Земной мир Пушкина… Он наполнен жизнью. В нём вольготно парят в поднебесье гордые орлы, мчатся во всю прыть донские жеребцы, белоснежные лебеди отражаются в озёрной глади, звенят докучливыми цепями косматые мишки, мурлычут коты – домашние любимцы, зайцы то и дело перебегают дорогу, воют в сумерках серые разбойники… Досталось место в пушкинском мире и самым крохотным созданиям: мотылькам и муравьям, комарам и мухам, божьим коровкам и паукам; цветам и травам: потаённому ландышу и царственно-роскошной розе. Вероятно, нет того или иного явления природы, растения, птицы или зверя, когда-либо виденных поэтом, которые, наряду с героями в людском обличье, органично не вошли бы в живую ткань его стихотворений, поэм и повестей. И быть может, впервые в книге известной пушкинистки Л. А. Черкашиной «собрались» вместе птицы и звери, цветы и пчёлы, камни-талисманы и небесные светила – вся «весёлая природа» великого поэта. Чтобы ещё раз нам вслед за Пушкиным подивиться красоте Божьего мира.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v 1.0 – создание файла – Haliz
© Черкашина Л. А., 2025
© Издательство «Вече», 2025
Певцу русской природы Дмитрию Белюкину, народному художнику России
Прости, небесная краса,
Прости, весёлая природа…
Земной мир Пушкина. Рассказать о нём задача не из лёгких, да и невозможно сделать то в одной книге.
Он наполнен жизнью: вольготно парят в поднебесье гордые орлы, мчатся во всю прыть донские жеребцы, белоснежные лебеди отражаются в озёрной глади, звенят докучливыми цепями косматые мишки, мурлычут домашние любимцы, зайцы то и дело перебегают дорогу, воют в сумерках серые разбойники… Не забыты и столь обычные на крестьянских подворьях куры, гуси, петухи да индюшки…
Досталось места в пушкинском мире и самым крохотным созданиям: мотылькам и муравьям, комарам и мухам, божьим коровкам и паукам; цветам и травам: потаённому ландышу и царственно-роскошной розе.
И фантастические крылатые змеи, «полужуравли» с «полукотами» прижились в поэтических строфах.
Но без всей этой многоликости жизни, во всех её, даже самых обыденных, проявлениях не было бы и пушкинских шедевров, что вот уже третье столетие заставляют трепетать человеческие сердца. Не было бы величайших образцов Поэзии!
Да, ведь у Пушкина нет «низкой природы», – недаром она именована поэтом «весёлой». Давным-давно, в седой древности, Владимир Мономах взывал в своём историческом «Поучении»: «Звери различные и птицы и рыбы украшены Твоим промыслом, Господи!» Похоже, так полагал и далёкий потомок славного князя поэт Александр Пушкин. Вспомнить хотя бы его строки, вложенные в уста кузнеца Архипа в «Дубровском» и обращённые к мальчишкам, что хохочут при виде обезумевшей в пожаре кошки: «Божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь».
А ведь здесь ключевое слово – «Божия тварь»!
Сколько разного зверья можно встретить в поэмах, повестях, да и в письмах поэта: не только привычных тогдашнему читателю зайцев, медведей, лис, но и обитателей полуденных краёв, – тигров, ланей, львов. Подчас пушкинские герои, словно в некоем мистическом карнавале, «примеряют» на себя звериное обличье либо звериный характер, обращаясь то волком, то змеёй, то тигром.
Вот и в «Скупом рыцаре» герцог, поражённый вызовом барона-отца своего сына на поединок, восклицает:
Или оживший под пером Пушкина портрет славного боевого генерала Ермолова: «Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе».
А любимица-героиня Татьяна Ларина уподоблена благородной лани, – символа изящества, быстроты и… пугливости.
Верно, не случайно в священный культ возвели греки Керинейскую красавицу лань, с золотыми рожками и медными копытцами, что сопутствовала богине охоты Артемиде. И вновь, на страницах «Онегина», вспыхивает сравнение Татьяны с этим грациозным пугливым существом:
Пушкинские страницы живые, – они наполнены многоголосьем: пением лесной иволги и петушиным кукареканьем, лаем борзых и воем серых разбойников, ржанием донских жеребцов и призывным мяуканьем котов на петербургских крышах…
Отдана поэтическая дань и «царице цветов» – розе, и магическому блеску драгоценных камней-талисманов. Да и самой луне – сей таинственной «ночной лампаде».
Что ж, дорогой читатель, последуем не растерявшему силы совету Александра Сергеевича:
И вместе подивимся открытыми нам русским гением красотами земного мира! И, быть может, познаем счастье…
Ведут ко мне коня…
Вот уж кому повезло «прогарцевать» под пушкинским пером, так это лошадкам, – и боевым скакунам, и деревенским кобылкам!
Александр Пушкин слыл отличным наездником. А первые уроки выездки были даны ему, ещё юному лицеисту, – ведь в расписании Царскосельского лицея значилось обязательное обучение верховой езде. Её искусство воспитанники постигали в гусарском манеже, «на лошадях запасного эскадрона». Как пригодились в будущем Пушкину те уроки! Верховая езда стала для него жизненно необходимой, – и в часы отдохновения, и в долгих странствиях по необъятной России.
Нелишне вспомнить, что с юных лет знакомы поэту все тонкости конской упряжи:
В Кишиневе двадцатилетний Пушкин с упоением предавался верховой езде, и, по воспоминаниям, «бывали дни, когда он почти не слезал с лошади…». Верхом довелось поэту преодолевать и коварные горные тропы.
Да и в Михайловском, во времена опалы, прогулки верхом подобны жизненному эликсиру для поэта:
Случались, однако, и досадные падения. Об одном из них признаётся сам Пушкин князю Вяземскому. Вот строки его письма приятелю, писанного в Тригорском, в гостеприимном доме Прасковьи Александровны Осиповой в январе 1825 года: «Пишу тебе в гостях с разбитой рукой – упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия».
И, быть может, в строфах «Евгения Онегина» осталось поэтическое толкование того самого незадачливого полёта с лошади или… с лошадью:
Летит с коня, да ещё «вверх ногами», и соперник храброго Руслана – надменный хвастун Фарлаф:
«Отличился» падением с боевого коня и бретёр Зарецкий, «глава повес, трибун трактирный», – автор «Онегина» находит для него уничижительные строки:
Столь несходных «героев», – и незадачливого искателя руки Людмилы Фарлафа, и деревенского «педанта» дуэльного кодекса Зарецкого, – роднит одно немаловажное обстоятельство, – оба они валятся с коней прямо в грязь…
Но вот любопытная деталь: Зарецкий в сражении падает (что само по себе позорно для кавалериста!) с калмыцкого коня. Порода эта идёт от табунных монгольских лошадей, завезённых калмыками в степи Прикаспия ещё в начале семнадцатого века. Калмыцкие лошадки, обычно гнедой или бурой масти, с крупной горбоносой головой, крепко посаженной на короткую шею с кадыком; довольно-таки высокие с сильными мускулистыми ногами. Выносливость их считалась чуть ли не эталонной, – те степные лошадки могли проскакать без отдыха и корма почти сто вёрст! Посему и в русской кавалерии калмыцким коням отдавалось предпочтение, – так что и эта подробность не укрылась от поэта. Старое, почти забытое слово «лошадник», либо знаток лошадей, как нельзя применимо к Пушкину!
…И всё ж, презрев все опасности, что может сравниться с наслаждением от безумной скачки?!
Зато мчаться в санях, запряжённых удалой тройкой, куда как весело!
«В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин, – вещает радостную новость Алексей Вульф. – “Слава наших дней, поэт, любимый небесами”, – как его приветствует костромский поэт г-жа Готовцева. Он принёс в наше общество немного разнообразия. Его светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сёстры Мефистофелем, а меня Фаустом. <..> После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке шампанского, которые морозили, держа на коленях, поехали к Павлу Ивановичу». Яркая живая картинка зимних радостей!
В тверских Павловском и Малинниках, где у Вульфов гостит Пушкин, нередко предаётся он любимой забаве, – однакож, не всё ж верхом, а и в санях, запряжённых добрыми кобылками.
Памятен и другой приезд поэта в тверские края. Среди деревенских забав, удовольствий и трудов летит время, вот уже и ноябрь, близится воскресенье. День рождения пушкинского шедевра! Эту дату – «3 ноября» – Пушкин выводит под первыми строфами «Зимнего утра».
Но почему дано такое название? Поэт всегда точен в словах, событиях, деталях – ведь календарь 1829-го отсчитывает всего лишь начало ноября. Верно, по некоему капризу природы, зима в тверском краю в тот год выдалась необычайно ранней, выпал снег и ударили первые морозцы.
Настало утро, чудесное ноябрьское утро. Счастливейшее в жизни Анны Вульф! Вместе с Пушкиным… Ей так не хочется просыпаться от волшебного сна, открывать полные чувственной неги глаза. Всё же имя той неведомой томной красавицы (а в действительности, увы, нет), к коей обращены эти строки, ныне угадано:
Некая странность есть в этих стихах. Вот, обращаясь к любимой, поэт предлагает запрячь в санки «кобылку бурую». И тут же в следующих строках – новый призыв: предаться бегу «нетерпеливого коня»?! Да не мог же Пушкин допустить столь явную несуразицу!
Обратимся к черновикам. Там всё в соответствии: не кобылку, а «коня черкасского» изначально до́лжно было запрячь в сани! «Черкасская» – старинная верховая порода лошадей, где к южнорусским лошадкам частенько примешивалась кровь их восточных сородичей, – тех, что казаки добывали как военный трофей в походах против турок. Кони старой черкасской породы славились статью, резвостью, выносливостью и, подчас, горячим нравом.
Не показался ли поэту породистый «нетерпеливый» скакун слишком вычурным для простой деревенской прогулки?!
Анна не капризничает, она бессловесна, она заранее согласна со всем, чего бы ни пожелал любимый. Запрячь кобылку, – слуге велено запрягать, кататься в санях – значит кататься! И там лишь, где мило сердцу поэта. Правда, в черновике осталась строчка, для неё, быть может, утешительная: «Где мы гуляли…» Но безответно влюблённой Анне Вульф не судьба была прочесть того признания.
Как странно, в стихах всё в противостоянии: солнце – мороз, кобылка – конь, красавица – некрасавица (в жизненном подтексте). Между этими «полюсами» и пробегает Божья искра!
То был поистине звёздный час и для «тверской Авроры»! Пушкин сравнил Анну Вульф с богиней утренней зари, от коей произошли все звёзды на небосводе и все земные ветры: от северного Борея до ласкового Зефира. Крылатая Аврора, с венцом из сияющих лучей, восседала на колеснице, запряжённой крылатыми скакунами. А в жизни старая дева Анна Николаевна каталась в санках, с впряжённой в них бурой кобылкой. И не покорялись ей ни звёзды, ни ветры…
Вновь слово брату влюблённой барышни. Как благодарны ныне мы Алексею Вульфу, что не ленился-то он поверять впечатления, и довольно-таки интимные, другу-дневнику! Под его пером оживает картинка весёлого зимнего вечера: «Я, Анна Петровна (Керн) и Софья Михайловна (Дельвиг) поехали кататься, – легко скользили сани по уезженной уже улице, следы полозьев ярко блестели в лучах месяца и параллельно тянулись за санями, летел брызгами мелкий снег из-под копыт лошади, и два столба пара клубились из её ноздрей; много саней видно было на Невском проспекте: иные постепенно перегоняли нас, другие также отставали, изредка лихой извозчик или купец быстро мчалися мимо на рысаках, которые, казалось, неслись не по воле правящих ими, а как будто закусив удила. – Катание было весьма приятное, холод как-то живил и веселил чувства; мы заезжали в кондитерскую выпить сабиону и возвратились домой, довольные прогулкой. – Остальной вечер я просидел у ног Софьи на полу; она была довольно нежна и пела всё: «Не искушай меня без нужды возвратом нежности твоей» ets».
Промчаться по Невскому на рысаках в санях – не есть ли одно из удовольствий петербургской жизни? Равно, как и провести вечер у ног любимой. Ведомы были те зимние радости и Александру Пушкину.
От мирных отрад до военных тревог не столь уж далеко, – Пушкин едет на Кавказ, дабы стать свидетелем войны, добирается до Арзрума, и однажды участвует в жарком деле, в конной атаке. В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он скачет к месту перестрелки. Подхватывает казачью пику и бросается с нею на неприятеля… Становится свидетелем страшных следствий войны: видит первого убитого, – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, – от рядового до генерала Остен-Сакена.
Неизгладимые впечатления: «Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»
Печальное то пророчество, по счастью, не свершилось, – тогда Пушкина вынес из пекла сражения резвый дончак, конь донской породы.
«Донская», она же «Казачья степная», – русская порода лошадей, выведенная за два ратных века: восемнадцатый и девятнадцатый.
Долгие годы вольных «степняков» скрещивали с персидскими, карабахскими, турецкими жеребцами, что как боевые трофеи попадали на казачий Дон. А так как войны с турками вспыхивали часто, то и трофейных жеребцов с горячей восточной кровью вполне хватало. Степные кобылицы, верно, не чуждались своих иноземных сородичей, – так в России явился благородный дончак: «Казачья лошадь характеризуется горбатой головой, тонкой и длинной шеей, прямой и сильной спиной, глубокой подпругой, длинными и сухими ногами…; масть преимущественно бурая, караковая и рыжая, реже серая или гнедая. Она отличается неутомимостью, выносливостью и неприхотливостью к условиям содержания, остротой зрения и дальнозоркостью, дикостью нрава и быстротой хода…»
Такими резвыми конями и впрямь можно было гордиться! Описание же исконно старой породы дончаков не противоречит известному рисунку, – где поэт представил себя верхом на поджаром скакуне, в бурке и с пикой в руке. Но вот Пушкин, шестнадцати лет от роду (!), словно предвидит ту будущую свою лихую атаку:
Ох, как пригодились Александру Сергеевичу те давние уроки в Царском Селе, в гусарском манеже… Да и донской жеребец не подвёл в грозном бою!
Может, оттого и своего Евгения поэт «усадил» на дончака, – ведь только резвый жеребец мог избавить героя от надоедливых соседей:
Быстроногим дончакам отдана Пушкиным и сказочная дань:
Рыжие дончаки не зря славились по всему свету, – и своим отменным здоровьем, и ярким узнаваемым обликом: широколобой головой с умными выразительными глазами и крепкой точёной статью, так пригодной в бою.
А ранее волшебной сказки явилась на свет «Песнь о вещем Олеге».
Пожалуй, единственная историческая баллада, где героем, наряду с князем Олегом, предстаёт его верный конь. Год рождения её 1822-й, а чуть позднее «Песнь…» была напечатана в «Северных цветах» и тотчас снискала громкую славу у читателей альманаха.
Древняя легенда, поведанная Карамзиным в его «Истории государства Российского», где волхвы предрекают гибель князю Олегу от его же любимого коня, обратилась под пером Пушкина в «Песнь о вещем Олеге». Но Александр Сергеевич, как полагают, мог хорошо знать и изданную в 1792 году Николаем Львовым, «русским Леонардо да Винчи», так называемую «Львовскую летопись», а вернее – «Летописец русский от пришествия Рюрика до кончины царя Иоанна Васильевича».
И, верно, те знакомые предания наложились на яркие впечатления, когда в один из зимних дней 1821 года Пушкин с друзьями взошёл на Щекавицу, или Олегову гору, что в Киеве над Подолом. На ней-то, как гласит «Повесть временных лет», и нашёл своё упокоение Вещий Олег: «И понесли его, и похоронили на горе, называемою Щекавица; есть же могила его и доныне, слывёт могилой Олеговой». Однако «Новгородская летопись» спорит с тем, называя иное место захоронения легендарного князя – неподалёку от Старой Ладоги.
Итак, что знал о жизни и деяниях князя Олега, принявшего столь необычную романтическую смерть, сам Пушкин? Ведь он буквально зачитывался «Историей государства Российского» Карамзина, где был и этот летописный рассказ.
Перед кончиной князь Рюрик передал власть ему, своему родичу, назначив Олега опекуном малолетнего сына Игоря. Летопись повествует, как князь Олег, прозванный Вещим, с воинами – славянами, чудью, мерями, кривичами, варягами – прошёл из Новгорода по пути «из варяг в греки», взяв в 882 году Смоленск, город днепровских кривичей, и Любеч. Посадив там своих «мужей», он «приидоша» к Киеву.
В том же 882-м хитростью заманил Олег в свой лагерь правивших тогда в Киеве князей Аскольда и Дира. Там, на высокой днепровской круче, они и приняли свою нежданную смерть. По летописи, Олег будто попрекнул Аскольда и Дира, что они не князья и «не княжеского роду», и вынес к пленникам малолетнего Игоря со словами: «Вот он, сын Рюрика».
Со смертью князей-соперников Олег становится могущественным киевским владыкой. «И сел Олег, княжа в Киеве, и сказал Олег: “Да будет матерью городам русским”». Олег, взимая дань со многих славянских племен, объединил под своей властью древлян, северян, радимичей. Он же, князь-нарядник, «нача городы ставити» и «боронить» русские земли от «ворогов». Отомстил Олег и «неразумным хозарам» – борьба с ними закончилась освобождением радимичей и северян от «хозарской» дани.
В 907 году князь свершил свой знаменитый поход в Византию: «…Поиде Олегь на конех и на кораблех, и бе числом кораблей 2000. И прииде къ Царюграду…» Византийцы, напуганные вторжением столь могучего войска, без сражения запросили мира, и он был принят русскими – «и заповеда Олегь дань даяти…» Договор, заключённый с Византией в 911 году (кстати, это первый на Руси известный письменный памятник), сулил большие выгоды русским, благоприятствовал торговле и мореплаванию.
Знаменательно и то, что «варяг» Олег, обещая блюсти договор, клялся, по славянскому обычаю, оружием и богом Перуном. А сам договор Руси с Византией начинался словами: «Мы от рода русьскаго…» Летописные страницы поведали, как победитель Олег прибил свой щит на вратах Царьграда, столицы Византии.
Ну а эти пушкинские строки – ещё одно подтверждение тому, как глубоко постиг поэт отечественную историю: «…Разные славянские племена, принявшие имя русских, умножили войска своих победителей. Они завладели Киевом; Олег обосновал там столицу своих владений. Варяго-русы стали ужасом Восточно-Римской империи, и их дикий флот не раз угрожал богатой и слабой Византии. Она, не в состоянии отражать их набеги силой оружия, льстила себя тем, что связала их ярмом религии».
На ладьях, тяжело гружённых серебром и заморским товаром, воротился Олег с дружиной в Киев. «И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами, – так в переводе Дмитрия Лихачёва гласит “Повесть временных лет”. – И пришла осень, и вспомнил Олег коня своего, которого прежде поставил кормить, решив никогда на него не садиться, ибо спрашивал он волхвов и кудесников: “От чего я умру? ” И сказал ему один кудесник: “Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, – от него тебе и умереть”. Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он: “Никогда не сяду на него и не увижу его больше”. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошёл на греков. А когда вернулся в Киев и прошло четыре года, – на пятый год помянул он своего коня, от которого волхвы предсказали ему смерть. И призвал он старейшину конюхов и сказал: “Где конь мой, которого приказал я кормить и беречь? ” Тот же ответил: “Умер”. Олег же посмеялся и укорил того кудесника, сказав: “Неверно говорят волхвы, но все то ложь: конь умер, а я жив”. И приказал оседлать себе коня: “Да увижу кости его”. И приехал на то место, где лежали его голые кости и череп голый, слез с коня, посмеялся и сказал: “От этого ли черепа смерть мне принять? ” И ступил он ногою на череп, и выползла из черепа змея, и ужалила его в ногу. И от того разболелся и умер».
А вот как образно звучат те же летописные строки о трагической кончине князя: «И прииде на место, идеже беша лежаще кости его голы… И въступи ногою на лоб; и выникнувше змиа со лба, уклюну в ногу. И с того разболеся и умре».
Нежданная смерть настигла Олега в 912 году, а княжения ему было ровно тридцать три года. И, быть может, княжил он и более, кабы внял предсказанию старца-кудесника:
Сам же Пушкин то ли вопрошает, то ли укоряет Александра Бестужева, критика и писателя: «Тебе, кажется, “Олег” не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического».
Вспомним те слова, – о них-то и упоминает в письме Александр Сергеевич, – обращённые Олегом к коню:
…Однажды Алексей Вульф оставил в своём дневнике прелюбопытную запись: «Играя на биллиарде, сказал Пушкин: “Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей “Истории”, говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории…”».
В том давнем разговоре не мог не вспомнить поэт и о Вещем Олеге. Пушкин верен себе, – он поэтически «подправил» древнюю историю Руси, воссозданную Карамзиным. Даровав легендарному князю всю полноту жизни вкупе с его бессмертием.
Стихи под заглавием «Подражание Анакреону» (а точнее, по мотивам оды «К фракийской кобылице» древнегреческого певца-лирика) поклонники поэзии могли прочесть, раскрыв журнал «Северные цветы на 1829 год». Но явились эти строки годом ранее, в пору влюблённости Пушкина в Анну Оленину, петербургскую барышню, миниатюрную красавицу с острым насмешливым умом.
А сама Анна Оленина оставила в дневнике довольно-таки нелестные строчки о своём именитом воздыхателе: «Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью…»
«Бойкая штучка» и «Драгунчик», как шутя звали её друзья, под пером Пушкина обратилась дикой «фракийской кобылицей», – той, что жених-поэт мыслил усмирить «укороченной уздой». Но так и осталась «необъезженной» барышня Оленина на затянувшиеся годы её девичества…
Греческим Пушкин, как известно, не владел, посему и оды великого Анакреона читал лишь в переводах. Возможно, сходными с переводом Уолтера Хэдлэма, известном благодаря британскому классику лишь в конце девятнадцатого столетия:
Видимо, сравнение своенравной красавицы с дикой кобылицей долго занимало поэта. Много позднее женатый Пушкин отправляет в «С. – Петербург у Прачечного мосту на Неве в доме Баташева» из Михайловского такое вот наставительное письмо: «Милая моя женка, есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряжке и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнет её что на дороге, как она закусит поводья, да и несёт вёрст десять по кочкам да оврагам – и тут уж ничем её не проймёшь, пока не устанет сама. Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твоё, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у Mde Katherine[1].
Надеюсь, что теперь ты устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос – а не брань, мною вовсе не заслуженную, ибо я веду себя как красная девица».
Да, Александр Сергеевич уподобил свою милую Наташу молодой пугливой кобылке, и, думается, тем не обидел её, – напротив, польстил женскому самолюбию. Но ведь и сам Пушкин удостоился некогда схожего сравнения! Вот как, живописуя «пылкость и сладострастие африканской его крови», Сергей Комовский, прозванный лицеистами «Лисой», а также «Смолой» за свои несносные «душеспасительные» поучения, вспоминал однокашника: «Пушкин до того был женолюбив, что, будучи ещё 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке танцующей, во время лицейских балов, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как ретивый конь среди молодого табуна».
…Некогда Гоголь нашёл все объясняющие слова: «И как верен его (Пушкина) отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании – он испанец, с греком – грек…» И вновь стихотворная дань великому греку, – воскрешение одной из его славных од.
«Из Анакреона» – сей поэтический отрывок Пушкин мнил включить в «Повесть из римской жизни», и предваряли его такие строки: «Солнце клонилось к западу; я пошёл к Петронию. Я нашёл его в библиотеке. Он расхаживал; с ним был его домашний лекарь Септимий. Петроний, увидя меня, остановился и произнёс шутливо…»
Нет, не зря умница Зинаида Волконская, «царица муз и красоты», с восторгом вопрошала поэта, воздав заодно хвалу и Надежде Осиповне: «Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений – вся сила, всё изящество, вся непринуждённость; кто – то дикарём, то европейцем, то Шекспиром и Байроном, то Ариосто, Анакреоном, но всегда Русским».
И если Пушкин – «русский Анакреон», то сам древний пиит не есть ли «греческий Пушкин»?! Истинно, поэты «родня по вдохновенью», хоть, казалось, и разделены глухою стеною столетий.
Княгине Волконской вторит «Языков вдохновенный», воспевая памятные приезды Пушкина в Тригорское, в дом добрейшей Прасковьи Александровны Осиповой и её дочерей-барышень Анны и Евпраксии Вульф:
Забытым ныне словом «аргамак» именовали прежде жеребцов восточных кровей. Именно так на Руси принято было называть породистых восточных, да и горских лошадей: горячих красавцев-ахалтекинцев, полных конской грации арабских скакунов, быстроногих «кабардинцев».
Но что за рыжий аргамак, поразивший воображение Языкова, был тогда под седлом у Пушкина? Уж не узнать. Быть может, среднеазиатский золотой рысак, чья родословная теряется в глуби веков? Именно этот аргамак, золотисто-рыжего окраса с высоко-горделивой посадкой головы, славящийся лёгким быстрым бегом, поражал знатоков своей удивительной лошадиной статью. Верно, на какой-либо рукописной странице пушкинской рукой запечатлён и сей горделивый аргамак?
Но золотой гривой много ранее одарён и сказочный верный конь:
Конь, это красивое и сильное животное, наделён в пушкинских стихах особым философским смыслом. Управлять собственной жизнью, равно как непокорным конём, – возможно ли? Вот мысли, что приходят на ум герою- французу Андрею Шенье за минуты до неминуемой казни:
На той же рукописной странице, где явились эти строки, поэт в задумчивости набросал несколько конских голов, и одну из них весьма необычную, – вписав в неё собственный профиль, словно сим оригинальным автопортретом желая «сродниться» с лошадью.
Править мудро царством не сродни ли искусству выездки строптивого жеребца?!
Коль не в силах сдержать коня, самодержец ослабит поводья, – жди беды. Это ли не толкование тех кровавых народных смут, что не раз терзали Русь? Вот и Борис Годунов в царских палатах внимает тем увещеваниям боярина Басманова.
Однако государева власть, та самая «железная узда», смертельна порой и для царя-наездника, – не эта ли мысль заключена в рисунке Пушкина: вздыбившийся осёдланный конь на скале, над разверзнувшейся бездной, но уже без августейшего всадника?! А коль упущены из рук бразды правления, то и придавленная было конским копытом змея осторожно поднимает свою ядовитую голову. Набросок петербургского памятника Петру, но без самого императора, затерялся меж черновых строк поэмы «Тазит» как плод раздумий поэта…
Конь, сбросивший своего царственного седока, – сколь многие умы занимал сей странный пушкинский рисунок, и сколь по-разному толковался скрытый в нём тайный смысл! Вздыбившийся над обрывом конь как символ новой России, но России без Петра Великого… Или то было неким грозным посылом будущим Романовым?!
Но сам бронзовый Пётр вот уже четвёртое столетие сдерживает своей мощной дланью бронзового скакуна:
Покрывало с памятника работы парижанина Фальконе, что на Сенатской площади, с великими торжествами, при параде гвардейцев и пальбе из гладкоствольных ружей-«фузей», в присутствии августейшей самодержицы Екатерины II, спало в августе 1782-го. Сам ваятель так мыслил о своём творении: «Монумент мой будет прост… Я ограничусь только статуей этого героя, которого я не трактую ни как великого полководца, ни как победителя, хотя он, конечно, был и тем и другим. Гораздо выше личность созидателя-законодателя…»
Император Пётр, в лавровом венце, в героическом античном одеянии, восседает на горячем жеребце, одной рукой сдерживая коня, а другую простирая вдаль, в будущие века. Но под царём-исполином не изукрашенное богатое седло, а простая медвежья шкура с безжизненно повисшей лапой с когтями, – уж не символ ли то старой поверженной и растерзанной допетровской Руси?! Иль, быть может, французу Фальконе ведомо было, что в славянской культуре медвежья шкура почиталась оберегом от злых духов?
Не по-женски смело подхватившая государевы бразды, Екатерина Великая повелела дважды начертать на постаменте, гигантском «Гром-камне», и своё царственное имя: «ПЕТРУ первому ЕКАТЕРИНА вторая лѣта 1782» – с одной стороны камня-пьедестала; и «PETRO primo CATHARINA secunda MDCCLXXXII» – с другой.
Да, она лишь Екатерина Вторая, но идёт следом за Петром Первым, и она – его преемница и она снискала в истории титул Великой. «Медный всадник» – памятник и ей, «августейшей наезднице», и её долгому счастливому царствованию!
…В мае 1834-го из Петербурга в калужскую усадьбу Полотняный Завод летит письмо: «Ты спрашиваешь меня о Петре? – вопросом на вопрос Натали отвечает Пушкин, – идёт помаленьку; скопляю матерьялы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок».
…И вот уже медный Пётр, августейший всадник, оглашая звоном копыт петербургские мостовые, мчится за дерзким безумцем:
Но откуда у Пушкина явилась мысль написать «Медного всадника», что тому первопричиной? Одна из версий такова. В грозном 1812-м, когда русские полки стремительно отступали под натиском войск Наполеона, встревоженный Александр I повелел вывезти из Петербурга бесценные шедевры живописи и скульптуры. Уж велено было статс-секретарю Молчанову отправить в Вологодскую губернию и памятник Петру I. И, вне сомнений, приказ тот был исполнен, кабы не… сон, что несколько ночей подряд не снился бы майору Батурину, – будто наяву он видит, как бронзовый Пётр съезжает с гигантского камня-постамента и скачет на Каменный остров, ко дворцу, тогдашней резиденции Александра. Государь выходит ему навстречу и слышит грозную речь царственного предка: «Молодой человек, до чего ты довёл мою Россию, – но покуда я на месте, моему городу нечего опасаться!» Сказав то, Пётр Великий поворотил коня в сторону Сенатской площади…
О том провидческом сне майора доложили государю, и Александр I, устыдившись собственного малодушия, отменил былое решение.
Воистину, «Медный всадник» – самый загадочный памятник в Петербурге. И, быть может, вслед за Пушкиным, кто так остро прочувствовал метафизическую сущность северной столицы, был Фёдор Достоевский: «А что, как разлетится этот туман и уйдёт кверху, не уйдёт ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизкий город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?»
Для петербургского бедствия, наводнения двухвековой давности, Пушкиным найден ярчайший образ, – разбушевавшаяся Нева, готовая вот-вот поглотить сей призрачный город на болотах, подобна разгорячённому ратному коню.
Уж не медный «Кумир с простёртою рукою», а живой Пётр занимает воображение поэта, – могучий, полный праведной ярости русский царь врывается со страниц «Полтавы». Разящий врагов Пётр, схожий с Георгием Победоносцем!
«Полтавская битва есть одно из самых важных и самых счастливых происшествий царствования Петра Великого, – заметил Пушкин в предисловии к поэме. – Она избавила его от опаснейшего врага, утвердила русское владычество на юге, обеспечила новые заведения на севере и доказала государству успех и необходимые преобразования, совершаемого царём. <..> Сам Пётр долго колебался, избегая главного сражения, яко зело опасного дела».
В тот достопамятный для России день под седлом у Петра был его любимец-конь, со странным для жеребца прозвищем Лизетта. Кличка, несомненно, годящаяся лишь для кобылы. Но стоит вспомнить, что то – любимое имя Петра Первого: Лизеттой именовал он своего верного терьера, домашнюю собачку; «Лизеттой» назвал военный корабль, шестнадцатипушечную шняву, построенную на Петербургской верфи по его, государя, собственному проекту, и спущенную на воду в июне 1708 году. И, наконец, этим именем царь нарёк свою любимицу-дочь Лизоньку, будущую императрицу Елизавету Петровну.
…Лизетта носила своего венценосного всадника и в Полтавской баталии, и в Прутском походе; Лизетта запечатлена на всех парадных конных портретах царя-победителя; Лизетта послужила «моделью» скульптору Фальконе для императорского скакуна. А значит, именно ей, Лизетте, посвящены гениальные пушкинские строфы, и это её изобразил поэт на своём рисунке – вздыбившимся над бездной конём, но без седока!
До сих пор не прекращается ярый спор: кто же тот славный, вошедший в историю, царский конь, – жеребец или всё-таки, судя по кличке, кобыла?!
Обратимся к редкостной книге «Кабинет Петра Великаго», изданной в Санкт-Петербурге «по высочайшему повелению Императорской Академии наук» в 1800 году. Её автор, унтер-библиотекарь Осип Петрович Беляев, семнадцать лет посвятивший хранению редкостей Кунсткамеры и досконально знавший историю всех её экспонатов, связанных с памятью государя Петра, без тени сомнения уверял: «Лошадь сия есть жеребец персидской породы». Значит, то ещё ранее ведомо было французу Фальконе, не погрешившему против истины, – ведь его Пётр восседает на бронзовом жеребце!
Порода «Персидский араб», так ещё именуют этих верховых лошадей, – древнейшая в мире: за два тысячелетия до новой эры воинственные персы красовались на этих гордых скакунах. По масти кони могут различаться – на гнедых, рыжих, вороных, – но все они одинаково резвы, выносливы и смелы. И доныне уцелели две ветви персидско-арабской породы: «джаф» из Курдистана и «дарашури» из региона Фарс.
История сохранила место и день, где и когда Пётр I повстречал будущего своего любимца: на старой дороге, что в окрестностях Риги, когда государь возвращался в Москву из Великого посольства, дипломатической миссии его, правителя Русского царства, в Европу. В тот летний день 1698 года повстречались ему на пути маркитанты, что продавали красавца жеребца, то ли рыжей, то ли бурой масти. Петру так полюбился конь, что, не торгуясь, он выкупил его, дав в придачу маркитантам сто голландских червонцев. А голландский червонец, или нидерландский дукат, являл собой золотую монету русской чеканки, – чистым золотом заплатил царь за коня.
И, верно, никогда о том не жалел, – ведь Лизетте обязан он был своему спасению в Полтавской баталии. В пылу битвы Пётр оказался досягаем для шведских ружей: по венценосному всаднику был открыт прицельный огонь. И коли бы не Лизетта, резко рванувшаяся в сторону, быть бы беде! Шведская пуля, предназначенная русскому государю, засела в деревянном орчаке (или арчаке), остове царского седла.
Жеребец был и в самом деле ловок, силён, вынослив, – поговаривали, что «без надсады» пробегал в день за сотню вёрст! Конь, поистине, исторический, – выбита Лизетта со своим августейшим наездником на медали в честь победы под Полтавой.
Привязанность Петра I к Лизетте (или к Лизетту, – есть и такая версия!) была необычайной. Верно, схожей с любовью Вещего Олега к своему коню! Да и Лизетта слушалась лишь хозяина-монарха, не подпуская к себе царских конюхов. Поверим Осипу Беляеву, автору этих поразительных строк: «Когда подводили её к Государю совсем уже оседланную, и Он, раздумав вдруг ехать, отсылал её обратно в конюшню; то она, <..> казалась печальною до такой степени, что слёзы из глаз ея выкатывались».
А подчас, что случалось во время боевых походов, Лизетта смело отодвигала мордой полы царской палатки, вступая в неё, и если приходило время обеда, то получала угощение из рук самого Петра.
…После кончины верной Лизетты опечаленный Пётр повелел изготовить из любимицы, вернее – любимца, чучело, поместив его в Кунсткамеру, где долгие годы и хранил сей бесценный экспонат унтер-библиотекарь Осип Петрович Беляев.
«С младых ногтей» впитал Пушкин культуру великой Эллады, с её бесценным вкладом в мировую цивилизацию. Вспоминала о том на склоне лет и сестра поэта Ольга Павлищева: «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе Битобе».
Уж много позже Пушкин не раз сожалел, что не владеет греческим, заметив как-то Николаю Гнедичу, переводчику «Илиады», эпической поэмы Гомера: «Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору “Илиады” Вашей. Он не нужен для Вашей славы, но был бы нужен для России».
Гнедичу же адресованы и эти образные строки: «Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданье толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке № 1». Правда, похвала искусному переводчику соседствует здесь чуть ли не с самоунижением, – однако история всё расставила по местам, и в «мелочную лавку» Александра Сергеевича и по сей день заглядывают бесчисленные толпы читателей-«покупателей»!
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Мадам Катрин (