В тур по древним замкам в Германии я поехал… из-за телевизора.

Сидел дома, щелкал по каналам и случайно наткнулся на программу про тайны Аненербе. Ну знаете, все эти истории о мистических тайнах нацистов, секретном оружии Третьего Рейха, летающих тарелках и секретных базах в Антарктиде. Конечно, серьезно к этому нельзя относиться, но посмотреть интересно.

В конце того фильма показали замок Вевельсберг, считавшийся резиденцией Аненербе и лично рейхсфюрера Гиммлера. Вот тут у меня и возникло чувство дежа-вю. На экране показывали коридоры и залы замка, а я словно бы знал, что будет за следующей дверью. Как будто сам там был и видел все своими глазами.

Один зал был круглый, с мраморным полом. В центре зала на полу — круглая мозаика.

— Черное солнце! — сказал я вслух за секунду до того, как это сказал диктор за кадром.

Блин… Почему-то я был уверен, что раньше уже видел это Черное солнце и теперь испытал непреодолимое желание увидеть его еще раз. И как можно быстрее.

Поисковик в интернете уже знал, о чем я его спрошу. «Посетить Вевельсберг» входило в тур по старинным замкам Европы. Заказать-оплатить… Поехали! Вернее — полетели.

Через три дня я достиг своей цели, вдоволь насмотревшись на каменные своды старинных замков и железные доспехи их почивших владельцев. Автобус «Ман» высадил нас на площадке перед древними стенами Вевельсберга.

Замок в реальности выглядел куда симпатичнее, чем в телевизоре или на старинных фото. Но это внешне. Картинки не передавали исходящих от него гнетущих флюидов. И чувство, отправившее меня в путешествие, возникло снова. Меня не покидало ощущение, что здесь действительно творились мрачные дела, и… что я здесь уже был.

Гидом у нас оказался пожилой интеллигентный человек, «русский немец», давно перебравшийся на родину предков. Рассказывал он исключительно компетентно, показал нам музей замка, потом завел в полутемный круглый зал с высокими узкими окнами, торжественно объявил:

— Внимание! Мы находимся в Северной башне замка, в так называемом зале обер-группенфюреров! Иными словами, генералов СС. По различным данным, здесь нацисты проводили особо секретные ритуалы. Обратите внимание на солярный символ на полу, это так называемое Черное солнце…

Он говорил, а для меня его голос словно отдалился, звуча из какого-то далекого далека.

Это не назовешь словами: почудилось, померещилось. Реальность точно сдвинулась, треснула, и сквозь трещину проглянуло нечто неведомое. Гид с увлечением продолжал, но признаюсь, я уже не слушал. Сознание захватила лишь одна навязчивая идея: нужно вернуться сюда одному…

— Ну, а теперь пройдемте дальше! — бодро объявил экскурсовод. Группа послушно потекла за ним. Я тоже двинулся за группой, но по пути сделал вид, что с любопытством разглядываю массивную колонну, чуть приотстал. А так как коридорных изгибов и поворотов здесь оказалось великое множество, то секунд через пять замыкающий группу турист скрылся из вида. И я бросился обратно в «зал обер-группенфюреров», к «Черному солнцу».

Солярный символ на полу — мозаика темного цвета в виде двенадцатиконечной свастики. Я глянул на нее, и вновь меня накрыло тем же потрясающим чувством. Меня буквально тянуло туда, к черному солнцу. Я поддался искушению и шагнул в самый центр мозаичной фигуры.

В первый миг вроде бы ничего и не произошло. Даже успело промелькнуть разочарование. А во второй…

А во второй миг мир перевернулся.

Я ощутил, что каменные стены замка внезапно превратились в призрачные. Они заколыхались, точно легкие занавески под ветром. И меня повело, да так, что не поймешь, вверх или вниз… Где небо, где земля — не разобрать, на мгновенье я очутился словно в невесомости и в странном сумеречном тумане. Это на самом деле было мгновенье, я даже не успел подумать ничего, а в следующий миг уже услышал чей-то негромкий, слегка тревожный голос:

— Павел! Павел…

Нет! Не так звучало. Это мне по инерции почудилось. Теперь мое имя кто-то произносил иначе:

— Пауль! Пауль…

Вроде бы то же самое, но с иной фонетикой и интонацией.

По-немецки?

— Что с тобой, Пауль? Ты меня слышишь? Ты в порядке?

Да, это немецкий язык, совершенно точно. И я его прекрасно понимал. И ответил на нем же:

— Да... Да! — как можно тверже, еще не видя ничего.

И я открыл глаза. Понадобилось усилие, чтобы не вздрогнуть и себя не выдать.

Тот же антураж, что в «зале обер-группенфюреров», только масштаб поменьше. И окон нет, их заменяют круглые электрические плафоны. А так — круглая зала, полумрак, и я стою в центре. И двое мужчин смотрят на меня напряженно, в глазах застыл немой вопрос: «Ну как?!»

Наконец, один, постарше, спросил вслух:

— Зильбер! Ты слышишь нас? Видишь ясно? Как самочувствие?

«Ты», а не «вы» — отметил я мимоходом, но поразило меня другое.

Они обращаются ко мне: Пауль Зильбер. Это ведь по-немецки то же самое, что Павел Серебров по-русски! То есть мои реальные имя и фамилия, но исковерканные на немецкий лад. Похоже я действительно угодил в какой-то хроно-переход или как там это называется. Но почему он активировался именно на мне, ведь я вроде ничего особенного не сделал…

Как бы там ни было, теперь я в другой эпохе, в другой стране и… И в другом обличье.

Это я понял, потому что увидел себя со стороны. В небольшой нише напротив меня было установлено зеркало. И я увидел в нем подростка лет тринадцати-пятнадцати в коротких штанишках и коричневой рубашке с черным галстуком.

Я специально сделал едва заметное движение рукой правой рукой, дабы убедиться, что это действительно я. Отражение послушно повторило мое движение. Сомнений больше не оставалось.

Вот потому-то эти дядьки и обращаются ко мне на «ты»!

Не паниковать! Сейчас это главное. Надо принять ситуацию как данность и отбросить всякие пустые эмоции, отказ поверить в то, что это невозможно. Это уже случилось.

— Зильбер! Ты слышишь нас хорошо? — снова повторил дядька.

— Нормально, — сказал я, чувствуя, что говорю не просто по-немецки, а на явно выраженном берлинском диалекте.

— Точно? — переспросил другой мужчина.

К этому времени я уже успел отметить винтажный вид обоих. Костюмы, галстуки, штиблеты — все, как на довоенных фотографиях. Круглые золоченые очки у старшего — седого мужчины лет пятидесяти. Второй были заметно моложе, по виду ему и тридцати нет. Оба гладко выбриты, аккуратно причесаны и черты лица у всех самые что ни на есть германские. У обоих на лацканах добротных пиджаков — маленькие круглые значки со свастиками.

В этот момент дверь зала резко распахнулась, в зал вошел третий — голубоглазый блондин в черной форме с петлицами СС, и с черепом в кокарде фуражки с высокой тульей. Он небрежно зиганул тем двоим и внимательно посмотрел на меня.

Сомнений больше не оставалось: я в гитлеровской Германии. И я подросток в униформе Гитлерюгенда. А рядом со мной, то есть с Паулем Зильбером, стоят ученые нацисты-оккультисты.

Судя по всему, они только что проводили некий эксперимент, в результате которого в этого Зильбера вселилась личность Павла Сереброва.

Моя личность, черт бы их всех побрал вместе с их опытами!

— Он что-то видел? — громко спросил вошедший. Не дождавшись ответа, обратился ко мне:

— Курсант, ты что-то увидел? Там?

Я отрицательно мотнул головой. Не думаю, что это именно тот результат, на который рассчитывали немцы. Но что отвечать я не знал. И решил, что с такими «хозяевами» стоит вести себя предельно осторожно.

А эсэсовец вдруг схватил меня за грудки правой рукой, а левой начал водить у меня по затылку. Чего это он? Похоже, вообразил себя экстрасенсом. Тоже мне, Кашпировский недоделанный. Никаких чувств его манипуляции во мне не вызвали. Разве что брезгливость.

— Но немного… — протянул я, понимая, что любой наводящий вопрос может меня выдать.

— Что немного? — навострил уши эсэсовец.

— Немного устал, — признался я. — Знаете, как будто тяжесть тащил наверх. Этаж на пятый. Вроде мешка с песком. И так раз пять-шесть. И голова болит, говорить трудно.

Длинная фраза далась не легко. Но я хорошо знал этот язык. Теперь хорошо знал. Думал по-русски, но говорил по-немецки.

Немцы переглянулись.

— Это понятно, — осторожно произнес главный. — Но ничего, скоро отдохнешь. А сейчас все-таки расскажи нам, что ты испытал и увидел. В подробностях. Постарайся ничего не забыть.

— Да тут и забывать-то нечего, — я пожал плечами. — Как будто очутился в таких сумерках, что ли… Темно-серый туман. И чувство легкости. Вроде бы лечу. А лучше сказать, парю в этом сумраке. Как цеппелин.

Я действительно описал свои недавние ощущения именно так, как это сделал бы юноша пятнадцати лет.

Они выслушали меня очень внимательно. Переглянулись.

Я заметил, что они ждали от меня большего, но и то, что услышали, кажется, подтверждало какие-то их мысли. Типа: до цели еще семь верст и все лесом, но путь верный…

— Ну, хорошо, — подытожил старший. — Значит, говоришь, самочувствие в норме?

— Да, только слабость. Даже в сон клонит.

— Это естественно, — успокоительно сказал пожилой и обратился к помощнику:

— Вольфганг, проводите молодого человека в столовую, а потом в спальню. И пусть отдыхает до завтра.

Ага, Вольфганг… По крайней мере, имя одного я теперь знаю.

— Погодите! — вмешался офицер. — Как это до завтра? Доктор Хоффман, я вас не понимаю. Месяц работы и все вот так? Впустую? Что мне прикажете доложить наверх? От нас ждут реальных результатов!

Чем закончился их диалог, я не узнал.

Вольфганг вывел меня из зала, мы прошли коридорами. В одном из них встретили моего ровесника, одетого в то же «наци-милитари», что и я: коричневая юнгштурмовка с шевроном-руной, черные шорты, черный галстук, ремень с латунной пряжкой. Мальчик уже готовился зайти в одну из дверей, когда увидел нас.

Он почтительно вытянулся:

— Здравствуйте, доктор Вебер!

— Здравствуй, Генрих. Чем ты занимался сегодня?

— Работали с доктором Баумайстером.

— Ах вот как! Ну, хорошо.

И мы прошли мимо. Однако Генрих успел улучить момент и чуть заметно подмигнул мне. Я на всякий случай постарался подыграть и ответил тем же, даже сумел улыбнуться уголком рта.

Мы пришли в столовую. Мрачноватая пожилая женщина в белом фартуке поставила на стол большую порцию мясного рагу, зелень, яблочный сок в фарфоровом кувшинчике. Но прежде я отправился мыть руки, подробно рассмотрел в зеркале над раковиной свое новое лицо.

Пауль Зильбер выглядел как стопроцентный ариец. Да, совсем юный, с по-детски мягкими, еще не оформившимися чертами лица. Но обещающими лет через десять твердый облик нордического мачо, воплощение «чистоты германской крови». Светлые волосы, зачесанные на косой пробор. Светло-голубые глаза, тонкие губы, прямой нос.

Вебер пожелал мне хорошего отдыха и ушел.

Я ел с большим аппетитом, присущим молодому растущему организму. При этом продолжал размышлять о своем новом положении.

Итак, я — юноша Пауль Зильбер, прошедший самые придирчивые расовые проверки и отобранный в систему Аненербе. Видимо, как подающий надежды в области паранормальных талантов.

Гитлеровские евгеники явно поставили цель вырастить из одаренных образцов арийской молодежи людей со сверхспособностями. Которые смогут читать мысли, видеть будущее, двигать предметы силой мысли и всё в таком духе.

И наверное, по замыслу мудрецов Третьего рейха, в недалеком будущем этим сверхлюдям надлежит править миром. Что ж, посмотрим…

Насытившись и поблагодарив суровую фрау, я вышел из столовой обратно в коридор.

Подойдя к двери, в которую вошел Генрих, толкнул её. Вошел в комнату.

Спальня. Очень чисто и скромно. Два окна, шкаф, стол, табуретки. Пять идеально застеленных кроватей в ряд с тумбочками в изголовье каждой. На стене — большой плакат. Орел с расправленными крыльями сжимает в когтях олимпийские кольца.

Уже знакомый мне Генрих сидел на второй кровати справа. Он уже переоделся, был в майке и шортах. Обернувшись, он так и просиял:

— О, Пауль! Как ты? Освободился?

— Да, — я направился к кроватям, пытаясь угадать, какая ж из них моя.

Это оказалось не трудно — да здравствует знаменитая немецкая педантичность — на каждой кровати обнаружилась аккуратно прикрепленная деревянная табличка, на которой готическим шрифтом выведены имя и фамилия владельца. Слева направо: Юрген Фризе. Клаус Шпарвассер. Михаэль Кремерс. Генрих Штрайх. И на крайней справа: Пауль Зильбер.

— Ну, что сегодня у вас было? — серые глаза Генриха блеснули искренним любопытством.

— Да ничего особенного, — я расстегнул ремень и начал снимать галстук. И рассказал примерно то же, что и тройке экспериментаторов.

Генрих аж присвистнул:

— И это ты называешь — ничего особенного?!

— А что такого? — я с удовольствием освободился от рубахи. — Это лишь первые шаги. Никаких особых результатов я не почувствовал.

— Так-то оно так, — неуверенно протянул Генрих, — но все-таки, круглый зал, это…

Он не договорил, а я глянул в окно и определил, что на дворе лето, скорее всего уже август. День на исходе, скоро сумерки. Наш дом — вилла, окруженная чем-то вроде сада или парка. Вон виднеются еще какие-то корпуса и что-то похожее на хоздвор.

На тумбочке лежала аккуратно сложенная газета «Фёлькишер Беобахтер». Вот это очень кстати! В передовице статья про немецких атлетов — героях Берлинской Олимпиады.

Я тут же посмотрел на плакат на стене — орел с олимпийскими кольцами. Это же символ Берлинской олимпиады 1936 года. Я посмотрел дату выхода газеты — 21 августа 1936 года.

21 августа? Сегодня утром тоже было 21 августа. Но совсем другого года…

Вот почему-то именно сейчас меня пробрала дрожь. И дело было даже не в том огромном временном промежутке между моим прежним временем и этой новой реальностью. Дело было в осознании, что ничего страшного еще не случилось, но уже близится. Весь ужас Второй Мировой: и немецкие танки под Москвой, и горящий Сталинград, и блокадный Ленинград, и страшные концлагеря. Потом уж, слава богу, красное знамя над Рейхстагом и долгожданный мир, но сколько всего нехорошего перед этим...

Чтобы скрыть свое волнение, я сделал вид, что ищу что-то в тумбочке.

В верхнем ящике обнаружился полезный документ. Удостоверение члена гитлерюгенда Пауля Зильбера. Из него я выяснил, что мой день рождения — 12 июля 1921 года. То есть мне недавно исполнилось пятнадцать. Мелковат, конечно, для пятнадцати. Хотя достаточно жилистый, крепкий и выносливый.

Еще узнал, что я берлинец. В гитлерюгенде состою уже год, перешел по возрасту с юнгфолька, имею отличие за усердность.

В коридоре раздался шум и голоса, в спальню начали подходить остальные курсанты. Все примерно моего возраста.

Я старался вести себя так, словно мы со всеми давно знакомы, старался не брякнуть лишнего. Любой свой косяк я мог бы объяснить усталостью от участия в эксперименте. И пока все вроде бы получалось хорошо.

Незаметно наблюдая за ними, я фиксировал все примечательное в их облике и повадках. Они были и похожи, и одновременно непохожи друг на друга.

Мне приходилось видеть хроники про гитлерюгенд. Там, конечно, все были явно выраженного нордического вида, с правильными чертами лица, прекрасного телосложения. Светловолосые и светлоглазые. Стриженные под аккуратную польку или полубокс. Видно, философия Гитлера-Розенберга исходила из того, что люди только такой внешности и могут обладать сверхспособностями. Сама природа положила на них такой опознавательный знак.

Тут дело обстояло несколько иначе, все были вроде нордического типа, но в чем-то каждый отличался от прочих. Пожалуй, на роль стопроцентного арийца из кино здесь подходил только Юрген — высокий, стройный блондин, пожалуй, несколько астеничный. Клаус, напротив, был невысокий, юркий, бойкий. Михаэль — коренастый, широкоплечий увалень. Генрих — мелковат, видом не тянет даже на четырнадцатилетнего. Я — что-то среднее между ними всеми…

Мне, по сути взрослому человеку с высшим психологическим образованием, нетрудно было повернуть разговоры так, чтобы определить эрудицию, интеллект, общее развитие парней. И я быстро установил, что Клаус, уличный пацан из Моабита, не имея особых знаний, обладает отличной смекалкой. Шутник и балагур. Такие встречаются в каждом коллективе. Баварец Михаэль, бормочущий на жутком диалекте, очень силен, но заметно туповат. Юрген скорее всего лидер в группе — когда он говорил, все затихали и слушали. Генрих скорее всего аутсайдер. Из-за физических данных.

Но кое-что общее в них всех было. Вернее, в нас. Что-то особенное, ради чего всех собрали сюда. В проект «Юнгенкрафт» — это я успел услышать от Клауса и ловко раскрутил его на нужную для меня информацию.

Но перегибать палку не стал, с настырными расспросами не лез. Наоборот, мне было интересно, что они скажут сами, без моего воздействия.

А они дружно заговорили о только-только завершившихся в Берлине Олимпийских играх. Командная победа Германии приводила всех даже не в восторг, а в бешеное упоение: «Дойчланд убер аллес» везде, и в спорте, разумеется! Превосходство арийской расы по всем фронтам! Конечно, огорчал мальчишек успех американского негра Джесси Оуэнса в легкой атлетике.

— Как так?! — возмущался громче всех Клаус Шпарвассер. — Разве так может быть? Да чтобы какой-то негр… Ну ладно бы англичанин или швед, но негр?! Не хочу в это верить. Это судьи! Среди судей полно американцев и евреев. Это они подыгрывали негру!

Тут вдруг сцепились в споре Михаэль с Генрихом. Михаэля огорчало досадное поражение могучего борца Курта Хорнфишера от эстонца Кристиана Палусалу.

— Эстонец — все-таки тоже ариец, — попытался возразить Генрих.

— Да что ты понимаешь, малявка! — Михаэль весь напыжился и раскраснелся. Финнам и эстонцам он отказывал в праве так называться, и вообще почему-то их недолюбливал.

В полемику втянулись прочие, да так, что я стал опасаться: еще чуть-чуть, и подерутся. И из-за разницы в габаритах Генриху мало что светило.

Возбужденный Генрих повернулся ко мне:

— Пауль! Ну скажи ты этому ослу! Разве финны — не арийцы? Они же наши верные друзья!

— Друзья?! У них дурная кровь! — горячился Михаэль.

— Тихо, ребята, что вы расшумелись по пустякам? — внушительно сказал я. — Вы оба правы!

— Как это? — удивился Михаэль.

— А очень просто.

И я веско разъяснил, что исходно финно-угорские племена, конечно, не арийцы. Но…

— Если мы говорим о прибалтах, то немецкие бароны и ландскнехты за семь веков изрядно поправили породу в Ливонии. В их крестьянок за века влилось столько тевтонской, самой чистой арийской крови, что сейчас их можно считать таковыми. Ну, почти.

Генрих просиял:

— Вот! Слышал, пень еловый? Ну, Пауль, как здорово объяснил! Вот голова!

И посмотрел на меня с восхищением. Да и прочие прониклись. И это хорошо — мне необходим авторитет в этой компании.

— Эй! Откуда здесь эта русская свинья!? — услышал я за своей спиной новый голос. Взрослый, твердый и властный.

По спине пробежал холодок. Неужели меня так быстро разоблачили?

Я быстро намотал ремень на правый кулак и повернулся… И понял, что обращались вообще-то не ко мне.

Высокий рыжеватый парень, с повязкой не то дежурного, не то старосты на рукаве, стоял у кровати Генриха Штрайха и буравил его своими маленькими глазками.

На кровати Штрайха лежала книжка с бородатым мужчиной на обложке. Я сразу узнал Льва Толстого. «Анна Каренина» и «Крейцерова соната» под одной обложкой.

— Ты с ума сошел, Штрайх?! — вопил рыжий дылда. — Зачем принес сюда эту русскую свинью?! Ты знаешь, что министерство пропаганды категорически запретило бредни этого сумасшедшего старика?!

— Так точно, господин роттенфюрер! — вытянулся в струнку Штрайх. — Книга мне выдана в библиотеке по личному приказу доктора Штрауса для подготовки доклада об ущербности славянской морали. Также хочу добавить, что произведения Льва Толстого не внесены в списки запрещенных министерством пропаганды.

— Да? — недоверчиво переспросил дылда. — Я обязательно проверю! И какую главную ущербность ты нашел в этом?

Роттенфюрер брезгливо указал на толстый том.

— Все русские бабы — шлюхи! — почти выкрикнул Штрайх. — Они легко поддаются пагубным страстям и не ценят семьи.

— Вот! — поднял указательный палец староста. — Поэтому министерство пропаганды и требует уничтожать подобную гадость, развращающую нравы. Убери немедленно это с моих глаз! В качестве исключения разрешаю хранить ее под матрасом, чтобы это больше никто не видел. Но после доклада немедленно сдать в библиотеку! Ты меня понял?

Закончив со Штрайхом, дылда подошел ко мне и также уставился своими поросячьими глазками. Я теперь обратил внимание, что на его черных погончиках было по одной серебристой полоске. Ефрейтор? Надо запомнить.

— Зильбер, господин Вебер сказал, что ты сегодня хорошенько поработал. Сильно старался. Но быстро устал. Разрешаю тебе завтра утром не бежать на зарядку. И ты получишь на завтрак двойную порцию масла и сладкую булочку. Тебе надо окрепнуть.

Староста потрепал меня по плечу, посмотрел на наручные часы (мне показалось, что он ими очень гордится) повернулся к остальным ребятам и громко крикнул:

— Ну что стоите? Марш на вечернее построение!

Мы вышли из комнаты и построились в коридоре. Староста тем временем водрузил на тумбочку патефон, раскрутил ручку и поставил пластинку. И я услышал голос, знакомый по кадрам хроники.

Гитлер сначала медленно, а потом все быстрее, с завываниями, иногда срываясь на крик, заявлял о единстве немецкой нации, и о себе в роли вождя этой нации.

Ну что ж, с чувством злорадной мстительности подумал я, это мы еще посмотрим! Теперь у вас, паскуды, есть я. Глубоко законспирированный, глубже не бывает, противник. Не разгадаете, хоть наизнанку вывернитесь!

Я ощутил себя Штирлицем на особом положении. Советский разведчик в недрах Аненербе!

И моя задача — не дать этим псевдоученым ни единого шанса хоть на какой-то результат. Завести их дрянную возню в тупик. А там, глядишь, и вовсе разнести это паучье гнездо, чтобы и духу его не было!

Однако не будем забегать сильно вперед. Цели ясны, но я ведь толком еще и не осмотрелся здесь. Надо вжиться в текущую реальность. Вот задача номер один.

Завывания фюрера закончились овацией в огромном зале с прекрасной акустикой и выкриками «Хайль гитлер». Курсанты к патефонному воплю присоединились и дружно зиганули. Староста остановил патефон, бережно спрятал пластинку в конверт и сказал:

— Марш все умываться и отбой!

Я взял из тумбочки мыло, щетку, коробочку с зубным порошком, прихватил полотенце и пошел за остальными в отделанную белым кафелем «умывалку». Там было шесть раковин и четыре очка за дощатыми дверцами.

Староста зашел в спальню, убедился, что все лежат в кроватях, и выключил свет.

За день все порядком устали, поэтому вырубились почти мгновенно. Я же не мог заснуть довольно долго. Лежал с закрытыми глазами, думал, планировал. Нелегал во враждебном окружении, но не должен ничем себя выдать. От меня может зависеть, как повернется судьба мира. Я не могу позволить себе ошибиться…

Но, честно говоря, пока еще была у меня надежда, что утром все вернется. Что как фильме «День сурка» завтра я проснусь в уютном номере отеля от стука в дверь, и экскурсовод поторопит меня занять свое место в автобусе, чтобы ехать в Вевельсберг…

Кстати, перед сном я всего себя ощупал. Так вроде нормально все, обычный пятнадцатилетний пацан без патологий. Только вот отлить очень захотелось.

Я сел, нащупал голыми ногами тапки, встал и двинулся к двери. И чуть не заорал от неожиданности.

На крайней койке, которая стояла у стены... Вернее не НА койке, а НАД койкой, примерно в метре над матрасом, висел прямо в воздухе человек.

Это был Юрген. Тот самый высокий блондин. Он висел горизонтально, укрытый синим казенным одеялом, и слегка похрапывал…

Левитация!

Так я познакомился с первой сверхспособностью одного из курсантов. Не терпелось познакомиться и с прочими. И, конечно же, поскорей бы узнать и свою собственную.

«Дня сурка» не получилось.

Утром тот же роттефюрер объявил «Подъем», мы по-армейски резво встали, заправились, построились.

Как освобожденный от зарядки, я решил пока пошарить в своей тумбочке более внимательно. Может получиться узнать еще что-нибудь о себе. У меня ведь должна быть родня, родители. Где-то должен быть и дом. И лучше бы держаться от него подальше. По крайней мере пока.

Верхний ящик я обследовал еще вчера. Там лежали мыло, щетка, порошок, записная книжка в клеенчатой обложке, где хранилось удостоверение Гитлерюгенда. В нижнем, который побольше, нашлась еще одна щетка, уже для ботинок, вакса для них же, какая-то книжка. На обложке рыцарь в сияющих доспехах с чашей в руке.

И еще обнаружился непонятный сверток, аккуратно завернутый в газету. Развернув ее, я нашел внутри письма, три штуки. Все от одного адресата, подписанные «Танте Магда».

Вспомнил, что так звали тетю Магду из Ростока. Я бегло прочитал послания. постепенно вспоминая все больше и больше информации о себе.

Итак, я — сирота. Отец умер от ран, полученных на фронте под Седаном. Мать пропала без вести. У меня есть брат и сестра. Тетя Магда взяла детей пропавшей без вести сестры из жалости. Живет тяжело, но очень надеется на фюрера.

В одном из конвертов нашлось фото. Полноватая тетка у кирхи, рядом мальчик, похожий на меня, и красивая девочка в белом. Вот и вся семья.

Тетя Магда просила, чтобы я учился хорошо и не бедокурил. Боялась, что меня отчислят и вернут обратно. Она еще помнит послевоенный голод. Еще один голодный рот в семье в ее планы не входит. Она и так сделала для детей непутевой сестры слишком много.

Спасибо, тетушка, премного вам благодарен. Я упаковал письма обратно, но адрес на всякий случай запомнил. Город Росток, Линденштрассе 15.

Записную книжку просмотреть не успел, запыхавшиеся ребята стали возвращаться с зарядки. Быстро переодевались, умывались и уже собрались идти на завтрак, как в комнату вошел Вебер.

— Смирно! — крикнул Клаус и все мы вытянулись перед ним в струнку.

— Вольно, — улыбнулся Вебер. — После занятий всем собраться в Багряном зале! Будет важное сообщение!

Завтракали все под впечатлением от этих слов. Видимо, это было важным событием.

Генриха особенно разбирало, он прям ерзал на стуле. Чувствовалось, что так и хочет спросить, кто что думает на эту тему, но не решается. В самом деле, пустое любопытство. Скоро все само выяснится.

А сладкая булочка, полученная мной в качестве бонуса, действительно оказалась очень вкусной.

Занятия проходили в небольшой комнате со столами в два ряда.

Над доской висел портрет Гитлера в коричневом френче. На подоконнике стоял одинокий кактус. Я сидел за одним столом с Генрихом, реттенфюрер тоже присутствовал, сидел сзади за отдельным столом.

Признаться, занятий я немного побаивался. Я же не знал, что на них было раньше. А вдруг что-то задали на дом? Вот как вызовут к доске, а мне и сказать нечего. Но у меня была заготовлена отговорка. «Вчера доктор Хоффман…мы с ним занимались… в круглой комнате… я плохо помню, что было вчера»… Должно прокатить.

Однако никаких домашних заданий не было. И вообще занятия были странные.

В комнату с доской (по привычке я назвал комнату классом) вошла молодая рослая фрау в сером костюме и в пилотке. Она поприветствовала нас и разрешила сесть. У нее была папка с картинками животных. Фрау по одной доставала картинки и показывала нам. Мы записывали в тетрадки их названия. «Кошка, собака, свинья, бегемот»… Ручки были перьевые, их надо было окунать в чернила, и я с непривычки наделал клякс.

— А это что за зверь? — спросила фрау и показала нам картинку, не перевернув ее изображением к нам.

Мы все промолчали. Я и представления не имел, что там за зверь может быть. Фрау нахмурилась и перевернула картинку. Корова.

Генрих рядом тихонько заскулил:

— Я знал… Я ведь почти видел… Корова, да, корова…

А фрау Хелен повторила опыт. Барсук, бегемот, лев…

— А это кто? Не вижу ваших рук, — фрау строго смотрела на нас.

Роттефюрер с задней парты не выдержал и хохотнул. Фрау тут же посмотрела на него:

— Петер Аксельбаум, я вижу, вы готовы ответить на этот вопрос.

Роттефюрер встал:

— Конечно, фрау Штрикер. Это жираф. Легкотня!

И он снисходительно посмотрел на нас.

— Молодец, Петер, — сказала фрау, переворачивая картинку. На ней жираф тянул свою шею к зеленым веткам на верхушке дерева. — Видите, дети. Петер упорно занимался и теперь легко справляется с этим заданием. Вы сможете так же. Садись, Петер.

Я посмотрел на Петера. Значит роттефюрер — Аксельбаум. Возможно даже, выпускник. Уже проходил этот курс. Но как он так легко угадал картинку. Или они может заранее договорились с фрау? А фрау звали Штрикер. Хелен Штрикер.

Мой сосед по парте опять застонал и схватился за голову. И я с удивлением увидел нижнюю строчку в его тетрадке. «Жира…». Он что, тоже угадал?

Когда фрау перешла на птиц, и показала картонку, Генрих вдруг поднял руку:

— Это орел, фрау Штрикер, — сказал он.

Фрау заглянула в рисунок, еще не показывая его нам.

— А какой именно орел?

Генрих прикрыл глаза и громко сказал:

— Белоголовый!

Картинка была перевернута. Действительно, белоголовый красавец сидел на скале и смотрел куда-то вдаль. Очень красивая птица.

— Хорошо, Генрих, — улыбнулась фрау, делая пометку в своем журнале. — Очень хорошо! Продолжим.

Мы продолжали записывать. Генрих угадал еще два раза.

Клаус тоже попробовал, но дважды ошибся.

На перемене я сразу подошел к Генриху и спросил:

— Как у тебя это получается? Ты увидел сквозь картон? Увидел мысли фрау Штрикер? Или заглянул в будущее?

Последнюю фразу я сказал с некоторой долей надежды. Там, в прошлой жизни со мной случалось такое. На футболе я точно знал, забьют пенальти или нет. Садясь в автобус, знал, войдет ли контроллер. Когда звонил телефон, всегда знал, кто это, не глядя на определитель номера. Особенно, если звонила женщина. Коллеги на работе посмеивались и называли меня «экстрасексом».

— Нет, — мотнул голой Генрих, — я словно вижу их в движении. Корова пасется, орел летит. Но очень четко вижу.

— Тебе просто повезло, — громко сказал подошедший Клаус и щелкнул Генриха пальцем по носу. И тут же схлопотал по шее от роттефюрера, внимательно за всем наблюдавшим.

— Когда научишься угадывать так же, как Генрих, тогда и будешь говорить о везении, Шпарвассер, — назидательно сказал староста.

Клаус покраснел и сжал кулаки. Видно, этот гопник не привык сносить обиды. Но быстро опомнился и побрел по коридору.

На следующем уроке мы обсуждали прошедшую Олимпиаду в Берлине. Доклад зачитывал Юрген Фризе. Он прикрепил к доске портреты двух мужчин. Как оказалось, боксеры Вилли Кайзер и Херберт Рунге. Легковес и тяжеловес, олимпийские чемпионы в боксе. С них начал, ими и закончил.

— Тридцать три золотых медали завоевали наши спортсмены! — в каком-то восторженном упоении почти кричал Фризе. — И по главным видам спорта! Тем, которые подчеркивают боевой дух арийцев! Золотая медаль в стрельбе! Все медали в конном спорте. Мы же потомки рыцарей, бивших неполноценных дикарей, сидя в седлах закованных в броню коней! А в королеве спорта — легкой атлетике — тоже главные дисциплины наши: метание молота, копья и толкание ядра. А также золото в личном многоборье и победа в тяжелой атлетике! И главное — в боксе. О чем это говорит?! Самый тяжелый боксер — наш! Но и тот, кто мал и легок — силен боевым духом! Тоже наш!

— А футбол?! — поднял руку Кремерс, встал и добавил безапелляционно. — Футбол — главный спорт!

— Наши победы еще впереди, — решительно заявил Юрген. — В этот раз нам просто не повезло. Но в финале встретились Австрия с Италией! Австрийцы — те же немцы, а итальянцы — наши верные друзья. Хайль дуче!

Все вскочили с мест и подняли руки в нацистском приветствии вслед за Юргеном. Мне пришлось тоже, иначе никак.

— А как же этот негр Оуэнс? — снова спросил туповатый Кремерс. — Он побил всех в беге.

— Пойми Михаэль, — мягко сказал Юрген. — Олимпиада — слепок этносов в условиях борьбы. Мы сильны в конном спорте, стрельбе, метании копья и в боксе. Негры — в беге. Они привыкли бегать, убегать со своих чертовых хлопковых плантаций. Вот и получилось. Но верь моему слову, даже с четырьмя медалями белые в Штатах вряд ли сядут с этим чемпионом за один стол.

Третий час занятий был и вовсе странным.

В класс вошел бритый монах в странном одеянии. Он неторопливо разжег какие-то благовония в принесенной чаше, запалил ароматические палочки, сел прямо на пол в позе лотоса и затянул свое «Омммм». По команде роттефюрера мыпоследовали его примеру.

Сидеть в позе лотоса с подвернутыми ногами было не очень удобно, а терпкий запах чадящих масел тревожил ноздри. Я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть. Но сдержался и скоро почувствовал, что мне очень легко и свободно.

Я не чувствовал ни рук, ни ног, мне казалось, что я лечу.

Я открыл глаза. Подо мной проплывали в каком-то тумане снега, льды и горы. Это был Тибет и самая загадочная гора в мире.

«Загадочная и непокоренная, почти идеальная пирамида, — услышал я чей-то голос. — Ее высота ровно 6638 метров. Но гора растет, и когда сильная рука установит на ней шпиль с флагом, и он зареет на высоте четырех шестерок, случится чудо».

Солнце быстро побежало по горизонту, причудливые тени и трещины на горе сливались в странный рисунок. Свастика! Точно! Две глубоки трещины и тени слились в единую свастику на грани огромной пирамиды.

«Когда избранный смертный войдет в воды мертвого озера, потом живого озера, — продолжал нараспев говорить голос, — тогда откроются недра Кайласа и случится чудо, которого все так ждут»…

И я четко увидел, как в горе действительно открывается проход в пещеру, из которой исходит сияние. Я хотел заглянуть в него и всем своим существом устремился вниз, к нему, к этому сиянию, но…

— Он заснул! Ха-ха- ха! Он точно спит!

Я открыл глаза. Клаус Шпарвассер стоял над лежащим на полу Михаэлем, указывал на него пальцем и громко ржал. А Михаэль безмятежно причмокивал губами и, кажется, даже похрапывал.

Монах встал, молча собрал свои вещички и вышел вон. А роттефюрер подошел к Шпарвассеру и отвесил ему очередную оплеуху. Не сильно, но обидно.

— Я убью тебя! Я убью тебя, сука — услышал я истерический вопль Шпарвассера.

Что? Сейчас будет драка?

Я посмотрел на Клауса, ожидая, что вот сейчас он кинется с кулаками на Аксельбаума, который был выше него на две головы, но… Кулаки у Клауса были сжаты, но также крепко были сжаты и его губы. А я продолжал слышать его истеричный крик:

— Ты мне еще сапоги будешь лизать, тыловая крыса! Ты еще услышишь про Шпарвассера и будешь умолять его о пощаде, рыжая свинья!

Мы переглянулись с Генрихом. Почему-то мне показалось, что он тоже слышал истеричный голос, грозящий нашему роттенфюреру самими страшными карами.

— Хватит пялиться, будите этого соню и марш в Багряный зал, — тоном, не терпящим возражения, скомандовал роттенфюрер. Мы с Генрихом кинулись поднимать спящего с пола. Он долго не хотел просыпаться.

Багряный зал оказался комнатой, отделанной красным мрамором, чья фактура была до странности похожа на сырую говядину. Не знаю, что за эстет додумался до такого.

Посреди зала стоял длинный стол заседаний в виде буквы Т. Нам разрешили за него сесть и велели ждать.

Несколько мужчин, включая доктора Вебера, озабоченно суетились: забегали, выбегали, шелестели какими-то бумагами. Ясно было, что ждут кого-то важного.

Внезапно Клаус наклонился к самому моему уху:

— Говорят, сам Зиверс должен приехать…

Вольфрам Зиверс! Генеральный секретарь Аненербе! Конечно, я слышал о нем. И даже видел по телевизору в той же программе про Аненербе. Первое лицо в организации! Идеолог! Его повесили в сорок шестом как нацистского преступника.

Также почти беззвучно я прошептал Клаусу:

— А ты откуда знаешь, что он приедет?

Клаус лишь сделал таинственное лицо в ответ.

Тут в зал вбежал доктор Вебер:

— Молодые люди, поприветствуем нашего гостя!

Мы немедленно вскочили со своих мест и вытянулись по стойке смирно.

В зал вошел заносчивого вида мужчина несколько экзотической внешности: с аккуратно подстриженной бородкой и усами, вытянутыми горизонтально и закрученными на концах в острые стрелки. Точно, это он и есть, Зиверс!

Я его узнал по усам и бороде. Только он был очень молодой, лет тридцати — не больше.

За ним ввалилась свита, среди которой были и мои вчерашние знакомцы. В том числе и тот молодой в черной форме. Фуражку он нес в руке, но все равно выпрямил правую руку в нацистском приветствии.

Мы тут же зиганули и заорали «Хайль Гитлер». Зиверс оглянулся, посмотрел на своего спутника приветливо, но, как мне показалось, несколько снисходительно.

Снова повернулся к нам, заговорил:

— Здравствуйте, здравствуйте… Так это и есть тот самый «Юнгекрафт», наша надежда, наше будущее?

— Совершенно верно, — в полупоклоне ответил директор школы, тот самый, которого я увидел первым там, в круглой комнате.

— Прекрасно, доктор Хоффман, прекрасно, — кивнул Зиверс. — Ну что ж, рад познакомиться… Вид у всех бравый. Прошу всех садиться!

И сам вальяжно уселся на председательское место.

Я, наконец, рассмотрел всех наших преподавателей, сидевших рядом с директором Хоффманом.

Ну, доктора Вебера я уже знал. Фрау Штрикер тоже. С краю сидел грузный мужчина, похожий на медведя Балу из «Маугли». Еще один был похож на плешивую крысу.

Все они внимательно смотрели на гостя, а он молча оглядывал нас. Словно прощупывал взглядом. Как будто норовил проникнуть в голову каждого.

На мне ненадолго задержался. Я взгляда не отвел и, напротив, попытался мысленно просканировать его. И сделал вывод: в сверхвозможности человека он верит пылко, и отчаянно хочет считать, что у него самого эти способности есть… Однако, не совсем уверен в этом. И отсюда надменность, маскирующая сомнения и перепады настроения.

— Так вот, молодые люди, — заговорил он, — я внимательно прочитал все отчеты ваших руководителей. Вижу, что вы в полной мере готовы к экзаменам, которые ждут вас в сентябре. Но перед этим я хотел бы лично убедиться в ваших особых способностях. Сначала обратимся к теории. Кто из вас скажет, что такое место силы?

Все наши сразу подняли руки, я поспешил сделать то же самое, хотя понятия не имел, о чем идет речь.

Зиверс указал рукой на Юргена. Тот вскочил и громко сообщил:

— Рейхсминистр Гиммлер на основе многолетних научных исследований лично выдвинул теорию, что поверхность земли пронизывают некие энергетические линии, по которым течёт энергия. На пересечении этих энергетических линий образуются места силы, где не всегда соблюдаются общепринятые физические законы. Арийская раса, как высшая из рас, сосредоточением воли и знаний может управлять этими силами, этой практически неисчерпаемой энергией.

— Браво, юноша, все верно, — кивнул Зиверс. — И хочу вас заверить, гениальная теория рейхсминистра находит свое подтверждение на практике. Наши славные предки умели определять эти места и строили там крепости и города. Кенигсберг, Нюрнберг, Мюнхен… Не буду все перечислять. И, конечно, есть такое место в Берлине. Объявляю, что наши исследования выходят на новый уровень. Я знаю, вы сами того давно ждали, и вот… Сегодня вам предстоит найти место силы! Вот и посмотрим, действительно у вас есть способности, о которых прожужжали мне все уши ваши учителя, или… Или вы зря едите хлеб с маслом в тепличных условиях, когда ваши сверстники работают на полях Германии и приносят реальную пользу немецким крестьянам. Будем считать это первым серьезным экзаменом. Господа курсанты….

Мы разом встали.

— Не смею вас задерживать. Отправляйтесь выполнять задание!

Роттенфюрер вывел нас из зала, построил и провел к раздевалке у выхода из особняка. Там в стене было окошко, из которого завхоз выдал каждому из нас по ножу в черных ножнах.

Мы повесили их на ремни и вышли на улицу.

Что говорится, с корабля — на бал. Не успел прибыть, и вот тебе — испытание. Перед дверями особняка стоял автобус с будкой без окон. Мы загрузились и сразу поехали. Судя по времени поездки, мы выехали куда-то в предместье. Староста Аксельбаум ехал с нами в кузове, трясся на ухабах на жесткой лавке, поглядывал и иногда посмеивался. Успокаивал:

— Не бойтесь. Только самый последний осел не может пройти этого испытания.

А я все равно нервничал. Ведь они чему-то здесь учились все это время. Может, их конкретно учили искать эти самые места силы. А я? Вдруг не получится.

Привезли нас куда-то в лес. Но не совсем дремучий, тут и там виднелись тропки, словно люди здесь часто бывали. Аксельбаум выдал нам по небольшому флажку на тонком древке. Мне достался флаг зеленого цвета.

— Вы должны найти место силы и воткнуть там свой флаг, — сказал староста. — И желательно, как можно быстрее. От этого зависит, допустят ли вас до настоящего дела. Можете идти толпой, можете по одиночке. Но важно, кто сделает это быстрее, кто воткнет свой флаг первым. Что стоите? Марш-марш! — и он указал направление движения.

Признаться, как действовать в этой ситуации, я еще не решил. Хотел было предложить держаться всем вместе, но тут от группы откололся Юрген. Он вдруг остановился на пересечении троп, к чему-то прислушался и вдруг резко двинулся вправо. За ним сразу поспешил Михаэль.

— Ерунда! Туда надо! — почти скомандовал Клаус Шпарвайсер и двинулся по главной тропе. Мы с Генрихом переглянулись и последовали за ним. Но Клаус после резкого поворота вдруг резко прибавил ходу, почти побежал по тропе и в скором времени совсем скрылся из виду.

Мы остались с Генрихом одни. Признаться, я этому даже обрадовался. Парень мне этот нравился.

— Как думаешь, где может быть это место силы? — спросил он почему-то шепотом.

— Кто ж его знает? — пожал я плечами. — Знать бы, что это вообще за место. Пойдем пока прямо.

— Как ты думаешь, этот экзамен, это все серьезно? — спросил Генрих.

— Наверное, — пожал я плечами. — Но ты слышал, что сказал староста. Задание легкое, что их группа это место нашла. Значит и мы найдем.

— Но они что-то чувствовали. А я сейчас не чувствую ничего.

За разговором тропа привела нас к озеру. Чудному лесному озеру и тоже вполне обитаемому. Недалеко от берега виднелись лодки с праздно одетыми людьми. Бюргеры отдыхали. А я осмотрелся и… сразу его почувствовал. Нет, я сначала увидел это место — вершину холма над озером, а только потом почувствовал.

— Оно там! — указал я на вершину холма.

— Ты уверен? — тихо спросил Генрих.

— Абсолютно! И лучше бы туда добраться на лодке. Сэкономим много времени. Ты грести умеешь?

Генрих мотнул головой.

— Я и плаваю-то, если честно — не очень.

— Эх ты, а еще Генрих.

Совершенно свободная лодка и даже с веслами нашлась шагах в ста, причаленная к густым кустикам на берегу. Не иначе, как влюбленная парочка решила уединиться в них от посторонних глаз, вот и присмотрели укромное местечко. Ладно, могут не торопиться, лодка им все равно сейчас ни к чему.

Мы нашли веревку, которой лодка была привязана, и забрались в нее. Я сел на весла, умело развернул лодку и погреб в сторону холма. Минут через десять мы ткнулись носом в противоположный берег и покинули судно. Как более опытный, я спрятал весла в кустах, вдруг как обратно грести придется.

— А теперь вверх, — скомандовал я. — И побыстрее, если хотим быть первыми.

Главное, что я действительно что-то чувствовал там, наверху. Там что-то было, что-то сильное. Туда тянуло. Хотя крутой склон дался нам отнюдь не легко. Но мысль, что вот сейчас мы будем первыми, заставляла забыть об усталости и напрягать все силы.

Но первыми мы не стали. Когда мы поднялись на вершину, около большой каменной чаши лежал на травке и жвал соломинку Юрген Фризе. Они мирно беседовали с нашим роттефюрером, древко желтого флага было воткнуто в землю у самой чаши, из которой медленно вытекала вода. Аксельбаум нас тоже заметил, встал, достал из кармана часы — луковицу, посмотрел на время.

— Неплохо, неплохо, — сказал он. — Где остальные?

Мы, оба совершенно запыхавшиеся одновременно пожали плечами.

— Давайте, ставьте свои флажки, — кивнул в сторону чаши роттефюрер.

Тут я понял, что значит место силы. Да, внизу оно чувствовалось, а тут… Как же словами передать? Ну вроде рядом — трансформаторная будка, и в ней гудит. Но если в настоящую будку сунешь руку, то без руки и останешься. А тут…

— Вы лица-то ополосните с устатку, — посоветовал Юрген.

— Едва я опустил руку в чашу, как усталость словно рукой сняло. Видимо, тот же эффект почувствовал и Генрих. Мы умывались, чувствуя необычайную легкость, и смеялись. Да, нам было легко и весело.

— Кто из вас первым почувствовал зов силы? — спросил роттенфюрер, доставая из кармана блокнот.

— Мы оба! Одновременно! — ответил я за обоих.

Все это было как-то странно. Это задание. То нас держали в школе с категорическим запретом даже подходить к воротам, и вот пинком под зад — в Берлин. В одиночку, без всякого сопровождения. Нам выдали деньги на карманные расходы, транспорт, питание. Очень умеренно, не пошикуешь. По полтора марки на лицо.

Возвращение в школу не позже двадцати ноль-ноль. Опоздавший лишался ужина. Из Берлина можно было доехать на пригородном поезде или автобусе. Но до станции было больше пяти километров, до остановки автобуса — два, но автобус ходил очень редко. Компаний предписывалось не создавать, каждый должен был действовать строго сам по себе. И в полицию не попадать ни в коем случае! Делать что угодно, врать, убегать, но Лингард особо предупредил, что попадание в полицейский участок автоматически означало исключение из школы.

— Всем все понятно? Вперед!

В Берлин нас отвозил сазу после завтрака школьный автобус с водителем герром Пфайфером. Он ездил всегда в старом френче с медалькой «За храбрость» на груди, высаживал нас на Потсдам-плац и тут же уезжал.

Признаться, первый выход, то есть — выезд в город меня просто восхитил. Ну вот и сбылась моя мечта. Своими глазами увидеть Берлин! И не разрушенный войной, а довоенный. Столицу страны, поднявшейся с колен. Где люди, пережившие позор поражения, голод, криминальный беспредел, ужасную, невиданную инфляцию и коррупцию вдруг обнаружили, что можно жить по-другому. Богато и весело. И гордиться собой. Потому что из каждого утюга тебе кричат, что ты по праву рождения — лучший. Ты — немец, ариец! А все остальные — говно! А особо евреи. Евреи — вообще не люди!

Впрочем, насчет утюгов я погорячился. Электрических утюгов еще не было. Даже у нас в школе в хозблоке утюги были чугунные, их разогревали на печах. И еще я никак не мог поверить, как эти люди с виду вполне нормальные и вовсе не кровожадные, слушающие легкую музыку из своих радиоточек, в скором времени обратятся в зверей, в кровожадных хищников. В убийц, насильников и грабителей. Хотя… музыка из радиоточек очень часто прерывалась бравурными маршами и не менее бравурными речами нацистских вождей. Особо часто слышался голос доктора Геббельса. Может, все дело в радио?

Первый день я потратил на знакомство с совершенно незнакомым мне огромным городом. Стал более или менее ориентироваться. Сознавал, что есть минимальный риск напороться на родню или знакомых Зильбера, которых отродясь не видел. Но это вряд ли…

Теперь про последнее предупреждение про полицию. Одинокий подросток на улице в Берлине один — это уже подозрительно. Особо — в урочное время. Он должен либо идти — ехать в школу, либо из нее возвращаться. Но сейчас — каникулы. Подросток должен быть в трудовом или спортивном лагере, и в городе ему делать нечего. Если только он… не занят делом. Словив на себе настороженный взгляд кондуктора трамвая, при первой же пересадке я стянул в проходном дворе какое-то ведро с кистью и рулоном нацистских плакатов. Ездить со всем этим, конечно, не очень удобно, зато вопросов нет. Подросток из Гитлерюгенда занят делом — едет клеить нацистские плакаты. Один кондуктор со значком-свастикой на лацкане пиджака похвалил и даже разрешил проехать в трамвае бесплатно.

Маршрут я пока выбрал… кладбищенский. От кладбища до кладбища. Ходил между склепами, прислушивался к своим чувствам. Кладбищенские работники на меня смотрели подозрительно. Ну правильно, где это я собирался здесь плакат наклеить? Также я выбирался из трамвая, когда видел старинные особняки, надеясь, что там-то точно какая-нибудь потусторонняя херь должна быть. Но… Ничего. Даже ни намека! Последним вечерним автобусом я поехал «домой», едва успев на рейс. Всю дорогу стоял на задней площадке, хотя ноги от усталости гудели. Вместе со мной ехали Юрген и Михаэль, по их лицам я понял, что они тоже ничего не нашли.

Доложив о прибытии роттефюреру, я тут же сел на лавку у спортивной площадки и так сидел, ног под собой не чуял. Обидно было, что ничего не нашел. Да и все остальные тоже вернулись с пустыми руками. А Клаус к тому же прибыл в порванной рубахе. Рассказал, что заехал в какой-то пригород, и его там чуть не избила местная гопота. Едва сбежал.

Вечером после ужина нас снова собрали в Багряном зале для отчета. Никто ничем не мог похвастаться, но руководство не сильно огорчилось, велело продолжать.

Заснули мы в тот вечер сразу и спали, как убитые. А назавтра отправились вновь в Берлин. Генрих в автобусе сел рядом, я заметил, что он совсем не весел.

— Ну что, может, попробуем сегодня вместе? — шепотом предложил я.

Генрих испуганно замотал головой:

— Что ты, нельзя! Выгонят за обман! Велено по одиночке…

Ну велено, так велено. Все равно прокатались без толку. И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра тоже результатов не было ни у кого. Только я заметил, что Юрген в этот день с нами не поехал.

— Он с утра в библиотеке, — тихонько шепнул мне Генрих. — Доктор Хоффман ему разрешил.

Библиотека? А вот это интересно. Я уже понимал, что моя система поисков подвела. Нет ничего потустороннего на кладбищах и в старинных склепах. Должно быть, а нет. Только мертвые люди. И в особняках старинных ничего не было. Хотя на третий день я точно что-то такое почувствовал, исходящее из особняка на Кайзерштрассе. Но особняк был окружен кованой оградой, а у ворот стояло два эсэсовца с автоматами.

По возвращению я радостно доложил про это доктору Хоффману и назвал точный адрес. Он усмехнулся и сказал: «Забудь. И лучше к этому дому близко не подходи». И глазами указал на большой герб Аненербе, висевший у него на стене.

— Слушай, кажется что-то такое есть в Бернау, — сказал тихо Генрих, когда мы тем же вечером чистили зубы перед отбоем.

— Что именно?

— Не знаю точно.

— А ты откуда узнал?

— Клаус с Юргеном переговаривались. Юрген — коренной берлинец. Он город знает, как свои пять пальцев. Он порылся в библиотеке и чего-то нашел. Он упомянул городок Бернау. А Клаус — ушлый, сразу ухватился. У него язык подвешен. Он там уже побывал и чего-то нарыл. Там точно что-то есть.

— Это ты сам их услышал. Или опять «голоса»?

— Голоса, — кивнул Генрих. — Они еще что-то про старую оперу говорили. Что там точно есть, но туда лучше не соваться — опасно. Там бродит неуспокоенный дух старого еврея. Арийцу с ним лучше не встречаться.

— Слушай, а вот про евреев… — вспомнил я. — Я вот столько по городу ездил. Нет табличек про евреев. А ведь должны быть.

— Так на Олимпиаду их сняли. Не переживай, скоро опять повесят, — сказал Генрих убедительно. — Так как насчет Бернау?

Ехать неизвестно куда по подсказке, полученной таким сомнительным путем, мне не хотелось, но Генрих вдруг попросил.

— Пауль, пожалуйста. Давай туда съездим. Не вместе, порознь, просто встретимся на вокзале. Просто посмотрим, и все. Понимаешь, мне нужно найти хоть что-то. Очень нужно.

— Ну не знаю, надо карту посмотреть.

— У меня есть карта. Не думай, не украл, мне подарили одну в таксопарке, я помогал мыть машину.

— Зачем?

— Ну, решил, что таксисты все знают. Познакомился с одним, сказал, что нам дали задание на лето собирать старинные легенды… Попался добрый дядечка, он катал меня, рассказывал, что я на его сына похож.

Ну разве что на сына…

Проснулся я только утром от уже ставшего привычным крика Аксельбаума «Подъем!» Не знаю даже, буду я этому еще радоваться так, как сегодня? Этот «Подъем» избавил меня от очередной попытки бестелесных тварей затеять со мной переговоры. И главное, эта русскоязычная тварь знала, кто я на самом деле, и я был ей очень интересен. Ну ладно, сон и сон. Хорошо, что у меня нет привычки разговаривать во сне. А то бы точно спалился.

Итак, подъем. Можно сказать, что я проснулся героем, по крайней мере на уровне нашей школы. Я еще хлопал спросонья глазами, а ребята во главе с нашим ефрейтором устроили мне овацию. Прям реально, с аплодисментами. А потом еще каждый подошел и пожал мне руку.

— Ты молодец, — сказал Юрген. — У тебя уникальный дар. Я вычислил по старинным хроникам, что место силы в Бернау. А ты смог его почувствовать. Молодец!

Когда мне протянул ладошку Генрих, я вопросительно посмотрел ему в глаза и тихонько шепнул:

— Может, озвучим полную версию?

Генрих только мотнул головой и сказал нарочито громко:

— Поздравляю, Пауль, наша школа может тобой гордиться.

Однако, героем я ходил не долго. Не знаю, кому, что и как докладывал доктор Хоффман, но на следующее утро в школу приехало несколько дорогих длинных машин. Прибыл господин Зиверс с какими-то высокими чинами из СС. И я уже мысленно представлял себе картину, где мне в торжественной обстановке в Багряном зале вручают… Ну не знаю, премию какую-то, крест железный с мечами и дубовыми листьями, или с чем там еще? Погоны хотя бы лейтенантские. В старом советском фильме «Щит и меч» советский разведчик начинал с простого водителя в гараже, а за короткое время дослужился до высоких чинов в СС, крал секретнейшие документы и таким образом здорово нагадил нацистам. Чем я хуже?

Но нет. Нам в приказном порядке приказали про все это забыть. Про рощу в лесу, про сам лес, про всю эту операцию. Более того, вдруг вспомнилась та ночная история «один за всех». Когда Михаэль нас в коридоре всех об стену шмякнул. То, что это станет известно начальству, я не сомневался. В отряде кто-то явно «стучит». Себя и Генриха я исключил, Михаэля по понятным причинам тоже. Оставались двое…

Меня, да и остальных участников инцидента вызывали в класс, где проводились занятия. Там за столом сидели двое в форме СС. Очень серьезные. Долго расспрашивали, как все было. Трижды заставили повторить все с подробностями. Потом нас отпустили на занятия по строевой подготовке, а Михаэля увозили на три дня. Потом, правда, вернули. Вернулся он совсем молчаливый. Так что в «казарме» нашей атмосфера была не очень.

Мне же в качестве премии за обнаружение места силы достался… медосмотр.

Была какая-то надежда на начало учебного года. Нас же должны были отправить в школу. Там можно было нащупать какие-то связи, но…

Учить нас стали здесь же, в усадьбе. Учителя приезжали из города. Математика, физика, химия, немецкая литература, язык и история. После обеда с нами занимались по «особой программе» прям до ужина. Развивали наш дар. Почти без перерыва.

Это время было насыщено экспериментами, которые кураторы, похоже, разрабатывали по ходу дела, «методом тыка». Однажды с утра до вечера работали с картами Зенера, до помутнения в мозгах.

И если утром результаты еще подавали надежду, то ближе к ужину превратились почти в нулевые — все очумели от усталости и уже мало что соображали. А Генрих однажды и вовсе упал в обморок.

— Кажется, перестарались, — философски заметил Хоффман. — Что ж, бывает. Ребятам нужно отдохнуть.

Нам объявили выходной. И обещали отвести развлечься.

Спал я этой ночью совсем плохо. Снова снились эти призраки из кривой рощи. Теперь они были настойчивы. И они грозились, что мне от них не скрыться. Проснулся я совершенно разбитый, и голова болела. Рядом зашелся в кашле Генрих. Неужели подхватили вирус?

Во время утренней пробежки я с удивлением увидел у главного корпуса «Хорьх» Лингарда. Странно, обычно он приезжал в школу только к обеду. С чего это он в такую рань приперся?

И скоро стало ясно, почему именно.

Когда мы одевались, чтобы идти на завтрак, Генрих вдруг опустился на табуретку и заговорил чужим голосом… Голосами.

«Нет, нет, это совершенно невозможно… Если не справились взрослые, что вы хотите от детей… Вы знаете такое слово, как приказ… Они же дети… Прекратите демагогию, сам рейсфюрер… Но зачем же всех… Один не справится… Вы даже не представляете, с чем мы столкнулись» …

Смотреть на Генриха, бормочущего чужими голосами обрывки чьего-то спора, было жутковато. И я уже догадывался, о чем этот спор, и что за этим последует. От тяжелых предчувствий за завтраком мне кусок в горло не лез, я выпил лишь кофе. К большой радости Михаэля, доевшего мою порцию. Вот уж кого ничего не берет! Можно только позавидовать.

Предчувствия меня не обманули. На пути в учебный корпус нас встретил Лингард. Он был в привычной форме и в черном кожаном плаще. За его спиной маячил какой-то младший офицер с кубарями шарфюрера. Новый адъютант?

— Приветствую вас, господа курсанты, — сказал он. — Сегодня занятия отменяются. Сегодня будет кое-что поинтереснее. Все в автобус! Зильбер и Штрайх, в мою машину.

В «Хорьхе» ехать было, конечно, куда комфортнее, нежели в автобусе.

Лингард приобнял нас с Генрихом за плечи, рассказывал что-то веселое, всем своим видом изображая бодрость, но я-то чувствовал, как дрожит его рука.

Его адъютант, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем подхихикивал, но смотрел через зеркальце заднего вида то на меня, то на Генриха. Взгляд у него был цепкий, колючий.

Водитель особо не гнал, за нами ехал тот же автобус с водителем Пфайфером. И я знал, куда мы ехали. Мы проехали мимо вокзала в Бернау, свернули на север, и машина затряслась на ухабах грунтовки.

Интересно, а как они до поляны добираться собрались? — подумал я. — Через чащу и на танке не проехать…

— Послушай, Пауль, — вдруг сменил тон Лингард, когда машина уже въехала на лесную дорогу. — А почему ты скрыл, что с тобой в лесу был курсант Штрайх?

Как-то неожиданно прозвучало. Я бросил быстрый взгляд на Генриха, тот отвел глаза. Понятно…

— Курсант Штрайх попросил меня об этом, — ответил я. — Нам было запрещено искать место силы группой. Вот и…

— Только поэтому?

Я кивнул.

— Глупые правила, — скривился Лингард. — Какая разница, группой, по одиночке. Главное — результат. Курсант Штрайх реально помог тебе найти место силы?

— Да, без него бы я не справился.

— Ну, хорошо, — смилостивился Лингард. — Если так, то хорошо… Кажется, приехали.

Мы вышли из машины. Я посмотрел в сторону леса.

Ну, в общем-то как я и предполагал. В чаще появилась просека. Судя по спилам деревьев — совсем свежая.

Видимо от этого, сила, исходящая от Кривой рощи, здесь была явно мощнее, чем в прошлый раз. Особо это отразилось на Генрихе, его буквально затряс мандраж, так что Лингарду пришлось прикрикнуть:

— Штрайх! Что с тобой, черт возьми? Уж не со страху ли трясешься?!

— Нет, герр Лингард. Нет… Сейчас все будет в норме, я справлюсь…

Тем временем подъехал наш школьный автобус и еще грузовик, из которого начали выпрыгивать эсэсовцы с карабинами. Карабины-то здесь зачем?

Наши ребята вышли из автобуса, по команде Аксельбаума сразу построились. Впрочем, чего там строиться, всего три курсанта. Лингард кивнул нам с Генрихом, и мы поспешно заняли свои места в строю.

Идти к Кривой роще по просеке было не так страшно, как пробираться по чаще. Но на поляне перед рощей и у меня холодок по спине пробежал. И хотя я чувствовал себя увереннее, чем в прошлый раз, но от рощи тянуло такой же угрозой. Те фантомы уже словно чуяли меня, а заодно и спутников. Словно уже нечто незримое, но сильное и даже властное соединяло нас.

— Ну вот, — сказал Лингард, встав перед нами. — Мы, господа курсанты, на Ведьминой поляне! Курсант Фризе, я ведь верно говорю? Вы же изучали этот вопрос в своих умных библиотеках?

— Так точно, герр штурмбанфюрер! — тут же ответил Юрген. — В средневековых хрониках и в протоколах следствия по делу ведьм из Бернау упоминается поляна перед Кривой рощей, на которой ведьмы устраивали свои шабаши.

— Так это она! — кивнул Лингард и указал на изогнутые деревья. — А это и есть Кривая роща или Чертов лес.

А что, Чертов лес — тоже очень подходящее название. Исковерканные стволы деревьев и безобразно-плешивая поляна яснее ясного говорили о сущности места.

Вновь было возникла пауза, но вот Лингард спохватился. Он сначала посмотрел на свою притихшую охрану, обряженную в такие же черные мундиры, на их карабины. Потом жестом поманил меня, велев стать рядом, и громко спросил:

— Так. Кто-то что-то чувствует?

Все сразу подняли руки.

Лингард усмехнулся.

— Еще бы! Ну, кто хочет отличиться? Всего-то и надо, что отнести туда это…

Лингард забрался рукой в карман плаща и вытащил грамоту, свернутую в рулон. С нее свисала красная печать, на которой я разглядел свастику.

— Ну, я жду добровольца, — снова пригласил Лингард.

А вот тут возникла заминка. Отличиться хотели все, идти в лес — никто. И только Генрих… Мне было видно, как ему тяжело, как трудно поднять руку.

«Нет, не надо, не делай этого, — мысленно приказывал я ему. — Это много сильнее тебя»!

Но, видно, Генрих очень не хотел домой. И он вызвался добровольцем.

— Хорошо, Штрайх! Ступай туда, — указал Лингард в сторону рощи и вручил ему свиток.

Боевой приказ. Как в армии. Ослушаться нельзя. Я видел, как в глазах Генриха мелькнуло отчаяние. Но запнувшись на миг, он все же пошел. Тут-то я и увидел со стороны то, что вчера пережил лично.

Генрих сделал несколько шагов по едва видной тропе, и кривые деревья словно потянулись к нему ветвями. Он вдруг дернулся так, как будто его ударило током. А затем его сотрясла конвульсия, снизу доверху, все тело крутануло, изогнуло так, что я мгновенно понял, почему окрестные деревья такие изувеченные.

Парнишка вдруг закинул голову назад так, что не увидел бы — не поверил. Он завыл, как волк, ввысь вырвался-взлетел протяжно-звериный вой.

Все стояли, с ужасом глядя на происходящее. И Лингард, похоже, тоже обалдел. Растерялся. Не растерялся только я. И сам бросился за Генрихом.

Вокруг мгновенно потемнело.

Сам не знаю, когда и как вокруг меня образовалось голубоватое, искристое сияние. Даже не зрением, а неким внутренним взором, который мгновенно включился, я уловил призрачную мразь, которая только и ждет жертву. Но я не жертва! Я — боец!

Я взмахнул рукой, от купола мгновенно отделился искрящийся шар и врезался в мразь, отбросив ее назад.

Но темнота вокруг сгущалась, я заозирался по сторонам, совершенно потерявшись в темном пространстве. И стал разбрасывать искрящиеся шары, как осветительные ракеты.

И заметил Генриха.

Он стоял перед вкопанным в землю древним идолом маленький, одинокий, слабый. Над ним нависало что-то огромное и темное. Но… Оно не угрожало. Оно его словно рассматривало, изучало.

Раздумывать я не стал, схватил Генриха за шиворот и поволок, еще не будучи уверенным, что тащу в правильном направлении. И что у меня хватит сил дотащить его и добраться самому.

Но все же удалось! Грань леса и поляны обозначилась как грань миров, нормального, привычного обычным людям и темного, потустороннего. Только что меня обступали привидения, злые и голодные — и вот уже поляна, а сзади просека в обычном лесу с нормальными деревьями.

От сильного рывка оба мы, я и Генрих, повалились на траву. Я совершенно обессилел.

Вот почему они назвали это — «место силы». Помимо прочего оно отнимало силы. Мне почудилось, будто я провел боксерский поединок минимум в восемь раундов.

Над нами склонился Лингард:

— Эй Вы как? Давайте, вставайте, вставайте!

— Пытаемся, — пробурчал я.

— Грамота! Ты передал грамоту?! — крикнул Лингард Генриху.

Тот не отвечал. Генрих был в полной отключке. Я даже не был уверен, жив ли он. Но свитка в его руках больше не было.

— Помогите же им, — прикрикнул Лингард на свою охрану.

Те засуетились довольно бестолково, карабины им только мешали. Но все-таки я с их помощью встал, а вот Генрих не смог. Но он дышал и даже хлопал глазами. Поднять-то его подняли, но на ногах парень не держался, был в прострации. Видно, темные призраки зашли в него слишком глубоко, буквально отравив его. Он смотрел бессмысленно, изо рта текла слюна.

— Ч-черт! — выругался Лингард. — Ну, что стоите, тащите его к автобусу! Надеюсь, по пути отойдет.

Это уже — остальной группе, притихшей и испуганной. Мы вчетвером подхватили Генриха за руки, за ноги и потащили. Около автобуса мы положили его в траву.

Я заметил, как водитель Пфайфер высунулся из своего автобуса и перекрестился.

А Генрих вроде бы пришел в себя, открыл глаза, пробормотал:

— О-о… Где я?!

— Все нормально, Генрих! Все нормально, — ободряюще сказал я. — Мы в Бернау. Все кончилось. Сейчас домой поедем!

— Ох… Пауль! Это… Это было нечто, я не могу передать. Ужас… Это ужас…

Лингард цыкнул на него, и Генрих притих.

— Что стоите? — прикрикнул офицер уже на нас, указывая на Генриха — грузите это!

Он так и сказал — «это»…

Домой доехали без происшествий, но Генрих в себя так окончательно и не пришел. Он лежал на заднем сидении автобуса, слабо стонал и вдруг начал бредить. Его буквально корежило от судорог. И он как-то «потяжелел».

Когда приехали, нам с трудом удалось усадить его. Лицо его странным образом изменилось от какой-то звериной гримасы.

А лицо Лингарда тоже было недовольным и злым. Я чувствовал, что парнишку ему ничуть не жаль. Но жаль «ценный материал», каковым мы все и были в его людоедских представлениях.

Едва приехали, он заглянул к нам в салон, посмотрел на Генриха и тут же бросился докладывать куда-то.

Через минуту явились встревоженный Хоффман и двое крепких, спортивного вида молодцов в белых халатах. Я их видел впервые.

— Штрайх! — Хоффман нагнулся к безвольно сидящему на полу Генриху. — Что с тобой, мой мальчик?

Генрих не отвечал, лицо его продолжали искажать гримасы. Доктор достал что-то из кармана, дал Генриху вдохнуть из какого-то флакона. Генрих резко дернулся и открыл глаза.

— Штрайх, ты меня слышишь? Что ты чувствуешь? — быстро спросил Хоффман.

— Не знаю, доктор, — Генрих вяло замотал головой. — Не знаю. Я не могу это объяснить… Я не могу вспомнить. То есть, как будто и могу… Но как подумаю, что надо вспоминать, так страх охватывает. И холод, — он показал пальцем в середину груди. — Вот тут. Холод, как будто сейчас насмерть замерзну…

Хоффман выпрямился.

— Да, — произнес он задумчиво. — Что ж, без этого не обходится…

И обратился к санитарам:

— Отведите его пока в изолятор, дайте успокоительное. Лучше всего ему сейчас заснуть.

Те, так не промолвив ни слова, забрались в автобус, спустили Генриха на землю, увели, точнее — унесли.

Хоффман повернулся ко мне:

— Ты как, Зильбер?

— Я в порядке.

— Сможешь рассказать о произошедшем?

— Конечно.

— Докладывай.

Я рассказал все в подробностях, ничего не упустив. Хоффман выслушал внимательно, подумал.

— Что ж, благодарю за рассказ. Вполне информативно… Хорошо! Сейчас иди отдыхай, завтра еще потолкуем. Потом повернулся к группе:

— Всем — муть руки и на обед. Обо всем произошедшем — молчок!

И прижал палец к губам.

В спальне никто не вспоминал о произошедшем. О Генрихе никто и слова не сказал. Табу. На пустую кровать мы старались не смотреть. И все как-то притихли.

Михаэль после той ночной разборки вообще молчал и держался особняком. Юрген с Клаусом вполголоса говорили о каких-то пустяках. А я, пользуясь разрешением от роттенфюрера, сразу завалился спать, и, хотя уснул не сразу, чувствовал, как восстанавливаюсь после убойных энергозатрат. И проспал весь оставшийся день. И меня не разбудили.

Генрих в школе больше не появился. И когда я пошел в медчасть его проведать, фрау фельдшер сказала, что его увезли.

— Куда?

— Да кто ж тебе скажет?

Я зашел к доктору Веберу. Тот сидел над каким-то древним свитком, изучал его с помощью лупы.

— Я про Генриха. Меня не пустили. Сказали, что увезли. Он так и не пришел в себя? — спросил я.

— Увы. Нечто вроде реактивного психоза. Нет, это все поправимо. Все пройдет со временем. Но…

Вебер развел руками:

— Но из Юнгенербе его, конечно, спишут. Слабоват оказался. Не выдержал перегрузок в ходе испытаний.

Тут я улыбнулся — мысленно перевел название на русский.

Просто доктор назвал нашу школу старым названием «Юнгенербе». Понятно, что сначала нашу школу назвали по аналогии с взрослым «Аненербе», но получалось… наследие юных. А какое у юных бывает наследие? Смешно.

А вот Генриха жалко. Кажется, мы с ним подружились. И я его обязательно найду. Если… если он жив.

— Скажи, правда ли, что ты вчера спас Генриха Штрайха? Вытащил его из очень опасного места? — спросил доктор.

— Да, так получилось.

Доктор хотел что-то добавить, но передумал и махнул рукой.

Прошла неделя.

По-прежнему все старательно не вспоминали Генриха. Будто и не было его. И будто не было пустой койки, с которой уже сняли табличку с именем. А она стояла, эта безымянная койка, рядом с моей. И память мою никто не отменял.

Что дальше? Я как-то завел разговор об этом с Клаусом, и он ответил сразу, словно ждал вопроса:

— А что дальше? Да ничего! Думаю, нового кого-то подселят. Отбор же идет постоянно. Мы же — авангард нации! Помнишь, что Зиверс сказал? Так что скоро новенького подселят, а то и новеньких. Так что не волнуйся.

— Да я и не волнуюсь.

Соврал я. Волновало меня, кого еще приведут в нашу группу.

С Генрихом я мог поговорить по душам, с остальными у меня как-то общение не складывалось. Трое оставшихся в группе мне точно не союзники. Все — нацисты до мозга костей. Это единственное, что у них было общим. Нациста можно использовать, как орудие, но не как союзника.

Клаус как в воду глядел.

Нас собрали в Багряном зале и объявили:

— В ваших рядах пополнение! И придется немного потесниться. Прибудут двое новобранцев. Завтра познакомитесь.

Вечером в комнату внесли еще одну кровать. Стало теснее. А на следующий день в особняк привези двух новых ребят.

Конечно, мы глазели на них с любопытством. Оба по внешности и по всем физическим данным были стопроцентные арийцы.

Первого представили с помпой: «Активист Гитлерюгенда из Лейпцига Феликс Шульц. Отличился в выявлении коммунистических шпионов». Он уже был одет в коричневую рубашку с повязкой на рукаве, с черным галстуком. И шорты у него были из замшевой кожи.

Второй — просто Лотар Гейнеке из Берлина в дешевеньких брючках и в простой брезентовой куртке. Как потом выяснилось, этот никакого отношения к Гитлерюгенду не имел. Но его соседом по дому оказался один из «индукторов» Аненербе, почуявший особую одаренность парнишки. И того привлекли с вердиктом: «ладно, посмотрим, что получится».

Феликс сразу занял новую койку у окна и повесил в изголовье портрет Гитлера. А Лотар теперь оказался моим соседом вместо Генриха. Парень мне понравился, но не сказать, чтобы мы сразу подружились. Хотя отношения сложились ровные.

Спокойный, совершенно ненавязчивый юноша. Идеальный сосед.

Правда, я сразу же уловил внутреннюю напряженность новичка, некую глубинную тайну. Словно он что-то скрывал от всех.

Да, конечно — скелеты в шкафу есть у каждого из нас. И у каждого из нас был определенный дар. Но у Лотара я почувствовал его как-то особенно.

Кому-то в верхах пришла в голову мысль укрепить нашу идейную подготовку. Вдобавок к политинформациям снова ввели обязательные политические уроки.

Несколько первых провели преподаватели: Хоффман, Баумайстер, Вебер и фрау Штрикер. Потом это дело переложили на нас самих. Потому приходилось читать газеты, слушать радио и готовить доклады.

Чувствовалось, что несмотря на хвастливые завывания о «великой Германии», мудрости фюрера, превосходстве арийской расы и удачно проведенной олимпиаде, в руководстве страны тревожатся. Массы неспокойны. Газеты твердят об «агентуре Коминтерна», которой пронизаны рабочие кварталы больших городов типа Берлина, Гамбурга, Мюнхена. О том, что граждане Рейха должны быть бдительны, неустанно искать и разоблачать внутренних врагов.

И курсанты, выступая друг перед другом, говорили это с пафосом, особо нажимая на то, что мы и есть будущий авангард этой идеи и никакой враг от нас не скроется! Понятно, что внешне каждый из них усердно показывал верность идеям национал-социализма. Но я-то видел глубже, видел каждого из них.

Видел я, что Михаэль и Феликс — упертые и твердолобые юные нацисты, и вырастут из них упыри, которым самое место в могилах с осиновыми колами вместо крестов.

У обоих дар — ударная сила. Пока без мозгов. Поэтому силой своей они управляли крайне неумело. Как Михаэль тогда в коридоре. Хотел вдарить одному обидчику, а досталось всем.

Впрочем, если быть точнее, мысли Михаэля большей частью были не о национал-социализме, а о еде. В детстве он сильно голодал, и теперь не наедался, хотя ему в столовой всегда накладывали больше каши и гарнира. В своем голоде он винил коммунистов и евреев. Евреев даже больше. В причинах не разбирался, так ему сказали, значит, так оно и есть.

Феликс — из семьи упертых нацистов. Отец начинал штурмовиком, дослужился до фельдфебеля, в стычках с коммунистами сделал карьеру. Теперь он какой-то чинуша в СС. Гитлера боготворит в буквальном смысле. Запретил жене ходить в церковь, вместо этого всей семьей ходили на партийные собрания.

Феликс уже убивал. Случайно, но все-таки убивал. Он с отцом и его соратниками участвовал в одном из первых еврейских погромов. Тогда они еще не были законны. Взрослые пошли громить ювелирный магазин, а Феликс с дружком забрались в бакалейную лавку. На шум явился хозяин — крупный мужчина в спортивной куртке. Он застал погромщиков на месте преступления, схватил приятеля Феликса за шиворот и стал громко звать полицию. И тогда Феликс ударил его сзади доской по голове. В доске были гвозди. И они как-то очень легко вошли в голову этого большого еврея. А Феликс с дружком убежали. А через день этого еврея хоронили. И Феликс понял, что убил. Но не раскаялся, а даже наоборот — хотел убивать еще.

Клаус — совсем другой. Ловкий, умный, смекалистый парнишка, но раздолбай и пройдоха. Уличная шпана из Маобита. Сирота. Повезло с даром, взяли на полный пансион — он и рад. Случилось так, что очутился здесь, будет служить Рейху. А повернись жизнь иначе — служил бы другим. Носке, Эберту, Гинденбургу… Беспринципный карьерист. Такой… может пригодиться.

А вот Юрген и Лотар по-прежнему оставались для меня загадкой.

Во-первых, Юрген точно не был сиротой. И с происхождением Юргена было что-то темное, непонятное. Мне в библиотеке как-то попалась книга, которую он раньше брал почитать. В табельном листке была его фамилия. Но написано было «Юрген фон Фризе». Правда, это «фон» было густо зачеркнуто. Так он из бывших баронов? И на свидание к нему приезжала дама в темной вуали на большой черной машине с охраной. А порой наоборот прикатывал потрепанный мужичок на старом велосипеде. Юрген ходил на свидания к обоим, но с этих встреч возвращался какой-то нервный и злой. Вот этот постоянный нервяк и злость не позволяли читать его мысли.

А вот Лотар… Лотар в первый же день, как прибыл в пансион, поставил блок на чтение своих мыслей. Он умел это делать. И даже тихонько прощупал меня. Поняв, что я тоже не готов делиться своими тайными помыслами, попытки прекратил.

Вот и ладно, решил я, пока живем, а дальше видно будет.

Видно стало через пару дней, когда пришла моя очередь готовить патриотический доклад.

Мне досталась тема «Тевтонский орден — светоч в кромешной тьме варварства».

Я дисциплинированно прибыл в библиотеку, а надо отметить — в особняке она была довольно обширна, особенно по части культов и мистики. Набрал книг по этой теме. И случайно увлекся монографией английского чернокнижника Бекона о сути чародейства.

Интереснейшая оказалась книга, я так и просидел за ней до позднего вечера, пока фрау Штрикер меня не выгнала и не закрыла читальную комнату. Она куда-то очень торопилась. Едва удалось выпросить у нее фигурку конного рыцаря с черным крестом на плаще.

Утром я решил наверстать упущенное на уроке алгебры.

Быстро выполнить задание — решить пару задач, на которые у меня обычно уходило минут десять, а за оставшееся время составить краткий доклад по книге «Истинные Крестоносцы». Но вдруг вместо алгебры нам объявили контрольную по геометрии. С геометрией у меня было плохо. Едва за урок с заданием управился. В общем, толком подготовить доклад я не успел. И когда урок истории начался…

Я вышел к доске, посмотрел в лица моих однокашников, на профессора Хоффмана, усевшегося на заднюю парту и… Неожиданно понял, что могу убедить их всех, что успел подготовить доклад… просто убедить!

Мне приходилось бывать в Прибалтике, осматривать сохранившиеся рыцарские замки, откуда немецкие бароны и несли этот «светоч» огнем и мечом. Так что тема была мне знакома. Едва озвучив тему доклада, я кратко рассказал, как прибывшие на суровые балтийские берега рыцари без страха и упрека несли культуру диким славянам и финно-уграм.

Выдав все, что знал по теме, я поставил на стол фигурку рыцаря в доспехах с черным крестом на щите и мысленно приказал всем в классе «самим увидеть, как это было».

Не могу сказать точно, на какой эффект я рассчитывал, но эффект меня самого поразил.

Все в классе безотрывно смотрели на фигурку рыцаря. И даже доктор Хоффман, решивший специально послушать мой доклад, пялился на всадника через свои толстые линзы в золотой оправе.

Я осторожно отошел к окну, потом к двери. Никто даже и головы в мою сторону не повернул. Все смотрели только на рыцаря. И только…

Лотар. Он сидел на своей задней парте рядом с Феликсом, смотрел на меня вполне осмысленно и криво улыбался.

— Пошалить со своим даром решил? — спросил он.

— Ну… если честно, доклад не успел подготовить, — откровенно признался я.

— Смело, но рисково, — сказал Лотар и указал на Хофманна. — Этот мог и не повестись. У него ведь хорошие способности к гипнозу, не замечал? Но сейчас, видно, расслабился, не ожидал от тебя такого.

Лотар взял со стола карандаш, макнул его тупой конец в чернила и подрисовал Феликсу усики, как у Гитлера. А сам карандаш вставил меж пальцев активиста. Тот и ухом не повел, все так же пялился на фигурку тевтона на столе.

— Сука нацистская, — сказал он брезгливо. — Урод, недоносок.

— Ты не любишь нацистов? — спросил я осторожно.

— Такие же, как этот, убил моего отца, — щелкнул пальцем по носу Феликса Лотар.

— За что?

— Ни за что. Он даже не был коммунистом. Отец был докером и вышел на забастовку. На них натравили штурмовиков с дубинками и цепями. Отцу попали цепью в висок. Он умер. Мать требовала наказать убийц. Обратилась в суд. А ее за это забрали в лагерь. Ты знаешь, что такое лагерь?

Вот это я знал. По фильмам.

«Судьба человека»: «Извините, герр комендант, я и после второго стакана не привык закусывать».

А Лотар вдруг как-то подался ко мне, словно увидел в моих глазах тот отрывок из фильма с Бондарчуком.

— Это откуда?

— Как-нибудь расскажу, — пообещал я, поняв, что я нашел здесь если не друга, то союзника. Конечно, если это не какая-нибудь очередная проверка. Или провокация.

Я посмотрел на рожу Феликса с косой челкой и чернильными усами и понял, что нет, не проверка.

— Кстати, а ты что умеешь кроме художеств? — спросил я, с трудом подавляя смех. Вид Шульца с нарисованными усами был просто уморительный.

— Как-нибудь покажу, — пообещал Лотар.

Я подошел к Лотару и протянул ему руку. И он мне крепко ее пожал.

Перед звонком я встал к доске и резким движением схватил фигурку рыцаря и спрятал ее под стол.

Группа начала очухиваться.

Первым снял очки и начал их смущенно протирать доктор Хоффман. Тут Лотар вдруг громко крикнул: «Браво! Это лучший доклад, что я слышал!» и начал громко хлопать. Хоффман нацепил дужки очков на уши и тоже хлопнул пару раз не очень уверенно. Остальные к аплодисментам присоединились.

Я скромно раскланялся и Лотару подмигнул.

Следующий политический доклад готовил Феликс Шульц. В политподготовке он был дока — сразу видно. Видимо, поднатаскался в своем Лейпциге. И особо — по части чистоты крови.

Доску он украсил плакатами с изображением евреев в черных пальто и в шляпах, с пейсами. Морды у евреев были противные, с огромными крючковатыми носами. Тут же были плакаты со сравнительными изображениями представителей разных рас. От нордических арийцев до вышеуказанных евреев. Евреи были чернявые, носатые, мерзкие.

Шульц очень обстоятельно объяснил нам, какой страшный вред уже нанесли Германии евреи. Упор сделал на итоги Первой мировой войны. В итоге так распалился, что сам стал похож на Гитлера во время произнесения речей, с такой же мимикой и жестикуляцией:

— Ни один вражеский сапог не стоял на немецкой земле, когда жиды уже продали Германию! — сжимал кулачки Феликс. — Наши же солдаты удерживали позиции во Франции, на Балканах, в России. Вся хлебная Украина была в наших руках! И до победы оставалось всего пара решительных шагов. И тут евреи продали нас за английское и американское золото…

Я думал, что парня сейчас от перенапряжения кондрашка хватит. Но тот сделал паузу, стравил воздух и уже гораздо спокойнее продолжил, что евреи вредят и сейчас. Что надо быть бдительнее, потому что евреи собирают важную информацию о состоянии Рейха и передают ее врагу через коммунистическое подполье посредством радиопередатчиков.

Я и так про это думал, но выступление Шульца даже придало моим размышлениям некую целенаправленность. А конкретно, мне действительно требовалась связь с подпольем, у которого имелся бы мощный радиопередатчик.

Этот передатчик, почему-то в холщовом рюкзаке с комплектом запасных батарей, мне приснился даже ночью. И все следующее утро я думал тоже про передатчик.

Видимо, мысли действительно иногда имеют свойство материализоваться.

Это я подумал, когда вдруг увидел в коридоре учебного корпуса странную процессию. Впереди вышагивал Лингард, а за ним два солдата в форме связистов. И в руках одного была рация. Такой зеленый ящик со шкалами и ручками.

Сам не знаю зачем, я пошел за ними, хотя фрау Штрикер послала меня за мелом в хозблок.

Лингард привел солдат к кабинету, велел им заходить и вдруг замети меня. Сначала нахмурился:

— Зильбер? Ты что здесь делаешь?

— Меня фрау Штрикер… за мелом…

— Ладно, ладно, давай-ка позови мне этого, из Лейпцига. Феликса Шульца. И побыстрее.

Я задание выполнил и Феликса к двери привел. Когда он заходил в комнату, я успел заметить, что рация стоит на столе, а рядом сидит один из солдат с наушниками и настраивает что-то с помощью ручек.

Лингард Шульца в комнату запустил, а на меня зло глянул и сказал, чтобы я не шлялся, а шел учиться.

Признаюсь, эта рация надолго лишила меня покоя. Рация — это связь! Но… Этих «но» было слишком много.

Ну, допустим, я найду подпольщиков. И что я смогу им предложить?

Рассказать, что в предместье Берлина существует тайная школа, где обучают детей с экстрасенсорными способностями.

Во-первых, не такая уж и тайная. Вход-выход из особняка стал почти свободным, один сторож на воротах, а в ограде полно дыр. Уж кто-кто, а мальчишки это знают.

Во-вторых, никакой ощутимой пользы для Германии и вреда для СССР от наших занятий я пока не замечал. Даже наших преподавателей гораздо больше интересовали итоги прошедшей Олимпиады, чем, допустим, события в Испании. Там разгоралось все сильнее, а здесь внимания никто не обращал…

Но я же знал, как все будет дальше! Каким путем пойдет история. Что уже отправились блондинистые красавцы в Испанию воевать против республики. Что скоро туда полетят «Мессеры» бомбить испанские города.

И это только цветочки. А потом будут Австрия и Чехословакия. Вроде пока договорятся мирно. А вот Польша будет уже со всеми прелестями — с бомбежками. И не помогут польским шляхтичам лихие кавалерийские атаки на танковые колонны.

А потом…. Почти вся Европа под свастикой, и танки с крестами на башнях под Москвой.

Но как это довести до «Центра»? И поверят ли мне? Может и не поверят, но информацию получить должны в любом случае. Пока это самое меньшее, что я могу сделать для своей настоящей Родины.

Вечером я специально прошелся вокруг учебного корпуса и обнаружил, что около одной из труб установлена радиоантенна. Судя по размерам — довольно мощная.

Странное дело, на занятиях ничего такого про радиодело у нас не было. И азбуку Морзе я не знал. Но это мелочи, азбуку можно выучить.

Пока что я решил приглядеться получше к Лотару и разобраться, что у него за дар. Пока ясно, что он не подвержен гипнотическому внушению. По крайней мере моему.

Свои способности Лотар показал всем нам уже на следующий день.

Утром сразу после завтрака нас всех загрузили в школьный автобус и зачем-то повезли в Берлин для участия в большом параде гитлерюгенда в честь праздника урожая.

Не знаю уж, чья это была идея, но мы просто потратили время зря.

На въезде в город мы даже попали в пробку, состоявшую большей частью из автобусов со школьниками. Потом нас выгрузили на Левен плац. Аксельбаум ушел отмечаться, вернулся злой, сказал, что нам велели встать в колонну из Потсдама.

Как назло, день выдался жаркий, на небе — ни облачка. Пока ждали, прилично так запарились.

Тут заревели фанфары, и какой-то вождь гитлерюгенда стал толкать с трибуны, украшенной ржаными снопами, пафосную речь о важности уборочной компании для Великой Германии.

После этого мы торжественно промаршировали мимо той самой трибуны, снова влезли в свой автобус и поехали назад. И, естественно, опять попали в пробку.

В свой Штеглиц мы добирались с черепашьей скоростью, водитель Пфайфер свернул с шоссе к школе по короткой дороге, через лес. И мы стали упрашивать его остановиться у лесного озера. Хотя бы на полчасика, очень уж хотели искупаться. Но водитель буркнул, что такого указания не было. И тогда Лотар мне подмигнул, смотри, мол.

Как только за окнами мелькнула гладь озера, сзади что-то прилично так бахнуло.

Пфайфер чертыхнулся, автобус остановился. Водила пошел смотреть поломку. И хотя немецкая ненормативная лексика уступает в образности выражений русскому мату, но рев там стоял такой, что даже лесные птицы затихли.

Я вытянул шею, пытаясь увидеть, на что же так страшно ругается наш водитель. Оказалось, что Пфайфер держал в вытянутой руке большой гвоздь.

— Ну откуда здесь гвоздь?! — кричал он. — Ни одного дома вокруг, ни одного забора! Откуда вообще мог появиться гвоздь на лесной дороге?

Пфайфер, чертыхаясь, полез за домкратом, а мы бегом бросились к озеру.

— Это что, ты устроил? — спросил я Лотара, сбрасывая на ходу рубашку.

— А то кто же, — самодовольно улыбнулся Лотар.

— Но где ты нашел гвоздь?

— Он сам как-то нашелся.

Мы здорово искупались и, вернувшись, даже помогли водителю закрутить гайки на запаске.

Мы продолжали интенсивно заниматься по школьной программе.

Впрочем, математике, физике, химии и прочим естественным наукам места уделяли совсем немного.

История, литература, география — да, вот это было довольно объемно, хотя с перекосом. Словно на этом свете были только германская история, только немецкие поэзия и проза, только образные пространства: Тюрингия дубовая, Саксония сосновая, Вестфалия бузинная… И наследие древних ариев.

Вообще, образование у нас получалось с уклоном, оккультно-эзотерическое.

А на политзанятиях все затмила одна тема — Восьмой съезд НСДРП в Нюрнберге. Только о нем писали газеты, только о нем вот уже неделю трещало без остановки радио. Собрание было названо громко — «Съезд чести», с программным докладом выступил доктор Геббельс, озвучивший цели и задачи на текущий момент. Цитата из его выступления была написана на кумаче и украсила стены Багряного зала: «Пропаганда помогла нам прийти к власти. Пропаганда поможет нам удержать власть. Пропаганда поможет нам завоевать весь мир»!

Четко и очень цинично.

Нам же дали задание конспектировать речи Гитлера. Мне попалась его речь на недавнем выступлении в отделении гитлерюгенд Нюрнберга. Конспектировать было особо нечего. Речь была короткой и как-то пугающе циничной.

«Эта молодёжь — она не учится ничему другому, кроме как думать по-немецки, поступать по-немецки. И когда эти мальчики и девочки в десять лет приходят в наши организации и зачастую только там впервые получают и ощущают свежий воздух, через четыре года они попадают из Юнгфолька в Гитлерюгенд, где мы их оставляем ещё на четыре года, а затем мы отдаём их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Рабочий фронт, в СА или СС, в НСКК и т. д. А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в „Трудовую повинность“ и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа — немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займётся вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмём в СА, СС и так далее., чтобы они ни в коем случае не взялись за старое. И они больше никогда не будут свободными — всю свою жизнь!»

Я долго пытался вспомнить, говорил ли про свободу кто-то из политических лидеров. Как правило, национальные вожди наоборот бились за свободу своего народа. А тут такое…

Теперь политзанятиям уделялось по два часа в день. Говорили и о четырехлетнем плане государственного развития, принятом на съезде. О невиданном подъеме производства, о километрах построенных автобанов. Отдельно — в который раз уже — о великолепной победе германских атлетов на Олимпиаде и о росте уровня жизни народонаселения.

С последними доводами было не поспорить. Голодных и бездомных, ночующих под мостами, никто здесь не видел. А Михаэль как-то признался, что впервые наелся, только когда нацисты пришли к власти в 1933-м. Тогда на площади в их городке поставили столы и давали еды, сколько хочешь. Он съел столько, что чуть не помер. Фельдшер едва его откачал.

Однако, съезд, оказывается, коснулся и нашей школы самым непосредственным образом. Наши научные руководители постарались отчитаться перед руководством Рейха об огромных успехах воспитанников. И главным достижением указали… обнаруженные мной «Ведьмину поляну» и «Кривую рощу».

Видимо, чего-то в этом отчете наши руководители перемудрили. Разнос последовал незамедлительно.

В школу приехали серьезные мужчины на серьезных авто.

Доктора Хоффмана вызвали в его собственный кабинет, и, несмотря на добротные и толстые стены дома, все мы слышали, как орал на него приехавший.

— Нужны не графики и схемы! — гремел грозный бас по коридорам. — Нужны реальные достижения! Что вы можете мне показать? Что я могу показать рейхсминистру?

И высокий чин громко и четко сообщил доктору Хоффману, как он с ним грубо и противоестественно поступит, если в ближайшее время не будет конкретных достижений. И посоветовал хорошенько подмыть зад.

Зарядки утром не было.

И еще в нашу спальню принесли новую форму. Для всех.

Короткие до колен темные шорты из хорошей замши и новые коричневые рубашки с черными галстуками. Черные чулки почти до колен. Ботинки — тоже новые на толстой подошве. На новых ремнях висели ножны, из которых торчали рукоятки ножей. До этого нож на ремне был постоянно только у старосты Аксельбаума.

Клаус Шпарвассер сразу выхватил свой нож из ножен и впился в него глазами.

— Ух ты, настоящий! Пионерский, походный! У меня дома такой был.

Он ловко перехватил рукоятку и сделал несколько ловких выпадов, словно дома только тем и занимался, что кого-то вспарывал.

Староста прикрикнул на него и велел строиться на завтрак.

Завтрак утром нам дали просто королевский! Омлет, сыр, масло, джем, сладкие булочки. И кофе был явно натуральный, словно прямиком из Бразилии. Да еще с жирными сливками и настоящим сахаром. Видимо, наши жалобы на опостылевшую кашу возымели действие. Или это специально сделали к приезду комиссии, а завтра на завтрак опять будет ячка или сечка?

После завтрака староста построил нас в колонну по двое и повел в актовый зал.

По лицу старосты было видно, что Аксельбаум тоже сильно волнуется. Неужели Лотар прав и школу могут расформировать?

Я подумал, а что будет, если школу, действительно «разгонят»? Меня что, отправят к танте Магде в город Росток? Нет, особо этого я не боялся, но неопределенность вызывала какую-то досаду. В Ростоке мне определенно делать нечего. Если от меня и будет какая польза, то только здесь, в Берлине. История творится в столицах.

В коридоре перед актовым залом я увидел сначала санитара в белом халате, а рядом с ним стоял мальчик. Это был Генрих. Генрих Штрайх. Тоже в новенькой форме с галстуком, но без ножа на поясе.

Он стоял и безучастно смотрел в окно, словно происходящее вокруг его совершенно не интересовало.

Староста заглянул в зал и перед тем, как скрыться за дверями, скомандовал нам «вольно».

Мы тут же обступили Генриха со всех сторон, начали наперебой спрашивать: «Ну ты как? Куда тебя возили? Чем занимался? Уколы делали?»

Генрих не отвечал, он смотрел на нас каким-то странным, словно затуманенным взглядом. Лишь встретившись со мной глазами, Генрих странно сморщился, словно пытался улыбнуться, но у него не получилось.

Санитар прикрикнул на нас, чтобы мы «не приставали с вопросами к больному». Больной? Впрочем, да, вид у него действительно был неважный.

— Кажется, у этого парня не все дома, — шепнул мне Лотар.

— Мы с ним дружили, — напомнил я.

Лотар не ответил, только еще раз внимательно посмотрел на Генриха.

Аксельбаум снова появился в коридоре, выдохнул и велел нам построиться. Втолкнул Генриха в строй замыкающим. Вывел нас через кулисы на сцену и приказал стать в одну шеренгу.

Я, наконец, разглядел «высокую комиссию», расположившуюся в зале за специально установленным столом. Стол был украшен букетами и блюдами с фруктами.

В комиссии сидели двое в черных мундирах. Один в генеральском — бригаденфюрер с тремя дубовыми листьями в петлицах. У второго в петлицах по одному резному листику — штандартенфюрер. Почти как Штирлиц, но на Штирлица внешне совсем не похож. Морда красная, рыхлая, и взгляд тяжелый, как у мясника.

Четверо гражданских. Сам Вольфрам Зиверс, дама в светлом костюме и белой блузке, и еще двое. Одного из них я узнал. Тот самый фокусник из цирка. Как же его фамилия? Ведь была фамилия большими буквами на афише. Герхер? Герхард? Точно, «Маг Максимилиан Герхард». Он сидел с края стола и внимательно нас разглядывал.

Главным же в комиссии был совсем молодой господин в добротном шерстяном костюме. На лацкане у него блестел круглый значок со свастикой. Зиверс сидел рядом с ним и что-то нашептывал ему на ухо.

Наши преподаватели во главе с Хоффманом теснились сзади комиссии с напряженными взглядами. Штурмбанфюрер Лингард сидел рядом с ними и вид имел совершенно бледный.

Наше стояние на сцене как-то неловко затянулось. Тем более, стояли мы задом к большому портрету фюрера.

Интересно, как они представляют себе этот наш экзамен? Мы должны сделать что-то вместе?

Но нет, вот Зиверс перестал шептать на ухо гостю и подал Хаффману знак.

Мы ушли за кулисы, причем Генриха мне пришлось уводить чуть ли не за руку. Он как-то «подвис». Санитар тут же стал заглядывать ему в глаза, снова дал понюхать какой-то соли.

Очень скоро за кулисами стало очень тесно, к нам присоединились наставники — преподаватели и доктора школы.

— Ну что, друзья мои, кто начнет? — спросил Хоффман, оглядывая нас. Повернулся к Юргену. — Может быть ты, мой мальчик?

Я заметил, как Юрген побледнел.

— Я не уверен, получится ли у меня сейчас, — сказал он.

— Должно получиться, — твердо сказал доктор Хоффман и за руку вывел Юргена на сцену. Представил его.

Потом на сцене что-то произошло. Отсюда, из-за кулис я, конечно, не мог видеть комиссии, но вот реакцию услышал. Сначала дружный «оооох», потом аплодисменты.

Звучит так, словно Юрген показал им что-то стоящее. Я заглянул на сцену.

Сначала ничего не понял. На сцене по-прежнему стояли Хоффман и Юрген.

И тут я сообразил, что Юрген стал на голову выше доктора Хоффмана. Да! Не то чтобы Юрген вырос. Просто он висел в воздухе без всякой посторонней помощи. Поднялся вверх примерно на метр. Левитация! Именно этот дар я у него и подозревал после того случая ночью, когда я увидел Юргена «подвисшим» в воздухе.

— Прекрасно, — прозвучал из зала голос молодого господина. — Браво, доктор. Мы — впечатлены! Он может что-то еще? Впрочем, я думаю, и этого на первый раз достаточно!

Хоффман вернул за кулисы Юргена. Я обратил внимание, что теперь лицо Фризе стало совсем красным, словно, от напряжения. И все потное.

— Отлично, отлично! — приговаривал Хоффман, гладя Юргена по голове. — Хорошее начало, мой мальчик! Присядь, отдохни. Кто дальше?

— Я думаю, у Лотара должно получиться, — легонько подтолкнула в спину моего приятеля фрау Штрикер. — Лотар, что тебе нужно для демонстрации?

— Пусть на сцене поставят стол, — сказал Лотар.

Мы с Клаусом подхватили стоявший у кирпичной стены стол и поспешно выволокли его на сцену. Попутно я успел глянуть в зал. Судя по выражению лиц членов комиссии, свободный полет Юргена всех впечатлил.

Лотар вышел на сцену вместе с фрау Штрикер. Та как-то театрально представила моего приятеля и положила на стол два спичечных коробка. После чего удалилась за кулисы.

Лотар отошел от стола на пять шагов, резко развернулся. И, хотя он стоял теперь ко мне спиной, я ясно представил, что происходило. Зрачки Лотара из голубых стали синими, коробки на столе зашевелились. И стали расползаться по столу в стороны.

— Эй, эй, стойте! — раздалось из зала.

На сцену, громко топая сапогами, поднялся тот самый штандартенфюрер с рожей мясника.

— Знаю я эти ваши фокусы, — сказал он, наклонился и начал водить руками меж ножек стола.

Ничего постороннего не нашел. Удивился. Отошел на три шага. Приказал:

— А ну-ка попробуй еще раз.

Лотар попробовал. Коробки стали кружиться по столу, словно в вальсе.

Штурмбанфюрер подхватил со стола один из коробков и зажал его в руке.

— Здесь магниты? — спросил он. Осторожно открыл коробок, перевернул и высыпал спички на стол. Заглянул в коробочку. Магнитов не обнаружил. Положил коробок на стол и отошел. Приказал:

— Давай!

Лотар дал. Коробки опять закружились по столу. Причем один из них, тот, что без спичек, залез на другой, словно баран на овцу. А высыпанные спички вдруг вскочили и выстроились кругом, головками вверх.

Офицер развернулся и посмотрел в зал. Сообщил:

— Нет магнитов. Все чисто. Я удивлен.

И снова аплодисменты от высокой комиссии.

— Коробки — это хорошо. А что-нибудь более весомое можете показать? — раздалось из зала начальственным басом генерала.

Не знаю, каких сил это стоило Лотару, но вдруг с другой стороны сцены выкатился рояль, словно его хорошенько пнули. Он прокатился мимо едва успевшего отскочить эсэсовца и остановился, врезавшись в стол с коробками. С грохотом захлопнулась открытая крышка инструмента.

Штандартенфюрер осторожно заглянул за кулисы, откуда выкатился рояль, потом посмотрел в глаза Лотару. Попятился. Молча спустился в зал. Что-то тихо сказал главному.

— Хорошо, — поднялся тот с места. — Давайте следующего.

— Отлично! Отлично! — приговаривал доктор Хоффман. — Молодец, Лотар! Это — успех! Я же чувствовал, что этот парень себя покажет! Фрау Штрикер, вы, как наставник, тоже будете поощрены! Теперь нужно закрепить успех. Феликс Шульц, у тебя сегодня получится?

Я посмотрел в сторону этого самодовольного типа. Обычно на лице его было выражение какого-то превосходства над остальными. Но сейчас…

— Я не знаю, доктор, — вдруг сказал Феликс. — Мне словно что-то мешает.

— Мешает? Может быть, очистить сцену? — предложил доктор.

— Нет, не в этом дело, — мотнул головой Шульц. — Мне что-то мешает в зале. Этот человек с края стола…

За кулисы буквально ворвался Лингард. Сразу схватил Феликса за руку и потянул его на сцену.

— Давай, давай, Феликс! Я в тебя верю!

А вот это он зря! Зря штурмбанфюрер понадеялся на Феликса. Не знаю, какой у него был дар, но сольное выступление Шульца закончилось полным фиаско. Я специально подошел к самому краю кулис и все видел и слышал подробно.

Сначала Лингард представил Феликса. Оказалось, что его отец — крупная партийная шишка в Лейпциге и недавно получил повышение по линии СС. Потом намекнул про какую-то радиоигру, знакомую Зиверсу. Потом отошел на пару шагов и сказал:

— А сейчас вы своими глазами увидите… Сейчас этот юноша покажет… Ну давай, Феликс, соберись, поднатужься…

Шульц послушно поднатужился и…

Я не знаю, что он задумал сделать, но получилось у него явно совсем не то, что он задумал.

Феликс покраснел лицом и… бзднул. Громко и протяжно.

Лингард всполошился и постарался побыстрее увести Феликса со сцены, а в зале раздался гомон и громкое ржание того самого эсэсовца с мордой мясника.

— Выручайте, доктор, — зажимая нос, попросил Хоффман Вебера.

Я почувствовал, как рука доктора Вебера на моем плече сжалась.

— Готов? — спросил он меня.

— Да, только сцену лучше бы прибрать.

Вебер распорядился, взял меня за руку и вывел на сцену. Так мы и стояли, пока остальные ребята убирали стол и задвигали рояль обратно за кулису.

Доктор Вебер выдержал паузу и громко сказал, указывая на меня:

— Господа, этот мальчик, Пауль Зильбер – поистине уникален. Доктор Зиверс уже осведомлен о его участии в операции «Ведьмина поляна». Но не только это. Он обладает даром провидца. Также он может заглянуть в прошлое любого человека. Может кто-нибудь из вас дать предмет, который связан с каким-то важным событием в жизни.

Как видно, Вебер решил повторить тот опыт с часами. Пока члены комиссии переглядывалась, он достал свою коробочку и протянул мне пилюлю. Сказал шепотом:

— Не торопись, проглотишь перед тем, как начнешь выполнять задание.

Тем временем из-за стола встала дама, отколола от лацкана пиджакам брошь в виде ласточки и подошла к сцене. Лицо женщины мне понравилось, с правильными чертами, только очень бледное.

— Что он скажет про это? — спросила она, передавая брошь доктору Веберу.

Я понял, что пора принять средство, и проглотил круглую пилюлю.

Сейчас она сработала даже быстрее.

Пространство словно расширилось, краски стали ярче, звуки отчетливее. Вот только запах… Чертов Шульц, он все испортил!

Впрочем, с этой бедой я справился быстро. Оказывается, я теперь мог управлять всеми своими чувствами по собственному разумению. Я «отключил обоняние». Нестерпимая вонь сразу стихла.

Доктор принял у дамы и вручил мне брошку. Я погладил ее гладкую поверхность. Брошка оказалась серебряной с голубым глазком.

Задание было довольно легкое. Я почти сразу увидел и эту даму, и того, кто ей брошку эту подарил. Они стояли на летном поле. Полевой аэродром. Мужчина аристократического вида в форме горчичного цвета и в кожаном шлеме с большими круглыми очками. Без сомнения — пилот. Он целует даме ручки, потом целует в губы. Крепко. Видимо, у них с дамой все серьезно. Он вручает ей брошь и говорит что-то ласковое.

— Эмма, когда посмотришь в небо, вспоминай своего стрижа, — сказал пилот на прощание. Еще раз поцеловал ее в щеку и повернулся к самолету, который уже прогревался перед вылетом. Самолет военный. Такие часто появлялись на экране в советских фильмах про войну. С паучьими крестами на крыльях. Кажется — «Ме-109».

— Вас зовут Эмма. Эмилия, — сказал я уверенно. — Вам эту брошь подарил ваш друг, или жених. Перед вылетом. Он высокий, стройный, у него тонкие, щеголеватые усики. Вам брошь эта очень дорога, дотрагиваясь до нее, вы всегда вспоминаете этого человека.

Я закончил говорить и посмотрел на даму. Вот уж не ожидал, что взрослая женщина может одномоментно так густо покраснеть. Впрочем, для такой бледной кожи — это понятно.

— Все верно, — кивнула дама, приняла брошь обратно, нежно погладила птичку и приколола ее обратно. — Это подарок моего Эрика. Да, он пилот и недавно улетел с очень важным заданием. В Италию…

За комиссионным столом захлопали, но тут снова вмешался тот самый штандартенфюрер. Он вскочил, замахал руками:

— Ха! Знакомые штучки! Как у того еврея Мессинга. Да, я был на его представлении. У нас в Баварии шарлатаны на ярмарках работают тоньше. Подумаешь, брошка. Понятно, кто такое может подарить. Только жених или любовник. Прошу прощения, фрау, за солдатскую прямоту. А вот вопросец посерьезней… Господин генерал, разрешите?

Генерал кивнул, эсэсовец взял черную папку, лежавшую перед генералом, подошел к сцене и показал паку всем, словно собирался ее продавать.

— Здесь документы. Секретные! Сегодня вечером уважаемый барон Карл фон Угерд будет участвовать в важном совещании в генеральном штабе. В присутствии фюрера! Пусть юный медиум скажет, что именно здесь!

Доктор Вебер передал мне папку. Я взял ее в руки, пощупал качественную кожу. Но ничего не почувствовал. Кажется, действие пилюли кончилось. Вебер, видимо, это тоже понял и протянул мне еще один шарик из заветной коробочки. Теперь — зеленого цвета.

Не знаю, что за травы растут в горах Тибета, но теперь шарик был совсем горьким, а накатило с него гораздо серьезнее. И папка в руках стала горячей, так что я с трудом удерживал ее в руках. Зато…

Зато теперь я мог прочитать каждый документ из этой папки и даже знал-видел, как эти документы готовились. Это было конструкторское бюро: много вертикально установленных досок, и чертежи на них. На чертежах — танки с короткоствольными пушками. Инженеры в белых халатах сидят за столом и спорят, обсуждают, даже ругаются. В папке три проекта нового танка под условным названием «Т-4». Генерал — танкист. Все три проекта ему пока не нравятся, у каждого имеются свои недостатки.

Больше всего меня удивило, что именно этого генерала послали сюда, в эту комиссию. С чего бы это? Ага, в папке есть отдельный документ о разработках учеными нового эффективного средства от усталости для экипажей танков под условным названием «Панцер-шоколад». Вот на него генерал возлагает большие надежды.

Конечно, я мог бы все это сразу вывалить на комиссию, но вовремя спохватился. То, что ко мне в руки попала эта папка — большая удача. И доступ к секретным документам надо использовать с умом.

— Вы — танкисты, — сказал я штандартенфюреру. — В этой папке чертежи новых танков для великой Германии. Сегодня на совещании фюреру предстоит выбрать один из трех вариантов новой модели.

В зале воцарилось гробовое молчание. Мордатый эсэсовец смотрел на генерала, тот с не меньшим удивлением смотрел на него. Потом оба уставились на меня. Мордатый сам поднялся на сцену и осторожно забрал папку из моих рук. Наверняка он уже пожалел, что решил так вольно распорядиться секретными документами. Поступок глупый и беспечный.

И тут я встретился глазами с тем самым магом из цирка, что сидел с края стола. Он встал, подошел к сцене, легонько поигрывая тросточкой в руке, остановился напротив меня. Протянул мне свою трость.

— А что, юноша, вы скажете про это? — спросил он.

Трость тоже была горячая. Более того, увидел я почему-то огонь и… острый клинок. И еще понял, что этот клинок магу очень дорог.

— Я вижу только длинное лезвие и огонь, — сказал я, чувствуя, как мир вокруг схлопывается до привычных размеров. — Вы очень дорожите этим клинком.

— Браво! — сказал маг, принимая трость обратно. — Коротко, ясно и совершенно верно!

Он вдруг нажал что-то в рукоятке и, действительно, обнажил тонкий, острый клинок, который был спрятан в трости.

— Вот так запросто этот подросток разоблачил мою тайну, — хохотнул он, поворачиваясь к комиссии. — Действительно, эта штука однажды спасла мне жизнь в Киле. Я как-то не успел сдать выручку за представление нашему бухгалтеру и возвращался домой с пухлой пачкой банкнот в кармане. И за мной увязались два пьяных матроса. И если бы не этот клинок…

Маг сделал эффектный выпад, словно кого-то поражал своим оружием. Спрятал его обратно в трость, повернулся к Веберу.

— А что за пилюли вы предлагали своему подопечному?

— Это тибетские лепешки, привезенные доктором Хоффманом с Тибета, — поспешил пояснить доктор.

Маг кивнул и повернулся к комиссии:

— Господа, предлагаю отпустить этого юношу. Кажется, он уже близок к обмороку. Если хотите знать мое мнение — я приятно поражен. Господин Зиверс, примите мои поздравления. Сегодня я увидел здесь нечто великолепное! Все прекрасно! Если не считать того грандиозного пука…

За столом громко засмеялись.

— Ну а теперь я покажу вам оборотня! — сказал вышедший на сцену доктор Баумайстер. — Хотите увидеть настоящего оборотня?

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.