. В качестве посредника. Законно. Любой, кто заглянет в его бухгалтерские книги, сделает тот же вывод. Карни гордился состоянием своих бухгалтерских книг, но редко делился с кем-либо этой гордостью: никому, в общем-то, не были интересны его рассказы о том, как он учился в бизнес-школе и по каким предметам успевал. Например, по бухучету. Все это он выложил Фредди.

– Посредник. То есть скупщик краденого.

– Я продаю мебель.

– Ой, да ладно тебе, ниггер.

Фредди действительно время от времени таскал ему ожерелья. Или наручные часы, то одни, то пару, первый сорт. Или кольца в серебряной шкатулочке с инициалами. И у Карни действительно был знакомец на Кэнал-стрит, помогавший отправить эти вещички в дальнейшее путешествие. Время от времени. Карни подсчитал в уме такие случаи: вышло больше, чем он полагал, ну да какая разница.

– Ничего такого, о чем ты сейчас говоришь.

– Ты сам не знаешь, Рэй-Рэй, на что ты способен. И никогда не знал. Поэтому у тебя и есть я.

Шайка шпаны с пистолетами и то, что они вытворяют с помощью этих пистолетов; что за чушь.

– Это ж тебе не конфеты воровать из лавки мистера Невинса.

– Это не конфеты, – согласился Фредди. И улыбнулся. – Это отель «Тереза».

В бар, переругиваясь, ввалились двое. Берт потянулся за Джеком Молнией, бейсбольной битой, которую держал у кассы.

Лето пришло в Гарлем.

Он предпочитал кабинки, смотревшие на улицу, но сегодня в «Чок Фулл о'Натс» было людно. Может быть, наверху какой-нибудь съезд. Карни повесил шляпу на вешалку и присел за стойку. Сандра – она, как всегда, патрулировала зал с кофейником на изготовку – налила ему кофе.

– Что еще тебе принести, малыш? – спросила она.

В молодости Сандра танцевала в лучших ревю, в клубе «Барон» и в бальном зале «Савой», была главной солисткой «Аполло». Она так плавно скользила по дешевому серому линолеуму кафе, что в ней по сей день можно было узнать профессиональную танцовщицу. В некотором смысле она так и не ушла со сцены: работа официантки – играть даже для самых дешевых мест.

– Только кофе, – ответил он. – Как прошел визит твоего сына?

В «Чок Фулл о'Натс» по утрам Карни заглядывал с тех самых пор, как открыл мебельный магазин.

Сандра громко вздохнула.

– Ну, приезжал. Я его даже не видела. Шатался все время со своими дружками. – Она взмахнула кофейником, не пролив ни капли. – А мне оставил записку.

К сожалению, зной так и не схлынул. От кухонного жара делалось только хуже. Со своего табурета Карни видел Седьмую авеню; из дверей отеля то и дело выходили постояльцы. Носильщики дули в свистки, ко входу в отель один за другим подкатывали желтые таксомоторы.

Обычно Карни не обращал внимания на жизнь «Терезы», но разговор с Фредди его взбудоражил. Когда-то давным-давно он впервые увидел представление, разворачивавшееся на улице перед входом в отель, и Фредди тогда был с ним, тетя Милли их куда-то водила. Карни было лет десять-одиннадцать, раз его уже взяла под крыло тетя Милли. Беспокойное было время.

– Пойдем посмотрим, из-за кого весь этот шум, – сказала тетя Милли.

Они возвращались домой из кафе-мороженого «Томфордс», пили там газировку, ели мороженое, что-то праздновали – что именно, Карни уже не помнил. Внимание тети Милли привлекла толпа, собравшаяся под синим козырьком отеля «Тереза». Молодые люди в униформе отеля отгоняли зевак; подъехал большой автобус. Карни, Фредди и тетя Милли подошли посмотреть.

На красной ковровой дорожке гарлемского «Уолдорфа» каждый день – а порой каждый час – разворачивалось представление: то какой-нибудь чемпион-тяжеловес машет рукой поклонникам, усаживаясь в «кадиллак», то выжатая как лимон джазовая певица в три часа ночи вываливается из такси, напевая блюз… «Терезу» десегрегировали еще в 1940-м, после того как евреи и итальянцы свалили из Гарлема, а на их место пришли чернокожие из южных штатов и выходцы из Вест-Индии. Всякому, кто селился в этом районе, так или иначе довелось переплыть бурный океан. Руководству «Терезы» ничего не оставалось, кроме как открыть двери отеля для всех, а состоятельным неграм, взыскующим роскоши, ничего не оставалось, кроме как бронировать номера. Здесь останавливались все знаменитые чернокожие спортсмены и кинозвезды, в Зале орхидей ужинали самые популярные исполнители и самые богатые бизнесмены, и они же закатывали вечеринки в банкетном зале «Линия горизонта» на тринадцатом этаже. Из его окон с одной стороны были видны огни моста Джорджа Вашингтона, с другой маячили мосты Трайборо, а на юге – Эмпайр-стейт-билдинг, вечный часовой. Вершина мира. На верхнем этаже «Терезы» обитали Дина Вашингтон, Билли Экстайн и «The Ink Spots». По крайней мере, так говорили.

В тот день, когда тетушка водила их в «Томфордс», им довелось увидеть возвращение оркестра Кэба Кэллоуэя. Фирма, специализирующаяся на связях с общественностью – а может, и подкупленный каким-нибудь таблоидом консьерж, – предуведомил фотографов, дабы создать шумиху. На борту гастрольного автобуса белели курсивом гигантские буквы, имя руководителя оркестра, местами виднелись тусклые пятна – белая голытьба в каком-нибудь захолустье забросала автобус яйцами, но могло быть и хуже. Едва музыканты в щегольских светло-голубых костюмах и в продолговатых – точь-в-точь как глаза стрекозы – темных очках ступили на тротуар, толпа разразилась воплями. Фредди подхватил: пижоны уже тогда производили на него впечатление. Сам Кэл прибыл тем же вечером, но попозже. Его знакомая в Вашингтоне готовила вкусные завтраки, ну и по части прочих утренних удовольствий тоже кое-что соображала – по крайней мере, так говорили.

Оркестр вереницей вошел в фойе, точно на сцену, поскольку сегодняшнее их представление ничем не отличалось от ежевечерних концертов – демонстрация шика, доказательство негритянского совершенства. Едва шоу закончилось, как зрители разошлись и улица смолкла – до появления следующей знаменитости. Тетя Милли любила читать о «Терезе» в колонках светских сплетен: «До нас дошли слухи, что некий повеса с бархатным голосом на прошлой неделе устроил в дивном отеле „Тереза“ настоящий переполох с одной из кремовых красавиц „Савоя“. Похоже, его жена решила сделать ему сюрприз на день рождения и задула все свечи на их семейном тортике…» После смерти матери Карни пару лет жил с тетей и Фредди. И когда тетя Милли вскрикнула, прочитав, что написали в «Курьере» о возвращении оркестра Кэллоуэя, Карни был на кухне. «Разве там были сотни человек? По-моему, не было», – сказала тетя.

Вечером того дня, когда Карни подписал договор аренды на магазин, киностудия «XX век Фокс» устраивала в отеле прием по случаю премьеры фильма «Кармен Джонс» с участием Гарри Беллафонте и Дороти Дэндридж. Через три квартала, на Седьмой, покачивались и наклонялись массивные прожекторы. Автомобили текли по Сто двадцать пятой как гудящая черная патока, копы сердито махали шоферам. Из-за угла бил такой ослепительный белый свет, точно земля раскололась и вот-вот начнется диковинное извержение. Свежеиспеченное соглашение Карни с компанией «Недвижимость Салерно» с такой помпой не отмечали. О нем не писали газеты, но Карни считал его по-своему судьбоносным. Как будто все эти прожекторы светили именно для него.

Теперь возле отеля нет былой суеты. Центровые гостиницы смекнули, в чем выгода, и распахнули двери перед чернокожими постояльцами, а многолетние кутежи, азартные игры за полночь и дикие выходки, попадающие в колонки светских сплетен, лишь портят репутацию. В баре теперь скорее пропустишь по стаканчику с каким-нибудь сутенером или труженицей панели, чем с тяжеловесом Джо Луисом или гранд-дамой из негритянского света. Кофейню, где некогда очаровывал официанток баптистский пастор Адам Клейтон Пауэлл-младший, выкупила «Чок Фулл о'Натс». Кофе стал лучше, как и жратва, и Карни решил: невелика потеря. А отель «Тереза» оставался самим собой, центр негритянского мира, и тринадцать его этажей сулили такие возможности и славу, о которых их родители и деды даже не помышляли.

Ограбить отель «Тереза» – все равно что помочиться на статую Свободы. Все равно что перед Мировой серией в сезоне Главной лиги бейсбола подлить Джеки Робинсону снотворного в напиток.

– Черт подери, Билл! – воскликнула Сандра. На плите что-то горело, и сквозь кухонное окно в зал валил серый дым, густой от жира.

– Понял, босс! – ответил повар, отводя глаза.

Сандра умела себя поставить – и с кухонными работниками, и с назойливыми посетителями. Танцы в «Аполло» научили ее, как обращаться с самцами. Учитывая, что отель славился полуночными развлечениями, наверняка мужчины угощали ее в баре напротив фойе: во времена ее молодости все собирались именно там. Помогали ей прикурить, расточали скучные обещания. В дни былой славы – и Сандры, и отеля. Как-то раз Карни спросил, почему она бросила танцы. «Малыш, – ответила Сандра, – если Бог говорит тебе, что пора завязать, лучше к Нему прислушаться». Она сняла высокие каблуки и надела фартук, но распрощаться со Сто двадцать пятой улицей не сумела – из окна «Терезы» был виден «Аполло».

Наутро после встречи с Фредди в «Ночных птицах» Карни признал мудрость слов Сандры: это верно, надо трезво оценивать свои возможности. Ну нет у него знакомых, кому можно сбагрить улов из отеля «Тереза», даже если кузен считает его аферистом. Три сотни номеров, бог знает сколько гостей держат деньги и ценные вещи в сейфах за стойкой регистрации: Карни понятия не имел, как к этому подступиться. Как и Буксбаум, его человечек с Кэнал. Его хватит удар, если Карни заявится к нему с таким уловом.

Сандра подлила Карни кофе, он даже не заметил. И в замыслах, и в делах Карни выбирал не то чтобы кривые дорожки – разве что не очень прямые. Какое-нибудь украшение, электроприборы, которые ему приносил Фредди и еще кое-кто из местных, – другое дело. Ничего серьезного, ничего, что привлечет нежелательное внимание к его магазину, маска, которую он являл миру. Если он и ловил кайф, обращая неправедно нажитое добро в легальные товары, – по телу пробегал разряд, точно он включился в розетку, – он все же управлял этим кайфом, а не наоборот, каким бы пьянящим и мощным ни было это чувство. У всех есть тайные закоулки и переулки, которые никто не видит, но главное все же центральные улицы и проспекты, то, что значится на чужих картах твоей личности. И если душа его время от времени вопила, кричала, куда-то рвалась, то все-таки не так, как у отца. Та немощь совершенно его подчинила. И Фредди поддавался ей все больше и больше.

Да, Карни кривил душой – а как иначе, с таким-то отцом. Но все-таки нужно трезво оценивать свои возможности и правильно ими распоряжаться.

Из бара, отделявшего кофейню от фойе, в зал вошли два чувака в полосатых костюмах – наверное, торгуют страховками. Сандра сказала им, чтобы присаживались за любой столик, а когда она повернулась к ним спиной, они уставились на ее ноги. У нее красивые ноги. Эта дверь. Через нее можно выйти в бар, а оттуда в фойе. В фойе можно попасть тремя путями: из бара, с улицы и из магазина одежды. Плюс лифты и пять лестниц. За стойкой регистрации трое мужчин, постояльцы приходят и уходят круглосуточно… Карни осекся. Отхлебнул кофе. Порою он забывался, и мысли его устремлялись в такую вот сторону.

Фредди в «Ночных птицах» взял с него слово подумать: он знал, что если Карни как следует обдумает очередное его предложение, скорее всего, согласится. Поглазеет ночку в потолок – и готово дело, словно из-за созерцания трещин на потолке его самообладание тоже давало трещину. Так уж у них повелось, как у Лорела с Харди: Фредди убалтывает его на очередную непродуманную аферу, а потом их контрастный дуэт сматывается от последствий. Опять ты меня втравил не пойми во что. Не иначе как Фредди гипнотизер – Карни опомниться не успевал, как уже стоял на стреме, пока Фредди тырил комиксы из мелочной лавки, или оба смывались с уроков, чтобы посмотреть в «Лоу» два вестерна кряду. Два стаканчика в «Ночных птицах» – и вот уже они сидят в ночном кабаке «У мисс Мэри», в окно сочится рассвет, в мозгах их железным шаром катается паленый виски. Мне тут нужно сбыть с рук одно ожерельице, не поможешь?

Всякий раз, как тетя Милли спрашивала Фредди об очередной истории, услышанной от соседей, Карни вмешивался и обеспечивал ему алиби. Никто сроду бы не заподозрил Карни во лжи, в том, что он нечестен. Ему это нравилось. И то, что Фредди назвал его имя Майами Джо и прочим своим подельникам, непростительно. «Мебель Карни» упоминают и в телефонном справочнике, и в «Амстердам Ньюс» (когда у Карни хватает денег на рекламу), его вычислить может любой.

Карни согласился подумать над предложением: утро вечера мудренее. Но как ни пялился в потолок, а решения не изменил, и теперь ему нужно было сообразить, как поступить с кузеном. Чтобы такой авторитет, как Майами Джо, взял в дело мелкую сошку вроде Фредди? Чушь какая-то. А Фредди и согласился: это уже ни в какие ворота.

Это же не конфеты воровать, они давно не маленькие, это в детстве Фредди как-то подначил Карни нырнуть с утеса высотой в сотню футов – они стояли на самом краю – в реку Гудзон. Прыгнул ли Карни? Прыгнул – и орал, пока не скрылся под черной водой. А теперь Фредди хочет, чтобы он прыгнул с утеса на бетон.

Карни заплатил Сандре. Она заученно подмигнула. Днем Фредди зашел к нему в магазин, и Карни сказал ему: «Ни за что», – еще и выругал его на все корки за безрассудство.

Две недели все было спокойно, а потом отель «Тереза» ограбили и к Карни в поисках Фредди явились громилы Чинка Монтегю.

Ограбление было во всех новостях. Карни пришлось спросить у Рыжего, что такое «июньнадцатое», и оказалось, он угадал – это какая-то провинциальная штука.

– Девятнадцатого июня, Июньнадцатого, рабы в Техасе узнали, что они свободны, – пояснил Рыжий. – Мои родственники всегда отмечают этот день.

Узнать, что ты свободен, через полгода после отмены рабства – не то чтобы повод для праздника. Скорее повод чаще читать утреннюю газету. Карни вот каждый день читает «Таймс», «Трибьюн» и «Пост», чтобы быть в курсе событий, покупает в киоске на углу.

Копы до полудня перекрыли движение у отеля. Сегодня тут развернулось представление иного рода – сновали сыщики, страховщики, газетчики с дружками-фотографами выведывали подробности. Пришлось Карни пить утренний кофе в занюханной забегаловке за углом.

Клиенты приносили в мебельный сплетни и домыслы. «Ворвались с пулеметами», «Я слышал, застрелили пятерых», «Это сделала итальянская мафия, чтобы поставить нас на место». Этот последний слух, взгромоздившись на импровизированную трибуну, распустили чернокожие националисты с Ленокс-авеню. «Потому и выбрали Июньнадцатое – чтобы нам нагадить».

Никого не убили, если верить газетам. Но напугали до смерти. Карни позвонил тетке – удостовериться, что брат ни при чем (поговаривали, что Фредди вернулся домой), – но трубку никто не брал.

Ограбление произошло в среду рано утром. А на следующий день около полудня к Карни явились ребята Чинка. «Эй!» – возмутился Рыжий, когда его отпихнули в сторону. В магазин вошли двое мужчин, вперевалочку, как борцы, бросившие спорт и напялившие костюмы. Галстуки ослаблены, коричневые пиджаки переброшены через руку, под мышками большие круги пота. «Вроде я никому не должен», – первым делом подумал Карни. Но потом усомнился: вдруг все-таки должен?

Он махнул Рыжему, чтобы тот удалился, и закрыл дверь в кабинет. У громилы с закрученными кверху усами шрам змеился от губ до середины щеки, точно громила сорвался с крючка. Он взглянул на диван, но не присел, будто не хотел нарушать правила этикета – вдруг дойдет до начальства? Бритую наголо круглую голову второго громилы усеивали капли пота, а брови казались нарисованными, как у женщины. Общался с Карни главным образом он.

– Вы Рэй Карни?

– Добро пожаловать в магазин. Вам нужен новый гарнитур в гостиную? Или, быть может, кухонный уголок?

– Уголок? – повторил лысый и, прищурясь, выглянул в окно кабинета, словно только сейчас заметил, что это за магазин. – Нет. – Он промокнул лоб синим носовым платком. – Мы работаем на одного человека, вы о нем знаете. Слышали. Имя Монтегю вам что-нибудь говорит?

– Чинк Монтегю, – подсказал громила со шрамом.

– Чем могу быть полезен? – спросил Карни.

Без Фредди тут явно не обошлось – может, он задолжал им денег? И Карни придется отдать им долг, иначе его побьют? Он вспомнил о Мэй и Элизабет: этим людям известно, где он живет.

– Мы знаем, что вы время от времени берете товар – камушки, ювелирку.

От удивления Карни даже не стал прикидываться дурачком. Покосился в окно – Рыжий по-прежнему, нервно скрестив руки на груди, маячил у входа в магазин. Карни кивнул громилам.

– Вчера ограбили отель «Тереза», – продолжал Лысый. – Мистер Монтегю просил передать, что хочет вернуть одну вещь. Ожерелье с крупным рубином – очень крупным. Он очень сильно хочет его вернуть, поэтому мы и ходим по округе, общаемся с теми, кто в этом шарит. Он сказал, если вдруг кто-то что-то узнает, пусть ему сообщат, оценят ему ситуацию.

Лысый явно имел в виду «обрисуют», но и «оценят» тут странным образом подходило.

– Я продаю мебель, мистер…

Громила покачал головой. Напарник последовал его примеру.

– Но если я вдруг что-то узнаю, непременно вам сообщу, – пообещал Карни. – Даже не сомневайтесь.

– Даже не сомневаюсь, – повторил Лысый.

Карни спросил, по какому номеру позвонить. Как будто уточнял у клиента контактные данные.

– Вы же здешний, – ответил Лысый, – вы знаете, как связаться с нужным человеком. И я советую вам это сделать.

Громилы направились к выходу; тот, что со шрамом, остановился возле низенького журнального столика в форме бумеранга, стеклянную столешницу которого усеивали разноцветные звездочки. Шрам посмотрел на ценник, хотел о чем-то спросить, но передумал. Столик был очень милый, и Карни долго решал, куда его лучше поставить, чтобы сразу заметили.

Подошел Рыжий.

– Кто это был?

Если он и сердился, что его оттолкнули, то ничем этого не обнаружил: на лице его читалось любопытство, как у провинциала, впервые попавшего в большой город.

– Торгуют страховками от наводнений, – пояснил Карни. – Я сказал, у нас уже есть. – С этими словами он спровадил парнишку из Джорджии на обед.

Карни вновь позвонил тете Милли, попросил передать Фредди, чтобы тот нашел его. Вечером он обошел «Ночных птиц», «Черри» и «Клермон-лаунж», любимые заведения брата, чтобы напасть на его след. Фредди опять влип в историю, а Карни его разыскивает, будто они подростки. О том, что Карни «время от времени берет товар», не знает никто, кроме Фредди. Фредди и еще пары-тройки ребят, которые приносят Карни вещи, подвернувшиеся им под руку, вещи в прекрасном состоянии, вещи, которые не стыдно продать покупателям. И не просто не стыдно – он этим гордился. Но о его леваке знают только эти ребята. Ну и Буксбаум с Кэнал. Карни старался не высовываться, а Фредди взял и сдал его.

В шесть часов вечера он закрыл магазин и уныло просматривал ведомости, когда в дверь постучался братец. Так стучал только Фредди – еще когда они были детьми и он барабанил по раме двухъярусной койки: «Ты не спишь, эй, ты не спишь? Я тут подумал…»

– Из-за тебя эти хулиганы заявились ко мне в магазин, – сказал Карни.

«Хулиганами» их, как букой, стращала тетя Милли. Хулиганы разрисовали вход в метро, хулиганы в гастрономе увели у нее из-под носа последнюю бутыль молока – они всюду, куда ни кинь.

– Они приходили сюда? Иисусе! – пропищал Фредди.

Карни завел его в кабинет. Фредди плюхнулся на диван.

– Уф, убегался, – сказал он.

– «Тереза» твоих рук дело? У тебя все в порядке?

Фредди поиграл бровями. Карни обругал себя. Ему бы рассердиться на брата, а не спрашивать, как он себя чувствует. И все-таки он порадовался, что Фредди, судя по виду, цел и невредим. Такое лицо у его брата бывало, когда ему удавалось заполучить деньги или женщину. Фредди выпрямился.

– Рыжий уже ушел?

– Рассказывай, что случилось.

– Расскажу-расскажу, но мне надо тебе кое-что…

– Не заставляй меня ждать.

– Сейчас дойдем и до этого, просто… парни едут сюда.

– Эти головорезы едут сюда?

Фредди словно потрогал языком больной зуб.

– Нет, те ребята, с которыми мы обстряпали дельце, – ответил он. – Помнишь, ты отказался? Я им об этом не сообщил. И они думают, что ты с нами.

До приезда Майами Джо и его подельников Карни хватило времени на монологи, содержание которых варьировалось меж осуждением и пылким призывом. Карни выразил злость и досаду на брата и перешел к трактату о глупости Фредди – с многочисленными наглядными примерами: Карни и Фредди появились на свет с разницей в месяц и тупость последнего дала о себе знать едва ли не сразу. Еще Карни, не стесняясь в выражениях, объяснил брату, как боится за себя и свою семью и почему сожалеет, что о его побочных занятиях стало известно чужим.

А Фредди успел поделиться историей об ограблении.

Фредди отроду не бывал южнее Атлантик-Сити. И даже представить не мог, как живется в Майами: тамошние обычаи он дорисовывал подробностями, которые черпал из общения с Майами Джо. Обитатели Майами хорошо одеваются, раз хорошо одевается Майами Джо: все фиолетовые костюмы – как однотонные, так и в полоску разной ширины, – шил для него искусный портной, вдобавок у Джо имелась коллекция коротких и крупных галстуков-селедок. Из нагрудных карманов бурьяном торчали платки. Фредди решил, что в Майами все говорят, что думают – то ли из-за воды, то ли из-за сочетания воды и солнца. Услышать, как Майами Джо рассуждает о чем-либо – будь то пища, женское коварство или безыскусное красноречие насилия, – все равно что увидеть мир, лишившийся ухищрений цивилизации и культуры. Приукрашивал он только собственную персону, а все прочее оставлял таким же нагим и простым, каким его создал Бог.

Родимый город Джо покинул после одной эскапады и вот уже пять лет подвизался в Нью-Йорке. Сперва устроился коллектором к Реджи Грину, калечил несостоятельных должников и владельцев магазинов, скупившихся платить за крышу, но потом устал от легкой наживы и вновь подался в воры.

В «Ночных птицах» Фредди рассказывал Карни кое-что о последних проделках Майами Джо – и про прицеп с пылесосами, и про деньги, украденные из универмага: из них должны были заплатить жалованье сотрудникам. Фредди предал огласке дела эффектные и удачные, а на прочие лишь намекнул – мол, о них лучше не болтать.

Фредди и Майами Джо выпивали в «Пятнах леопарда», уходили последними, ночь не заканчивалась, пока эта парочка не превращалась в насквозь пропитанных виски тараканов, улепетывающих от солнца и правил приличия. Фредди потом неизменно просыпался со страхом, что сболтнул лишнего о себе. И надеялся, что Майами Джо спьяну ничего не запомнил, но Майами Джо помнил все – дополнительные свидетельства для его беспристрастного изучения человеческой природы. Вскоре после того, как Фредди завязал с Пиви Гибсоном и подпольными лотереями, Майами Джо взял его в дело.

– Но ты же никогда никого не грабил, – заметил Карни.

– Он сказал, что я буду водителем, вот я и согласился. – Фредди повел плечами. – Что же тут сложного? Две руки и нога.

Первая встреча подельников состоялась в кабинке заведения «Лучшее у Малыша», незадолго до начала представления. Стриптизерши в гримерке запудривали шрамы; в нескольких кварталах от клуба верные их клиенты, добропорядочные клерки, ждали окончания рабочего дня. Впрочем, над сценой горели огни, яркие красные, зеленые и оранжевые прожекторы шумно крутились; наверное, они не гасли никогда и даже после закрытия клуба без устали обшаривали помещение. Ни дать ни взять Марс. Когда Фредди вошел в зал, Майами Джо сидел, закинув руки на спинку красного кожаного диванчика, прихлебывал виски «Кэнэдиан Клаб», крутил кольца на мизинцах и разрабатывал темные недра своих мыслей.

Следующим прибыл Артур; место встречи его смутило – то ли он никогда не бывал в таких заведениях, то ли не вылезал из них. Артуру было сорок восемь, его волосы тронула седина. Фредди считал, что Артур похож на учителя. Вязаный жилет в клетку, широкие темные брюки, круглые очки, если найдет ошибку, мягко на это укажет. «Полиция сразу заметит, что постоялец сомнительный – можно ли решить этот вопрос как-то иначе?» Артур только что отмотал третий срок, а сидел он из-за избыточного доверия к продажным или попросту неумелым подельникам. Но повторения не хотел. По словам Майами Джо, Артур ломал сейфы, как Джеки Робинсон чужие челюсти; обычно по сейфам, замкам и сигнализациям работали белые медвежатники, но в этом смысле Артур на сегрегацию плевать хотел.

Последним явился Перчик, и заговорили о деле.

– Что еще за Перчик? – спросил Карни.

– Ну Перчик. – Фредди поморщился. – Сам увидишь.

Коктейли в отеле «Тереза» готовили первый сорт, Майами Джо нередко сиживал за длинной блестящей стойкой вместе с прочими преступными элементами округи, трепался о том о сем. Время от времени уходил с одной из официанток, замкнутой худощавой девицей по имени Бетти. Она жила в Бербанке, некогда представительном здании на Риверсайд-драйв, ныне поделенном на комнаты. Там оседали многие новоприбывшие. Бетти всегда ломалась, прежде чем пустить Майами Джо в свою постель, заводила долгие разговоры, и вскоре у него скопилось достаточно информации, чтобы спланировать ограбление. Мысль об этом пришла ему в голову, когда он впервые увидел «Терезу». Там, где другие усматривали утонченность и источник поддержки, Майами Джо разглядел возможность и разжиться деньжатами, и сбить с Гарлема спесь. Уж больно эти северные ниггеры важничают перед приезжими с юга; он чувствовал эту всеобщую снисходительность, она приводила его в ярость. «Как вы сказали? Вот так у вас здесь делаются дела?» Они считают свой отель изысканным? Видал он и поизысканнее. Правда, если б его об этом спросили, пример привести бы не смог. На короткий срок Майами Джо предпочитал селиться в отелях с почасовой оплатой.

Бар в «Терезе» закрывался в час ночи, фойе вымирало к четырем часам утра, утренняя смена начиналась в пять, когда приходили работники кухни и прачечной. По выходным жизнь в отеле кипела: в субботу вечером управляющий открывал игорные залы для состоятельных игроков. То есть в отеле кишели телохранители и обидчивые неудачники: слишком много сердитых мужчин с пистолетами в карманах. Если уж идти на дело, то во вторник ночью: в это время Майами Джо обычно везло, так что остановились на вторнике.

Двадцать минут он отвел на захват фойе и набег на хранилище ценностей. «Хранилище?» – удивился Фредди. Не настоящее, пояснил Майами Джо, просто так называется помещение, где стоят сейфы. Ячейки мы разгромим, так что навыки Артура нам не понадобятся, но он надежен, а это редкость. Артур не возражал. Протер очки носовым платком с монограммой и заметил: «Порой нужна отмычка, а порой фомка».

Двадцать минут, четыре человека. Малыш, хозяин стрип-клуба, в честь которого тот и назван, принес им еще выпить, не желая ни брать с них деньги, ни встречаться с ними глазами. Подельники обсуждали подробности, на табуретах в баре рассаживались клиенты, музыка громыхала. Перчик открывал рот, только чтобы спросить про пушки. Он внимательно вглядывался в лица партнеров, будто сидел за столом для покера, а не за шатким столиком из формайки в заведении у Малыша.

Артур полагал, пятеро лучше, чем четверо, но Майами Джо предпочитал делить прибыль на четверых. По ненавязчивому предложению медвежатника Фредди выдернули из машины и ввели в работу, которая развернется в фойе. С улицы до фойе отеля считаные шаги, но намного ближе к опасности. Бедный Фредди. По залу скользят лиловые и белые огни прожекторов, за столом обсуждают пушки, разумеется, он испугался. И не сумел возразить. Еще Перчик на него так таращился. Подельники заметили его колебания, и когда Майами Джо сказал, что его постоянного барыгу на прошлой неделе сцапали, Фредди сдал Карни, принес им в жертву, хотя, конечно, брату об этом он рассказал совсем в других выражениях.

В ночь ограбления, в три часа сорок три минуты, Фредди запарковал «шеви стайллайн» на Седьмой напротив «Терезы», на той стороне улицы, что ведет на север. Свободных мест, как и обещал Майами Джо, оказалось полно. В этот час машин нет. Пробеги по улице Кинг-Конг, никто не увидит. Сквозь стеклянные входные двери был виден ночной охранник у стойки носильщиков, он возился с длинной антенной транзисторного приемника. Стойку регистрации Фредди не видел, но администратор наверняка где-то там. Лифтер то задремывал на табурете, то вставал, чтобы отправить кабину вверх или вниз – в зависимости от того, куда было надо. Майами Джо говорил, что однажды ночью лифт не вызывали три четверти часа.

Фредди опасался, что его увидит ночной охранник. И перегнал «шеви» поближе к перекрестку: там не заметят. Первое отступление от плана Майами Джо.

В окно постучали, и Фредди вздрогнул. На заднее сиденье уселись двое мужчин, и Фредди запаниковал, но потом осознал, что его сбила с толку маскировка. «Охолони», – сказал Перчик. Артур с тонкими усиками и в длинном парике с выпрямленными волосами смахивал на популярного исполнителя рок-н-ролла Литл Ричарда. Точно сбросил двадцать лет, которые провел за решеткой. Перчик был в униформе носильщика из «Терезы», Бетти стащила ее из прачечной два месяца назад. В тот же вечер она попросила Майами Джо надеть униформу и сказать что-нибудь, что говорят носильщики, и лишь после этого разрешила себя поцеловать. А он, конечно, запомнил всё до словечка.

Перчик подогнал униформу по фигуре. Выражение лица не менял. Под его суровым взглядом люди невольно опускали глаза. На коленях у него стоял алюминиевый ящик с инструментами.

За тридцать секунд до четырех Артур вылез из машины и, пошатываясь, перешел через дорогу. Галстук ослаблен, пиджак помят: то ли музыкант после бессонной ночи, то ли приезжий страховой агент после ночи в большом городе – словом, типичный постоялец отеля «Тереза». Ночной охранник заметил его и отпер входную дверь. Честеру Миллеру было под шестьдесят, худощавый, но над ремнем нависало брюшко. Сонный. После часа ночи, когда закрывался бар, по правилам отеля внутрь пускали только зарегистрированных гостей.

– Перри из пятьсот двенадцатого, – сказал Артур ночному охраннику.

Номер они сняли на три ночи. Администратора за стойкой не было. Артур надеялся, что об этом позаботится Майами Джо.

Ночной охранник перелистал журнал и распахнул медную дверь. А когда повернулся ее запереть, Артур приставил к его ребрам пушку. «Спокойно», – сказал он. Фредди и Перчик стояли у входа в отель на красной ковровой дорожке, ночной охранник впустил их, как велел ему Артур, и запер за ними дверь. Фредди держал в руках три кожаных саквояжа. Лицо его закрывала резиновая маска марионетки-ковбоя Хауди-Дуди из детской телепередачи, подельники купили две такие маски пару недель назад в одной из бруклинских мелочных лавок. Перчик тащил тяжелый ящик с инструментами.

Дверь на пожарную лестницу была приоткрыта. Самую малость. Едва они направились к стойке регистрации, как Майами Джо распахнул дверь и вышел в фойе. Он прятался на лестнице битых три часа. Маску Хауди-Дуди надел минут пять назад, но считал, что, коль скоро сегодня он не в фиолетовом костюме, его и так никто не узнает. Какая разница, кто в маске, кто без маски. Одним из них ради дела нельзя закрывать лицо, другим нет.

Стрелка над дверью указывала, что лифт на двенадцатом этаже. Потом на одиннадцатом.

Большую часть дня в фойе была суета, как на Таймс-сквер, по черно-белым плиткам пола сновали туда-сюда постояльцы и коммерсанты, местные заходили посплетничать и поесть, высокие зеркала на зелено-бежевых обоях в цветочек увеличивали их число. Двери телефонных будок близ лифта складывались внутрь и раскладывались наружу, точно диковинные жабры. Вечерами богатые щеголи собирались на кожаных диванах и креслах, пили коктейли, курили сигареты, дверь в бар то и дело распахивалась. Носильщики перевозили на тележках багаж, сотрудники за стойкой регистрации разбирались с большими и мелкими неприятностями, чистильщик ругал клиентов в поношенной обуви и рекламировал свои услуги – шумный и пестрый хор.

Теперь ничего этого не было, в фойе оставались только грабители и заложники.

Ночной охранник, как и обещал Майами Джо, оказался сговорчивым. Майами Джо успел изучить Честера, поскольку по вечерам часто бывал в отеле; этот сделает всё, что ему скажут. Потому-то Майами Джо и спрятал лицо под маской. От нее несло какой-то сосновой смазкой, вдобавок маска не пропускала воздух, так что Майами Джо время от времени вдыхал жаркую вонь из собственного рта.

Артур кивнул на звонок на стойке – знак охраннику вызвать администратора. Едва тот вышел из кабинета, как Майами Джо набросился на него, одной рукой зажал ему рот, другой ткнул ему пониже уха дулом пистолета.38 калибра. Одни преступные школы учат, что лучше всего приставлять пистолет к основанию черепа, но школа бандитов Майами, которую прошел и Джо, предпочитала приставлять пистолет чуть пониже уха. Этого места касались разве что языком, а металл нагонял жуть. Стойка была оборудована охранной сигнализацией, ее приводила в действие кнопка, размещавшаяся чуть ниже того места, где лежал журнал регистрации. Майами Джо встал между администратором и кнопкой. Жестом велел охраннику подойти, чтобы Перчик следил и за ним, и за администратором.

– Лифт на четвертом, – сказал Фредди.

Майами Джо крякнул и отошел от стойки. Слева располагался коммутатор, возле него обычно дожидались те, кто приехал без предварительного бронирования. Порой ночью к телефонистке, вот как сегодня, заглядывала подруга. Сейчас они ели гороховый суп.

По будням на коммутаторе дежурила Анна-Луиза. В отеле «Тереза» она работала уже тридцать лет, еще до десегрегации, соединяла звонивших. Кресло ее вращалось. Анна-Луиза любила ночные смены, ей нравилось перешучиваться с молодыми сотрудниками за стойкой, к которым она относилась с материнской заботой, нравилось слушать разговоры гостей, споры, уговоры о тайных свиданиях, одинокие звонки домой по холодным, холодным проводам. Бестелесные голоса, словно в радиопостановке, но необычной: большинство персонажей появлялись в ней лишь однажды. Порой Анну-Луизу навещала Лулу. Про них думали, что они сестры. Да какая разница, что про них думали, – никого не волнует чужая жизнь, своих забот хватает. Женщины завизжали, но едва Майами Джо навел на них пушку, тут же заткнулись и подняли руки вверх. Дверь справа от коммутатора вела в кабинет управляющего.

– Ключ, – потребовал Майами Джо.

Перчик подвел администратора и ночного охранника к кабинету. Майами Джо встал у железной решетки, отделявшей кабинет от хранилища, на достаточном расстоянии, чтобы выстрел достал и мужчин, и женщин, если вздумают что-нибудь отмочить. Но был уверен, что этого не случится. Они дрожали, как перепуганные кролики. Майами Джо обращался к ним ровным и тихим голосом, но не чтобы их успокоить, а чтобы поиздеваться над ними. Он, как всегда в таких случаях, чувствовал сексуальное возбуждение: оно охватывало его с первых минут и улетучивалось, когда дело было сделано; Майами Джо и не вспоминал о нем до следующего налета. Когда он никого не грабил, ничего такого не чувствовал. А следовательно, его представления о своих занятиях и практическое их воплощение пребывали в полной гармонии.

Двери лифта раскрылись, и два его пассажира увидели за стойкой молодого человека в дурацкой маске. «Привет!» – одними губами произнес молодой человек. Артур развернулся с пистолетом в руке. Жестом велел лифтеру и пассажиру выйти из кабинки и загнал их за стойку регистрации. Перчик уже разжился ключами от кабинета управляющего и завел туда остальных четверых заложников.

Роб Рейнолдс, управляющий отелем, обустроил себе неплохое убежище. Окон в каморке не было, и он сделал их сам – повесил драпри с кисточками, точь-в-точь как в лучших номерах люкс наверху, и пейзажи Венеции. После дневной суеты ему нравилось представлять, будто это он сам в канотье молча ведет гондолу по соленым бульварам. Упругий диван был такой же, как и в фойе, правда, выглядел поновее: все-таки когда на тебя ложится один-единственный человек – подремать или перепихнуться с постоянной жилицей, опять задержавшей оплату, – это совсем не то же самое, что тяжесть полчищ гостей. Стены увешаны фотографиями с автографами знаменитостей: Дюк Эллингтон, Ричард Наталиэль Райт, Элла Фицджеральд в вечернем платье и белых перчатках до локтя. В отеле Роб работал уже много лет, и работал на совесть, помимо стандартных услуг оказывал и дополнительные, тайные. Раздобыть поздно вечером героин, договориться с абортмахером-ямайцем, снимавшим два номера на седьмом этаже, о прерывании на позднем сроке. И когда выяснилось, что господин этот вовсе не врач, кое-кто даже не удивился. На многих фотографиях Роб Рейнолдс с улыбкой жал руку знаменитым постояльцам отеля «Тереза».

Майами Джо выдвинул ящик письменного стола – вдруг там пистолет; эта мысль только что пришла ему в голову. Но пистолета не было. Тогда он спросил администратора, где они держат карточки с указанием, что в каком сейфе лежит.

Юного администратора всю жизнь звали Рикки, но теперь он хотел, чтобы его величали Ричардом. Добиться этого оказалось непросто. Тех, с кем он вырос, и родственников переучивать бесполезно. Но и новые знакомые тоже переходили на прозвище, точно получили телеграмму с приказом. Так что Ричардом его называли только в отеле. Пока что без промахов. Это была его первая настоящая работа, и всякий раз, как он входил в отель, представлял, что становится собой самим, тем, каким он хотел стать. Администратор, заместитель управляющего, босс, и это его кабинет. Но назавтра же после кражи носильщик назвал его «Рикки», и кличка приклеилась. Ограбление стало его проклятием. Рикки указал на металлический ящичек. Он стоял на столе между телефоном и табличкой с именем Роба Рейнолдса.

Майами Джо загнал заложников на ковер между столом и диваном: ложитесь, закройте глаза. Стоявший в дверях Фредди держал их на прицеле. Стрелять Фредди не умел, но он такой дерганый, что, если заложники хоть шевельнутся, непременно пальнет, подумал Майами Джо, а даже если и промахнется, подельникам его хватит времени, чтобы утихомирить смутьяна.

Шайка разошлась по местам. Все натянули тонкие опойковые перчатки. Перчик в униформе носильщика маячил за стойкой регистрации. Артур отпер дверь в хранилище, и они с Майами Джо очутились перед сейфовыми ячейками. Ящички цвета меди были двенадцать дюймов в высоту и восемь в ширину, достаточно глубокие, чтобы спрятать в них украшения, пачки банкнот, дешевые меха и неотправленные предсмертные письма самоубийц.

– Тут только «Драммонды», – заметил Артур. – А ты говорил, что «Эйткенсы».

– Так мне сказали.

По «Эйткенсам» достаточно хорошенько треснуть раза три-четыре, после чего поработать фомкой. Наверное, поэтому их и сменили на «Драммонды», подумал Артур, – по этим придется треснуть раз шесть или восемь. Если держаться графика, улов сократится вдвое.

– Семьдесят восьмой, – сказал Майами Джо.

Артур взялся за кувалду. На карточках значились номера ячеек, их содержимое, имена постояльцев и день, когда они положили вещи в сейф. Девчачий почерк Рейнолдса прочитать оказалось легко. С шестого удара ячейка номер семьдесят восемь открылась, и Артур принялся за следующую, а Майами Джо тем временем обчистил сейф. Содержимое совпадало с выписанным на карточку: два бриллиантовых ожерелья, три кольца, кое-какие документы. Камушки он убрал в черный кожаный саквояж и пролистал карточки, решая, какую ячейку открывать дальше.

Если грохот и действовал Перчику на нервы, он этого не показывал. Постояв за стойкой от силы минуту, он уже решил, что должность администратора – скверная работенка. Впрочем, как большинство некриминальных занятий, по мнению Перчика, потому-то он и не работал годами, но эта работа и вовсе на диво паршивая. Общайся со всеми этими людьми. Постоянные жалобы да нытье – в номере слишком холодно, в номере слишком жарко, пришлите газету, на улице слишком шумно. Раскошелятся на тридцатку и мнят себя королями, властвуют королевством площадью двенадцать на четырнадцать футов. Удобства на этаже, номера с санузлом дороже. Отец Перчика работал на кухне отеля, жарил стейки и отбивные. Приходил каждый вечер насквозь провонявший – не говоря уж о том, что он в принципе был ничтожеством, – но даже такая работа лучше, чем торчать день-деньской за стойкой и общаться со всякими дураками.

Бух-бух-бух.

Уже через пять минут Перчику в первый раз позвонили с жалобой на шум. Коммутатор зажужжал, Фредди велел Анне-Луизе встать и соединить. Звонили из триста тринадцатого.

– Стойка регистрации, – произнес Перчик.

С такой интонацией он обычно травил байки и передразнивал белых. Перчик извинился за шум, пояснил, что лифт ремонтируют, но скоро уже закончат. И если вы подойдете утром на стойку регистрации, мы дадим вам купон на десятипроцентную скидку на завтрак. Негры обожают скидочные купоны. На втором этаже отеля конторы и клуб, то и другое сейчас закрыто, на третьем Зал орхидей, иначе им куда чаще звонили бы с жалобами. Голос у мистера Гудолла из триста тринадцатого был писклявый, заносчивый и плаксивый. Лучше уж целыми днями жарить курицу в душной кухне, чем эта чертова работенка.

– Скажи ей, чтобы сидела за коммутатором, вдруг еще позвонят, – велел Майами Джо.

Фредди стоял на пороге кабинета управляющего. И рубашка, и черный его костюм насквозь пропотели. Сквозь глазницы маски толком ничего не разглядеть, и ему все время казалось, будто сейчас на него накинутся и побьют. Лежащие на полу не шевелились. Но Фредди все равно сказал: «Не двигаться!» Точь-в-точь как мать – она вечно говорила ему: не делай то-то и то-то, ровно когда он собирался это сделать; она видела его насквозь, как стеклянного. Но в голове его жило многое, о чем она даже не подозревала, и это детское чувство давно его не посещало. До сегодняшней ночи. Будто спрыгнул с утеса в Гудзон, но не ушел под воду, а падаешь и падаешь. Фредди не смог бы спустить курок, а потому и надеялся, что заложники будут слушаться.

Анна-Луиза, сидящая за коммутатором, закрыла лицо руками.

Бух-бух-бух.

Ковер недавно пропылесосили, и заложники этому радовались, поскольку лежали, уткнувшись в него лицом. Того, который спустился на лифте с двенадцатого этажа, звали Ланселот Сент-Джон. Он жил в двух кварталах отсюда и промышлял тем, что сидел в баре при отеле, высматривая подходящих неместных леди. Если пассия понимала намеки, Ланселот улаживал вопрос с деньгами и лишь потом раздевал ее, если нет, то после вскользь замечал, что хотел бы купить своей маме подарок, но на этой неделе поиздержался. В сфере обслуживания приходится менять подход в зависимости от клиента. Сегодняшняя его жертва прилетела из Чикаго пообщаться с юристом, специализирующимся на недвижимости, по поводу особняка, который недавно унаследовала. Ее мать скончалась. Наверное, поэтому дама и плакала. Ланселоту и прежде случалось оказаться на месте ограбления, и он знал, что скоро ляжет спать. «Тереза» вот-вот проснется и начнет новый день, так что преступникам пора закругляться.

Лифтер отбывал срок за угон машины, и когда впоследствии его допрашивали следователи, заявил, что ничего не видел.

Артур улыбнулся. Как приятно быть на свободе, как приятно пойти на дело. Пусть даже он с первого взгляда понял, что половина камней стекляшки. Но половина украшений настоящие, первый сорт. Срок своего заключения он измерял не годами, а упущенными возможностями. Большой город! И его деловые люди, и их миленькие вещицы, которые они держат в хранилищах и сейфах, и утонченный дар Артура выманивать их оттуда. Через белого юриста он купил в Пенсильвании землю, и это зеленое чудо ныне его ждало. Фотографии, присланные юристом, он повесил в тюрьме на стену, а когда сокамерник спросил его, что это еще за хрень, ответил: «Это ферма, на которой я вырос». Артур вырос в съемной квартире в Бронксе и каждую ночь отбивался от крыс, но когда наконец он уйдет на покой и приедет в этот милый дощатый дом, то пробежит по траве, как в детстве. И с каждым ударом кувалды он словно бы пробивался сквозь городской бетон к живой земле.

Бух-бух-бух.

Еще двое звонили с жалобами на шум. Тот и правда был гулкий, отражался от стен хранилища, дрожью прокатывался по остову здания. Они придумали отговорку про сломанный лифт после того, как уложили лифтера на пол к остальным. Много ли народу вызовет лифт между 4:00 и 4:20 утра? Может, никто, может, куча. Многие ли спустятся по лестнице, и Перчику придется ласково сопроводить их в кабинет к прочим пленникам? Явился только один, в 4:17, некий Фернандо Габриэль Руиз, венесуэлец, торговец посудой ручной работы, и больше он в этот город не приедет никогда, после того, что стряслось в прошлый раз, а теперь еще это, черт. Многие ли постучатся в двери гостиницы, чтобы вернуться к себе в номер? Тоже один: Перчик отпер двери и отконвоировал в заднюю комнату к остальным мистера Леонарда Гейтса из города Гэри, штат Индиана, остановившегося в номере восемьсот семь с комковатым матрасом и проклятием от того чувака, которого хватил здесь инфаркт. В кабинете управляющего полно места. Знай себе складывай их, как дрова, или оставляй стоять, но только если понадобится.

Учитывая, что в их план вмешались всего две души, Майами Джо сказал: «Продолжай», когда Артур сообщил ему, что двадцать минут истекли.

Он хотел испытать судьбу.

Артур всё махал кувалдой. Фредди хотелось писать.

– Пора, – напомнил Перчик.

И вовсе не потому, что его воротило с души и от стойки, и от общения с постояльцами. Если Перчику скажешь, мол, двадцать минут, значит, двадцать минут. Артур махал кувалдой.

Если всё пойдет наперекосяк, Перчик сумеет позаботиться о себе. Как выкрутятся остальные, он понятия не имел, да и плевать хотел на них. Когда ему в четвертый раз позвонили с жалобами на шум, он ответил гостям из номера четыреста пять, что лифт ремонтируют, а если они не оставят его в покое, он поднимется к ним и отстегает ремнем.

Перчик подождал, пока подельники опустошат еще четыре ячейки. И снова напомнил: «Пора», – но уже не с интонацией белого паренька.

Набили два саквояжа.

– Уходим, – сказал Майами Джо.

Артур собрал инструменты, Майами Джо прихватил и карточки с описанием, чтобы наутро труднее было определить, где что лежало. Третий саквояж он подумывал было бросить, но потом спохватился: копы ведь могут вычислить, кому он принадлежит.

Перчик перерезал проволочку сигнализации, а Фредди оторвал от стены телефон. Коммутатор они не тронули, так что Фредди проделал это, исключительно дабы показать свое рвение, и надеялся, что задним числом ему это зачтется. Вдруг Майами Джо в стрип-баре у Малыша вспомнит и похвалит его поступок. И по залу будут ползать эти унылые огни, красные, фиолетовые. Майами Джо перечислил пленников поименно – и Анну-Луизу, и администратора, и ночного охранника, и лифтера – и назвал их адреса. «Если в ближайшие пять минут кто-нибудь шевельнется, лучше утихомирьте его сами, потому что я знаю, где вы живете».

Бандиты были уже за милю от отеля, когда Ланселот Сент-Джон сел на полу и спросил:

– Уже можно?

Воры запаздывали. Карни подмывало выключить свет и укрыться в подвале. Может, даже залезть в нелюбимый буфет «Арджент» и затаиться среди пауков.

– А если бы кто-то из них что-нибудь сделал? – спросил он.

Карни имел в виду заложников.

Фредди покачал головой, точно отгонял муху.

– От меня-то ты чего ждешь, когда они придут? – спросил Карни. – Чтобы я оценил улов? Заплатил им за него?

Фредди нагнулся завязать шнурки.

– В конце концов ты всегда соглашаешься и покупаешь, – сказал он. – Поэтому я и назвал им твое имя.

Но вообще-то подельники должны были встретиться лишь на будущей неделе, когда шумиха уляжется. Фредди не знал, в чем дело.

Майами Джо позвонил в дверь – дольше, чем требовали приличия. Он пришел с Артуром. Сегодня фиолетовый костюм Майами Джо граничил с карикатурой: слишком широкие лацканы, слишком высокая талия. Ростом Джо оказался ниже, чем запомнилось Карни: видимо, рассказы Фредди преувеличили его образ. Рукопожатие – кольца щипали за кожу – напомнили Карни о вечере их мимолетного знакомства: прошлой зимой, в «Клермонт-Лаунж». Одно из тех мест, где его брат встречался со своими опасными знакомыми, которые при встрече оглядывали Карни с головы до ног. Под зелеными стеклянными абажурами джинном вился сигарный дым, звенел пронзительный жестокий смех двух пьяных леди с краю барной стойки, Карни рассказывал брату, что Мэй делает первые шаги. Приятный вечер.

Артур, как и описывал Фредди, действительно смахивал на школьного учителя. Меловая крошка под ногтями. Разве только штанина еле заметно бугрилась на щиколотке, где он носил пистолет. В детстве Карни играл с отцом в одну игру: нужно было угадать, прячет ли папа в брючине пушку. Карни долгое время думал, что отец таким образом, пусть и с прохладцей, пытается сблизиться с сыном. И наконец сообразил, что отец всего-навсего проверял мастерство своего портного. Один тип на Орчард приспосабливал отцовы костюмы под нужды его ремесла.

Зачинщик ограбления отеля «Тереза» и талантливый медвежатник уселись на диван в кабинете Карни. Перчик явился последним, как и на ту встречу у Малыша. Карни смекнул, что такова его тактика. Высоченный, длиннорукий и длинноногий, он сутулился, чтобы казаться ниже. Было в нем нечто сомнительное, заставлявшее вглядеться в него попристальнее – и тут же, не успев ничего заметить, отвернуться под взглядом его темных глаз. Его не должно бы здесь быть, а он был. Так горец, пошедший неверным путем, остается жить в городе, или принесенное ветром семечко, закрепившись, прорастает сквозь трещину в тротуаре: инородное тело, освоившееся в новом своем обиталище.

Заметив, что сесть ему негде, Перчик притащил из торгового зала новый пуфик «Хедли» и поставил у дальней стены кабинета. Опустился на пуфик, поджав губы с выражением раздраженным и сосредоточенным. Линялый джинсовый комбинезон, темная рабочая рубашка в клетку, поношенные ботинки из конской кожи. Словно только что, после рабочего дня, вылез из самосвала на углу Сент-Николас. Таких в Гарлеме полным-полно: недавно приехали с юга – точнее, бежали от разнообразных невзгод – и теперь бьются, чтобы прокормить семью. Не столько маскировка, сколько общая биография.

И тем не менее что-то не так.

Карни давненько не доводилось оказываться в подобной компании. А ведь когда-то он регулярно видел преступников. Отец приглашал к ним домой – они тогда жили на Сто двадцать седьмой улице – своих дружков; те с топотом поднимались по лестнице, расфранченные жулики с недобрым взглядом и улыбкой такой же фальшивой, как и двадцатки в карманах их брюк. Карни прогоняли в детскую, но он опускался на пол у двери и с удивлением подслушивал разговоры: скок, пропуль. Фирмач? Что еще за фирмач? Не фирмач, ширмач: карманник. Наверное, вспоминая своих детей, с которыми давно не общались, эти люди дарили Карни игрушки, сделанные неизвестно кем, безделки с острыми углами и голодными краями, которые тут же ломались.

– Блатованное местечко, – заметил Майами Джо, прищурившись на диплом Карни на стенке.

– Абсолютно законопослушное, – возразил Карни.

– Барахло будьте-нате, – подхватил Артур. – Правильная ширма для барыги.

Фредди откашлялся. Рассеянный взгляд Перчика напомнил Карни снимок из «Нэшнл джиогрэфик»: крокодил – над водой торчат лишь глаза – подплывает к ничего не подозревающей жертве.

– Почему Июньнадцатого? – спросил Карни.

Майами Джо пожал плечами.

– Я не знал, какой это день.

– Это какая-то провинциальная чушь, – добавил Перчик. – Это они там отмечают.

В «Трибьюн» писали, что семейство Браун, недавно приехавшее из Хьюстона, штат Техас, вот уже одиннадцать лет празднует Июньнадцатое. И в день ограбления они – в двенадцатый раз – отмечали его в банкетном зале «Линия горизонта». Брауны полагали, что такую традицию – праздновать день, когда последние из рабов получили известие об освобождении, – не грех перенести и на северную почву. Руководитель оркестра регулярно выступал с Дюком Эллингтоном, гости отплясывали. Брауны рассчитывали устраивать такие вечеринки каждый год, и никак не реже. «Дома подобного не случается, – поделилась с репортером миссис Браун. – Проснуться и узнать о таком!»

– Если мы кого-то разозлили, – сказал Майами Джо, – то и ладно.

Если случившееся смахивает на преступление на расовой почве, тем лучше: это собьет с толку следствие.

– Может, уже объяснишь им, почему мы здесь, – предложил Перчик.

У нас проблема с Чинком Монтегю, сказал Майами Джо. Все, кто живет к северу от Сто десятой, знают о нем из газет: то в колонке светской хроники напишут о большом благотворительном бале в отеле «Тереза», то в криминальных сводках – о перестрелке в игорном зале. «Пострадавшего доставили в Гарлемскую больницу, где и констатировали его смерть». А если не из новостей, то видели его лично – если, к примеру, играли в подпольные лотереи (а в них играли многие) или раз в неделю передавали людям Чинка конверты с платой за крышу, таких тоже немало, или время от времени брали у него деньги в долг, а кому не случается время от времени занимать?

Майами Джо рассказал о Монтегю подробнее, чтобы объяснить, в какую они попали передрягу. Чинк – протеже Бугра Джонсона, сперва был телохранителем, потом охранником в одной из многочисленных лотерейных точек Бугра. Бандиты и гангстеры по традиции прятали трупы в парке Маунт-Моррис; ходила шутка, что якобы Чинк зарезервировал и себе местечко, вроде личной парковки. Вскоре Чинка повысили – кинули лакомый кусок: поставили старшим над Ленокс-авеню. А когда Бугор за продажу наркотиков загремел в Алькатрас, то поручил Чинку собирать деньги со своих лотерейных точек. Разумеется, часть оставляя себе, но и жене Бугра отстегивать каждую пятницу, пока он отбывает срок. А итальянцев и местных выскочек к делу не подпускать. Охранять его от посягательств.

Чинк искусно владел опасной бритвой.

– Обзавелся ножом, чтобы держать народ в узде, – подхватил Фредди. – Папаша его – этот точильщик с Барбадоса.

Словно то, что он с Барбадоса, многое объясняет.

Карни вспомнил, о ком речь: и отец Чинка, и его крепенькая тележка в их районе давно примелькались. Отец с сыном зарабатывали на жизнь тем, что обслуживали повседневные нужды. «НОЖЕВОЙ МАСТЕР Т. М.» – было написано на дощечках выцветшей золотой краской. «ЗАТОЧКА, ШЛИФОВКА НОЖЕЙ И БРИТВ, ПИЛ, НОЖНИЦ, КОНЬКОВ». Старик шатался по всему Гарлему, звонил в колокольчик – никогда не знаешь, из какого дома на улицу высыплют клиенты со своим тупым железом. Толкал тележку, звонил в колокольчик и орал: «Точить ножи, ножницы!» Карни, как все, годами пользовался его услугами. Т. М. вострил и полировал столовые приборы, мурлыча безвестный псалом, потом заворачивал их в страницу из официального журнала Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения США «Кризис», торжественно возвращал хозяину и продолжал путь. «Точить ножи, ножницы!»

Карни не мог взять в толк, каким образом ремесло старшего Монтегю связано с тем, что его сын искусно владеет ножом, – если уж на то пошло, это подразумевает, что он знает, как содержать нож в порядке. Отец Карни был мошенником, но это вовсе не означает, что и Карни мошенник. Это всего лишь значит, что Карни понимает, как устроена эта сфера.

– Отель платит Чинку за крышу – мы знали, что он объявится, – продолжал Майами Джо. – При нем ни один ниггер не пойдет на дело. Но тут другое.

– У него есть девица, – вмешался Перчик.

– Он связался с одной бабенкой, – сказал Майами Джо, – ее зовут Люсинда Коул. Танцевала в «Шайни», пока их не закрыли.

– Аппетитная мулаточка, вылитая Фреди Вашингтон, – пояснил Перчик.

– Фреди Вашингтон? – переспросил Фредди.

– Чего я не знал, так это того, что он помогает ей пробиться в кино, – продолжал Майами Джо. – Оплачивает ей уроки – как играть, как правильно говорить, как держаться в кадре, ну и так далее. Всякое такое. Она уже полгода живет в отеле «Тереза», он оплачивает ей номер. И знакомит с ней заезжих киношников – мол, из нее получится черная Ава Гарднер.

– Ава Гарднер, – повторил Фредди. – Как на том фото в этом ее свитере, из-под которого виден белый лифчик.

– Чего мы не знали, – подхватил Артур, – так это того, что она держит свои украшения в хранилище отеля «Тереза». Все, что он ей покупал. Мисс Люсинда Коул. И теперь Чинк грозится спустить шкуру прямо посреди Сто двадцать пятой улицы с тех ниггеров, которые их украли. За то, что покусились на вложенные им средства.

Карни вздохнул – громче, чем полагал.

– Насчет этого я бы не опасался, – сказал Фредди. – Не всякий ниггер осмелится спустить шкуру с ниггера, и уж явно не Чинк Монтегю. – Он так это произнес, что впору было поверить и его опыту в том, что касается спущенных шкур, и его оценке личности Чинка. – Но кровь у него кипит, и с бритвой он обращаться умеет, что правда, то правда. Многие польстятся на обещанное вознаграждение. Или захотят, чтобы Чинк остался у них в долгу.

Перчик весь день следил за людьми Монтегю, а они обходили и крупные гарлемские притоны, и мелкую сошку, и тех, кто вообще не при делах, вроде Карни. И когда Делрой с Воттакенным – так уж их звали – явились в лавку Карни, Перчик стоял напротив, прихлебывал вишневую колу. «Ввалились сюда, как два буйвола». Кроме Карни они заглянули к Арабу, к Лу Парксу и даже наведались на второй этаж к Солу Стайну, который в рекламе на радио заявлял о себе как о «бродвейском короле драгоценностей». Прочие люди Монтегю обходили известных налетчиков и грабителей.

– Наверняка и ко мне пожалуют, – вмешался Майами Джо. – Может, завтра, если сумеют меня найти.

– Его правда зовут Воттакенный? – уточнил Фредди.

– Потому что у него воттакенный.

– Чинку надо сохранить лицо перед этой его девицей, – сказал Перчик, – и еще потому, что он принял дела от Бугра. Вот что мы имеем.

– Что они вам сказали? – спросил Майами Джо у Карни.

– Чтобы я смотрел в оба, вдруг ожерелье объявится.

– Если бы они знали, что это мы, то и мы бы об этом знали, – заметил Артур. – И если бы они выяснили, что мистер Карни с нами связан, просто так этого не оставили бы. – Он положил ногу на ногу и поправил штанину, чтобы прикрыла щиколотку. – Ждите визита копов, – сказал он Карни. – Кому он там платит в участке. Будут выпытывать, провоцировать, вдруг слабину дадите.

О некоторых товарах из магазина Карни придумал для копов легенду, но если его прижмут, пиши пропало. Сверят серийный номер телевизора «Силверстоун» со списками краденого. Карни впился взглядом в Фредди.

– Никто из вас не разболтал? – спросил Майами Джо. – Ни один?

Молчание. Перчик сунул в рот зубочистку и руку в карман.

– Мы бы знали, если б они знали, – сказал Артур.

– Кому ты об этом рассказывал, Фредди? – спросил Майами Джо.

– Никому не рассказывал, Джо, – ответил Фредди. – А ты? А та девушка из «Терезы», которая дала тебе наводку? Где она?

– Я сплавил ее из города навестить мать. Иначе было нельзя: она живет в Бербанке, эти ниггеры целый день треплют языками.

Майами Джо посмотрел на Карни.

Карни покачал головой. Артур правильно говорит: если бы кто-то проболтался, они сейчас не сидели бы в его кабинете, не вели себя так вежливо. Почти вежливо. Обычно болтают о Карни, а не наоборот, так он считал. И один из пройдох, таскавших к нему в мебельный магазин то золотые наручные часы, то портативный приемник «Зенит», в конце концов добавил имя Карни в подпольный список барыг. Рано или поздно это должно было случиться.

Последний раз столько народу набилось к нему в кабинет в тот нелепый денек, когда он бросил вызов законам физики: как убрать из подвала эту дрянь, раскладной диван. Его припер туда Гейб Ньюман, он арендовал это помещение, пока не смотал удочки. Не иначе как Ньюман просунул оранжевую махину сквозь металлическую решетку в асфальте или сквозь люк в полу кабинета. Если, конечно, он не прибег к телепортации, как в том фильме ужасов «Муха», или к чарам вуду – впрочем, то и другое вряд ли. Но как убрать диван из подвала, не понимал никто – ни сам Карни, ни четверо итальянцев из «Арджента» – они как раз привезли весеннюю партию мебели, и под нее нужно было освободить место. Итальянцы кряхтели и тужились. Диванище не поддавался, не сдвинулся ни на дюйм, не пролез ни в один из лестничных маршей, к каким бы проверенным грузчицким трюкам ни прибегали итальянцы. Даже ругань не принесла облегчения. Время шло, и в конце концов Карни принес пожарный топорик и порубал эту падлу. Все равно модель дрянная и спросом не пользовалась. Но история дивана так и осталась загадкой.

И вот теперь в его кабинете снова собрались люди, того и гляди заметят: кое-что здесь не к месту, а именно сам Карни. Он надеялся, что не придется снова браться за топор.

Сирена приблизилась и проползла мимо них на восток по Сто двадцать пятой. Никто не шелохнулся, пока все не удостоверились, что это не патрульная, а пожарная машина. Вроде крепкие мужики, но чуть дунул ветерок – и они уже затряслись, что их спичечка может погаснуть.

Майами Джо ослабил галстук. Жара. От вентилятора мало толку.

– Я хочу знать вот что, – он вновь обратился к Карни, – сумеешь ли ты сбыть добычу. Пока Фредди не назвал твое имя, я о тебе и не слышал. То ли ты работаешь по мелочи, то ли что, но я ни черта о тебе не знаю.

Чувак был прав, причем больше, чем думал. Потому что Карни не барыга.

Да, часть вещей в магазине краденая. Телевизоры, радиоприемники – когда он ими еще торговал, – изящные современные лампы и мелкая бытовая техника в идеальном состоянии. Он был стеной между миром криминальным и законопослушным, стеной необходимой, поскольку принимал на себя нагрузку. Но когда дело касалось драгоценных камней и металлов, он был скорее посредником. Фредди приходил к нему с товаром, а Карни относил его в Нижний Манхэттен, на Кэнал, к Буксбауму. Тот доставал лупу, весы, оценивал принесенное и давал Карни для Фредди по пятьдесят центов за доллар. С доли Буксбаума Карни имел пять процентов. Благодаря ему ювелиру-еврею не нужно было ходить в Гарлем, чтобы найти клиентов среди цветных, он вообще с ними не пересекался, а Фредди – и прочие местные, приносившие Карни серебро или браслеты, инкрустированные драгоценными камнями, – получали еще одного скупщика, и без гарлемской нервотрепки.

Карни не интересовался дальнейшей участью колец и бус, которые приносил ему брат. Фредди тоже не спрашивал – равно как и сам Карни никогда не спрашивал его, откуда они взялись. Если Фредди верил, что у Карни якобы есть тайные каналы поставок в Нижний Манхэттен и в бриллиантовые кварталы Кэнал-стрит, то и ладно. Если Карни приносил деньги не сразу, а через день, Фредди не возражал. Все-таки они родня. Но эти люди в кабинете не родня Карни и не намерены передавать камушки стоимостью в сотни тысяч долларов неизвестно кому и верить, что «скоро получат» свои пятьдесят центов с доллара. Да и возможности Буксбаума, насколько известно Карни, не настолько велики.

Карни вот уже час ломал голову, как выпутаться из заварухи.

– Я продаю мебель, – наконец произнес он. – Люди заходят с улицы, осматриваются, решают купить где-нибудь в другом месте, это бизнес. И если вы надумаете обратиться к другому, я не приму это на свой счет.

Майами поднял бровь.

Артур хмыкнул.

Перчик смерил Карни взглядом. Настороженно и напряженно подался вперед. Он принял такую позу, точно сидел не на новом пуфике «Хэдли» с великолепной современной набивкой, а на ящике паленого виски в хижине где-то в глуши и к его дому как раз подъехали налоговые агенты. Он не допустит, чтобы Карни сорвался с крючка.

– Он знает, что он в деле.

– Он надежен. Я вам говорил, – подал голос Фредди.

Слишком уж равнодушным был тон Карни. Порой равнодушие ошибочно принимают за уверенность. У себя в магазине он занимался тем, что подталкивал посетителей сделать то, о чем они прежде и не задумывались, – скажем, выложить пару сотен за новый обеденный стол и стулья. Убедить людей поступить иначе, чем им хотелось, – дело совсем другое. Члены шайки явились к нему, чтобы увериться в правильности своих решений. Карни подумал, что впредь надо взять такой подход на заметку – пригодится, когда Элизабет в следующий раз, выслушав очередную его идею, скептически цокнет языком или Мэй потребует еще ложку мороженого. Пока же нужно радоваться, если после этой встречи он останется целым и невредимым.

Медвежатник окончил урок.

– Мы будем помалкивать, – сказал Артур, – подождем, пока все не уляжется. А потом, как и планировали, поделим навар.

Майами Джо не успокоится, пока не убедится, что он никому не должен. Если дележку оттягивать, подельники могут взбунтоваться, но Артур – вор хороший, как ни крути, на него можно положиться, вот и решили, что до понедельника добыча побудет у него. Чинк Монтегю тем временем переключится на другие дела, а косорукие копы примутся за новое расследование.

Четыре дня, если Чинк Монтегю не выйдет на кого-то из них и они не сдадут Карни.

Четыре дня, чтобы Карни придумал, как быть.

– Видите, какой тихий? – сказал Лиланд. – Продавец говорит, в нем один из этих новых компрессоров.

«Вестингауз» повесили за окном гостиной. Карни впервые видел, чтобы у кого-то дома был кондиционер; Лиланд Джонс уверял, что их кондиционер – первый во всем квартале (хотя тесть Карни не стыдился преувеличивать). Они столпились близ пластмассовой решетки прибора, стоящая впереди Элизабет обмахивалась руками. Утром она едва не хлопнулась в обморок от духоты, так что лечение действовало. Мэй чихнула: пот, покрывавший ее тело, остыл. Карни вынужден был признать, что прохлада и впрямь освежает.

Лечение заключалось не только в кондиционере, но и в старой квартире Элизабет. Она выросла в таунхаусе на Страйверс-роу, и визиты к родителям неизменно ее бодрили. В ее комнате на втором этаже окнами в переулок все оставалось таким же, как было при ней. Напротив некогда жил У. К. Хэнди, американский композитор, автор песен в стиле блюз, трубач, корнетист и аранжировщик, и Элизабет любила рассказывать, как наблюдала за «отцом блюза» в его кабинете, – руки его порхали, словно голубки, под мелодии из «Виктролы». Музыкант созерцал владения, видные только ему.

Да и в смысле пейзажа здешние края были лучше надземки с ее нестройной симфонией грохота металла по металлу. На кровати любимое одеяло Элизабет, на дверном косяке отметины – насколько она выросла за год. Карни не питал столь же теплых чувств к квартире, в которой вырос.

Лиланд покрутил ручку настройки, чтобы показать им возможности кондиционера.

– Вам бы тоже не помешало, – заметил он, хотя прекрасно знал, что бюджет зятя не потянет такие расходы.

– Как-нибудь потом, – ответил Карни.

– Их продают и в рассрочку, – не унимался Лиланд.

Элизабет обхватила Карни за пояс. Он взял Мэй за плечо. Вряд ли она что-нибудь поняла из сегодняшних препирательств отца и деда, но явно догадывалась, откуда берется прохлада. Мэй подставила под струю воздуха голый животик и устремила мечтательный взгляд в пустоту.

Несмотря на общество тестя и тещи, Карни нравилось приходить на Страйверс-роу. В детстве он восхищался аккуратными домами из желтого кирпича и белого известняка, островком посреди Гарлема. Если смотреть на этот квартал от Восьмой авеню, то увидишь, что тротуары здесь всегда выметены, водосточные желобы не забиты мусором, переулки между домами – диковинные территории. У какого еще квартала есть собственное название? Как назвали бы старый квартал Карни на Сто двадцать седьмой? Разве что «Улица жуликов». Те, кто вышел в люди, против тех, кто пошел по кривой дорожке. Первые тянулись к лучшему – и неважно, есть оно или нет, – а вторые придумывали, как обхитрить существующую систему. Мир, каким он может быть, против мира, который есть. А может, Карни слишком категоричен. Многие из тех, кто пошел по кривой дорожке, тянутся к лучшему, и многие из тех, кто выбился в люди, придумывают, как обойти закон.

Взять хотя бы тестя Карни. Лиланд Джонс был одним из самых востребованных чернокожих бухгалтеров Гарлема, вел бухгалтерию лучших врачей, адвокатов, политиков, обслуживал все крупные фирмы на Сто двадцать пятой, принадлежащие неграм. Такой всегда поможет выкрутиться. Лиланд хвалился, что знает массу ходов и лазеек, хвалился пухлыми конвертами взяток, которые передавали в салоне клуба «Дюма». Бренди и сигара: заметано. «Пусть это останется между нами», и плевать, кто это сказал, потому что это дешевка. «Я ем ревизии как кукурузные хлопья, – щерился Лиланд. – Ложкой и с молоком». Высокий, с круглым, как лунный диск, лицом, густыми седыми усами и бачками. Дед его был священником, и Лиланду передалась страсть к проповедям, к благочестивым речам с кафедры.

Альма позвала ужинать. Пахло с кухни замечательно, и блюда на красивой посуде выглядели замечательно: большой окорок с бататом и зелеными овощами. Карни усадил Мэй на старый высокий стульчик Элизабет, купленный по каталогу ныне не существующей компании, которую Джонсы очень ценили, судя по тому, с каким восторженным придыханием они произносили ее название. Стульчик скрипел.

Лиланд сел во главе стола, заткнул за ворот рубашки голубую салфетку. Спросил, когда роды.

Разговор позволил Карни вернуться к своей дилемме. Сегодня утром Рыжий спросил, почему он в такую жару закрыл дверь. Но с распахнутой на улицу дверью Карни чувствовал себя беззащитным (не то чтобы незапертая дверь хоть сколько-то защищала). Карни внутренне подбирался всякий раз, как в магазин заходил покупатель. Ни один надолго не задержался – в магазине чересчур душно, хозяин дерганый, неприятно. Застой в делах позволил Карни прокрутить в голове сценарии – наподобие тех, к которым он прибегал в конце каждого месяца, чтобы наскрести денег на арендную плату за следующий месяц: один кухонный гарнитур, три дивана… один гостинный гарнитур «Арджент», пять ламп и ковер…

Сценарии:

Чинк Монтегю устанавливает личности грабителей и мстит им, но до Карни дело не доходит. Фредди убивают.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, в том числе и косвенно причастного к ней Рэя Карни – не дадут же ему сорваться с крючка, даже если он просто барыга? Фредди убивают. «Или всего лишь калечат», – пропищал оптимистический голос в его голове, похожий на голос тети Милли.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, но Карни успевает уехать из города. С семьей? В одиночку? Фредди убивают.

Карни лично идет к Чинку Монтегю и признается бандиту, что понятия не имел о происходящем. Карни так или иначе преподают урок. Фредди убивают. Или всего лишь калечат.

– Что с тобою стряслось?

– А, это меня разок чуточку покалечили.

Карни закрыл магазин на час раньше и прошелся по Риверсайд-драйв, чтобы успокоиться. Эта квартира, та квартира, он не мог сосредоточиться. Его едва не сбил какой-то седан, когда он стоял посередине дороги и глазел наверх. Потом он забрал своих девочек и повез на Сто тридцать девятую.

Альма вернула его к застолью, упомянув Александра Оукса.

– Александра приняли в клуб «Дюма». – Мать Элизабет промокнула краешек губ салфеткой. – Твой отец сказал, что единогласно.

– Так и было, – согласился Лиланд. – Дела у него идут превосходно. Мы давно стараемся залучить к себе молодое поколение.

– Вот и славно, – сказала Элизабет. – Он как раз любит такое.

Они с Александром выросли вместе. Его семья жила по соседству и вращалась в тех же снобистских кругах. Александр учился в католической школе, и Карни в ту пору с ним не был знаком, но Альма за эти годы понарассказала о нем зятю. Член футбольной команды, президент дискуссионного клуба, потом поступил в Говард, где продолжил карабкаться к успеху, к тому, чтобы со временем стать столпом общества – а этого, как известно, добивается один из десяти чернокожих. Диплом юриста позволил ему занять должность прокурора в окружной прокуратуре Манхэттена. Со временем он станет одним из немногих городских судей-негров, гласила подпись под зернистой фотографией в «Амстердам Ньюз». Такой сомнительный тип пойдет и в политику. А поскольку он состоит в «Дюма», ему помогут прочие члены клуба – и сам он, случись нужда, протянет им руку помощи.

Он был гостем на свадьбе Карни и Элизабет. Когда Карни в знак приветствия пожал ему руку, Александр так на него посмотрел, что стало ясно: он все еще любит ее. Такова жизнь, приятель.

– Может статься, Рэймонд, однажды ты тоже вступишь в клуб, – сказала Альма.

– Мам. – Элизабет строго на нее посмотрела. В «Дюма» принимали исключительно тех, чья кожа светлее (или хотя бы не темнее) коричневого бумажного пакета, так что в словах Альмы таился подвох: кожа Карни чересчур темная, его просто не примут в клуб.

– У меня в магазине дел невпроворот, – ответил Карни. – Хотя, судя по рассказам Лиланда, клуб – местечко приятное.

Сборище самодовольных мумий – вот что он думал о членах клуба. Даже если бы кожа его была светлее, его все равно не приняли бы – из-за происхождения. И рода занятий. Его лавчонка мелковата для их братства – им подавай целый универмаг типа «Блумстайна», только с черным владельцем.

Род Джонсов был безупречен. По крайней мере, по их меркам. Дед-проповедник был одним из старейшин Сенека-Виллидж и окормлял вольную негритянскую паству Нижнего Манхэттена. До знакомства с их семейством Карни слыхом не слыхивал о таком уголке Нью-Йорка, но Джонсы легенду хранили. В Сенеке обитала пара сотен человек, в основном цветные, но были и ирландцы – полукровки вечно селятся друг у друга на голове. Свободные землевладельцы, чернокожие мужчины и женщины, обживались в новом городе. Три церкви, две школы, кладбище. Такого в Америке не было больше нигде, говорил мистер Джонс, хотя Карни знал, что это неправда. Он читал в «Негро дайджест» о преуспевающих цветных общинах в старину. Подобные островки были и в Бостоне, и в Филадельфии. Чернокожие ухитряются выжить в самых тягостных обстоятельствах. А если бы было иначе, белые давным-давно их истребили бы.

А потом кому-то в голову пришла мысль разбить в Манхэттене большой парк, оазис в новом многолюдном мегаполисе. Перебрали множество мест – предлагали, отклоняли, вновь рассматривали, – и наконец белые власти выбрали обширный прямоугольный участок в самом сердце острова. Правда, там жили люди, ну да что с того? Цветные обитатели Сенеки владели недвижимостью, имели право голоса и голосовали. Но тщетно. Нью-Йорк захватил эту землю, стер деревню с лица земли, и готово дело. Бывшие ее жители разъехались по разным кварталам, по разным городам, где можно начать сначала, а в городе появился Центральный парк.

Кости найдутся. Если копнуть на детских площадках, лугах и безмолвных рощах, думал Карни, обязательно найдутся кости.

Карни восхищался этой историей. И куда меньше – надменным самодовольством тех, кто ее хранил. Альма из той же породы: поколение за поколением учителя и врачи, дядюшку первым из негров взяли в колледж Лиги плюща, двоюродный брат первым из негров окончил мединститут. Первые в этом, первые в том. Они не стеснялись своей расы, даже в какой-то степени гордились ею – достаточно светлокожие, чтобы сойти за белых, они слишком уж охотно напоминали тебе, что могут сойти за белых. Карни сунул Мэй в ротик ложку детского пюре, взглянул на свою руку и на щеку дочери. Мэй темнокожая, вся в него. Интересно, подумал Карни, жалеет ли Альма по-прежнему, что Мэй уродилась не светленькая, как Элизабет, по-прежнему ли цвет внучкиной кожи внушает ей отвращение? Он видел, как передернуло Альму в больничной палате сразу после родов. Столько труда, а дочь вышла замуж не пойми за кого. Быть может, теща сейчас, глядя на дочкин живот, гадает, чья кровь победит в этот раз?

– Рэй, – позвала Элизабет, заметив, что мысли его далеко. И, с улыбкой приподняв брови, вернула его на землю.

В школе Элизабет не замечала его, даже если он сидел рядом с нею или провожал ее домой в дождь, но он радовался, что теперь она его замечает. Тем вечером в гостях у Стэйси Миллер – она устраивала вечеринку, чтобы собрать денег заплатить за квартиру, – он сказал Элизабет, что они с ней вместе учились в школе, и Элизабет застенчиво извинилась, что не помнит его. Карни тогда уже окончил колледж и допоздна работал в мебельном отделе «Блумстайна». Для него это была первая вечеринка за долгое время. Фредди вечно пытался его куда-нибудь вытащить – в ночной клуб, на посиделки, – но учеба отнимала у Карни слишком много времени (школа Карвер не подготовила его к тяготам Куинз-колледжа), а когда он вышел на работу в универмаг, так уставал, что ничего не хотелось. По вечерам, когда за окном раздавался смех и веселые вопли, он засыпал под радионовости.

Но к вечеринке он на сэкономленные деньги приобрел новый костюм, коричневый в полоску, – шили не на заказ, а сидел как влитой. Фредди привел его к Стэйси и познакомил со всеми. Прежде Карни в гостях стеснялся, общение и разговоры давались ему с трудом, теперь же учеба с работой придали ему уверенности. Потоком его прибило к Элизабет: он встал за ней в очередь в туалет. Кто-то курил там травку. Иди поссы с крыши, предложил ему Фредди. Карни же, как всегда, благоразумно пропустил совет брата мимо ушей – и в тот вечер благодаря этому очутился рядом со своей будущей женой. Многие парни из их параллели, все эти Александры Оуксы с их финтами, были в нее влюблены, но только не Карни. Он был ей настолько не пара, что даже не думал о ней. «Точно!» – сказала Элизабет в тот вечер в очереди в туалет, словно вдруг вспомнила его. Врушка. Они два часа просидели на комковатом диване у пожарной лестницы – квартира битком, деньги собрать удалось, – и он пригласил ее на ужин.

Элизабет уже два месяца работала в турбюро «Черная звезда». Карни нравилось, как серьезно она рассказывает о работе, о важности своих занятий. «Черная звезда» организовывала туристические и деловые поездки для чернокожих путешественников, бронировала гостиницы, либо десегрегированные, либо принадлежащие чернокожим, в Америке и за рубежом, в основном на Карибах, на Кубе и в Пуэрто-Рико. Компания обеспечивала развлечения, советовала банки, портных, рестораны, где к чернокожим относились доброжелательно, распространяла брошюры о том, в каких театрах Нового Орлеана и прочих городов есть места для цветных, а в какие их не пустят на порог.

Америка большая, и местами изъедена гнилью насилия и расовой нетерпимости. Планируете навестить родственников в Джорджии? Вот список безопасных маршрутов в объезд так называемых закатных городов, которые «цветные» должны были покинуть до заката, и территорий, населенных белой беднотой, откуда можно не выбраться живыми, вот список округов и городов, куда лучше не соваться, если жизнь дорога. Лучше остановиться в мотеле «Хэнсон» в пятидесяти милях от города и к пяти часам вечера выехать оттуда, если хотите вернуться домой целым и невредимым. Не юриспруденция, не медицина, как мечтали ее родители, но все-таки дело полезное, важное и практичное. «Я забочусь о безопасности клиентов», – пояснила Элизабет. Карни потянулся через столик и взял ее за руку. Назавтра вечером они пошли в кино, и на следующий вечер тоже.

Карни познакомился с ее родителями. У них оказалось собственное мнение о молодых людях из неблагополучных семей.

– Кем был ваш отец? – поинтересовался Лиланд, хотя знал ответ, но ему было интересно услышать, как выкрутится Карни.

Поденщиком. Сейчас Карни понимал, что, если вдуматься, родители Элизабет были по-своему правы. Раз теперь за ним охотятся гангстеры.

– Кто доест батат? – спросила Альма.

Окорока, разумеется, хватит еще на несколько дней, на то он и окорок, а вот все остальное они почти прикончили. Оставалось лишь несколько долек глазированного батата.

– Ты же вроде любишь батат, – сказал Лиланд Карни. – Точно?

Карни поблагодарил и взял тарелку.

– Кажется, у тебя с ним связана какая-то история? – спросил тесть и украдкой взглянул на Альму.

– Что?

– Рождественская. Как вы с отцом утром в Рождество ели батат.

Карни за эти годы успел кое-что рассказать им о своем детстве. О том, как, когда ему было девять лет, его мать умерла и несколько лет его растила тетя Милли. Как потом возвратился отец, и о всяческих передрягах. Как его покусали крысы, как школьная медсестра выводила ему вшей, как они с отцом зимовали без отопления, как он с воспалением легких очнулся в Гарлемской больнице и не мог сообразить, как он туда попал. Карни рассказывал об этом без тени смущения: почему он должен стыдиться того, что так долго жил один?

Ему было трудно. Другим приходилось хуже.

Карни рассказывал тестю с тещей – за столом, вот как сейчас – все эти истории, потому что они правда, они часть его жизни, а эти люди теперь его свойственники. Слишком поздно он понял, что излишне открыл им душу, обнажил уязвимые места, куда могут воткнуть железный прут. Тестя с тещей его истории развлекали, как водевиль. Да, он действительно им рассказывал, что однажды на Рождество они с отцом проснулись, а из еды в доме одна-единственная рассыпчатая картофелина; они разрезали ее пополам, разложили на две тарелки, изо рта у Карни вился белесый парок, потому что отопление в это морозное утро опять отключили, в полдень отец ушел и вернулся лишь через неделю. Теперь, задним числом, Карни понимал, что истории этой, пожалуй, присуще и величие, и колорит, но, возможно, впредь ему не следует откровенничать с кем бы то ни было о своей прежней жизни. Когда он о ней рассказывал, мистер и миссис Джонс чуть улыбались, порой и смеялись – почему бы и нет, истории, хоть и грустные, но забавные. А может, Карни смешно об этом рассказывал – по крайней мере, так он себе говорил. Все это было давно. Теперь же то, что он получал, рассказывая эти истории, – ощущение гордости оттого, что выжил, – и удовольствие, которое Лиланд и Альма чувствовали, их слушая, мелочь по сравнению с тем, что у него есть. У него есть Элизабет и Мэй, и если бы Карни вздумалось перечесть свои неприятности, нашлись бы и понасущнее того давнего и печального рождественского утра.

Он не попался на эту удочку. Шута сегодня не будет: заболел, не придет. Я понятия не имею, о чем вы, сказал Карни Лиланду и обмолвился, что в подземке видел массу афиш «Порги и Бесс»: Карни знал, что тесть с тещей непременно пустятся в воспоминания о том, как несколько лет назад, когда оперу вновь поставили на Бродвее, один из клиентов Лиланда раздобыл им билеты на премьеру.

– Я устала, – сказала Элизабет. Лечение домом подействовало, пациентка ожила, но время позднее. – Нам пора укладывать Мэй.

Джонсы в кои-то веки удержались от колкостей о пикапе Карни. Он недавно перекрасил кузов в темно-синий цвет. Лиланд с Альмой помахали им с крыльца, обменялись негромкими замечаниями – Карни не слышал, что они говорили, – и вернулись в свой прохладный пузырь.

Ехать было недолго, но Карни успел придумать, как поступить. Два телефонных звонка. Первый в одну из точек Чинка Монтегю, сообщить имя Артура. Второй Артуру – предупредить, что к нему едут гангстеры. Медвежатнику хватит ума убраться из города. Артур сумеет взять добычу из тайника – а может, и нет, Карни на это плевать. Ему безразлично, поделится Артур уловом с прочими членами шайки или нет – уж как они там условились, их дело, Карни тут ни при чем. Если он выдаст грабителей, гангстеры поймут, что Карни с ними не связан; быть может, не тронут и Фредди. Карни, подобно Элизабет, планировал для брата безопасный маршрут. Как в детстве, когда спасал его от тети Милли, чтобы та не отшлепала его расческой. Утро вечера мудренее, за ночь он всё обмозгует до мелочей, а утром решит.

Карни подъехал к дому; Фредди расхаживал туда-сюда по противоположной стороне улицы. Ни Карни, ни Элизабет не ожидали его увидеть – Карни встревожился, а Элизабет обрадовалась.

– Фредди, – сказала Элизабет, – давно не виделись.

– Как делишки, леди? – Фредди обнял невестку и устроил шуточную пантомиму, стараясь не задеть ее огромный живот.

Карни взял на руки Мэй, Фредди чмокнул ее в щеку. Племянница сонно взглянула на него из-под отяжелевших век.

– Только не разбуди ее, – попросил Карни.

Фредди насупился.

– Я же не пугало какое, – ответил он.

– Подожди, я отведу девчонок наверх, – сказал Карни.

Когда дверь закрылась, он обернулся. Фредди исчез. Когда Карни вернулся, брат дожидался его на другой стороне улицы, на крыльце дешевой гостиницы. Там был пожар – какой-то наркоман курил в постели, – и в пустых окнах теплилось зарево углей.

– Я увидел, что у вас свет не горит, и решил подождать.

Фредди окинул взглядом улицу и дрожащей рукой поднес к сигарете «Зиппо».

– Что случилось?

– Артура убили.

Порой в его мыслях являлась дорога за поворотом: ухабистая, извилистая, исхлестанная дождями, окутанная темно-зеленой пеленой джунглей, тянущих к ней когтистые лапы. И тут же распадалась. Перчик слышал, как парни поют:

Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» – позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, – но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.

Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», – говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.

В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики «Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш – их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано – и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.

Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст – в «Кинни» и в таверне «Альказар» – и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.

В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.

В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах – в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело – верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое – просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.

Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех – киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно – вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.