Люди перестали быть людьми. Они не говорят, не чувствуют боли, не ищут еды. Только идут на любой звук и убивают. Их называют молчунами, и никто не может объяснить, что произошло. Нет вируса, нет привычного заражения. Есть лишь пустые города, страх и новое правило: чем тише ты себя ведёшь, тем дольше проживёшь.
Максим Беркутов, опытный оперативник, спасает случайных людей и собирает вокруг себя выживших. Его группа сталкивается с бандами и полчищами молчунов, шаг за шагом продвигаясь к разгадке происходящего. Они пытаются остановить «тишину».
Но вскоре становится ясно: у этой катастрофы есть источник. И тот, кто стоит за ней, опаснее любых мародёров и самих молчунов.
Нагруженный пикап подкатил к даче, и я ещё с дороги почувствовал что-то подозрительное. Слишком было тихо.
— Что-то здесь не так, — проговорил я, останавливая машину и глуша мотор.
Схватил ружьё, вылез, осмотрелся. Искра молчала, сжимая в руках биту. После того, что случилось в городе, она и слова пока что не сказала. Только посмотрела на меня, когда я обозначил, что понимаю её поступок. Вова, в конце концов, подставил нас первым.
Я пошёл в дом, стараясь не слишком волочь ногу, Искра брела за мной. Внутри никого, только Мастер на диване. Бледный и абсолютно неподвижный. Мне на секунду показалось, что он уже умер, даже сердце сжалось, но нет, грудь бармена еле заметно поднималась, значит, дышит. Я осторожно тронул его за плечо, он открыл глаза.
— А где все? — спросил я.
— Не знаю, — ответил он. — Я уснул.
— Потерпи минуту, мы привезли обезбол.
Ефима и Филина и вправду видно не было. В душу закралось тревожное предчувствие, и я уже знал, что оно подтвердится, но все же надеялся, что ошибаюсь.
Я вышел на крыльцо, и тут на соседнем участке зашуршали кусты. Я вскинул ружьё.
— Свои, — прохрипел Ефим, продираясь сквозь малинник на территорию дачи. В руках у него была двустволка, лицо красное, борода в паутине.
— Что случилось? — спросил я.
— Да этот ваш убёг, кажись, — Ефим сплюнул и утёр рот рукавом. — Ну, как ты и предполагал. Собрал весь свой боекомплект, рюкзак набил консервами, сказал, что пойдёт на обход территории, обследует дачный массив. И до сих пор нет. Я пошёл пошукать, может, помощь какая нужна, может, и взаправду на обходе, но умом-то понимаю — не ходят на такое дело с рюкзаком, полным хабара.
— Вот сука, — процедил я.
— А где Вова? — встрепенулся старик.
Искра опустила глаза и уставилась в землю.
— Не его сегодня день, — сказал я. — Нет его больше.
— Ясно, — Ефим покачал головой. — Главное, что вы живы. Нельзя так говорить, а я скажу.. С того малахольного проку все равно не было... Неможно, конечно, так судачить, но он бы вас подвёл, шибко подвел… случись что. Пусть уж лучше так, чем…
— Он нам жизнь спас, — сглотнув, еле слышно проговорила Искра. — Ценой своей жизни.
— Эвон как, — удивился Ефим и крякнул. — Ни за что бы не подумал. Как это он смог?
— Давайте не будем об этом, — сказал я, и интонация у меня вышла жёстче, чем хотелось.
— Добро… Понимаю, — кивнул, нисколько не обидевшись, Ефим.
Мы разгрузили пикап, укрыли машину в сарае. Вошли в дом. Искра дала обезболивающее Мастеру, напоила его водой, подоткнула одеяло. Руки у неё больше не тряслись.
* * *
Набрав полный рюкзак консервов и прихватив карабин, Филин покинул дачный участок задолго до того, как вернулся пикап. Шёл быстрым шагом по заросшей тропинке между участками, и кусты малины всё цеплялись за рюкзак, тянули назад, словно пытались удержать.
«Похоже, старик мне не поверил, — думал Филин, перехватывая ремень карабина поудобнее. — Ну и хрен с ним. Пускай сидят. Я не собираюсь подыхать из-за какого-то бармена, которого нельзя перевозить. Пускай возятся с ним сами, пускай строят заборы, играют в семью. Мне это всё на хрен не сдалось».
Домик он нашёл быстро — третий участок от края, там же железный гараж-контейнер, в котором и стояла запримеченная ещё вчера «Нива». Идеальная машина для нынешних условий: высокий клиренс, полный привод, неприхотливый мотор, запчасти вообще подойдут от любого автохлама.
Филин готовился к уходу давно и основательно. Многое у него было припасено. Канистра с бензином, слитым из окрестных брошенных машин. Топор. Одежда, набранная по дачным домикам. Керосиновая лампа, несколько банок тушёнки, фляга с водой и радиоприёмник на батарейках, прихваченный на одной из вылазок, — хватит устроить фоновый шум хотя бы на ночь, а там видно будет.
Филин завёл машину и тронулся. Узкая дорожка между участками заросла малиновыми кустами, продавившими щели в заборах, и ветки скребли по бокам «Нивы», царапая краску. Он не знал точной дороги, но был уверен, что стоит выйти из дачного посёлка на трассу — и вперёд, из города. Не могут же эти головорезы с чоповскими нашивками на плечах перекрыть все выезды. Они держат главную дорогу, но есть и другие.
Просёлочные, грунтовые, через лес, через поле. Выскочить, вывернуться.
Дачные домики стали редеть. Пошли заброшенные участки, поваленные заборы, полусгнившие теплицы с рваной плёнкой. Когда-то здесь кипело хозяйство, зеленели грядки с колышками, а потом люди решили, что проще купить всё в магазине, чем горбатиться на огороде, и чуть ли не весь массив зарос бурьяном.
Разросшийся куст и поваленный ветром забор перегородили дорожку. Филин мог бы объехать, но поленился, надавил на газ и полез напролом. Под колёсами захрустели доски. А потом машина просела, руль потянуло вправо, и из-под днища послышалось злое шипение.
Филин выругался, вылез и присел у переднего колеса. Гвоздь. Старый ржавый гвоздь-сотка, торчавший из доски, вошёл в покрышку по самую шляпку.
— Вот сука, — рыкнул он на себя. — Какой я дурак, по старым доскам попёр, там же гвозди.
Благо запаска была. Домкрат, балонный ключ — полный комплект для замены колеса. Филин приподнял машину, открутил гайки, снял пробитое колесо и потянулся за запаской. И замер.
Посышался шорох. Вернее, множественные шорохи, словно по грунтовке шлёпало босиком много людей одновременно. Вряд ли это была компания дачников. Филин медленно опустил запаску на землю, подхватил карабин и выпрямился.
По дороге, ведущей к дачному посёлку, из полей двигалась огромная стая молчунов. Филин таких ещё не видел — раздетая толпа тянулась от горизонта, и конца им не было видно. Он присел за «Нивой», вжался в борт и прижал карабин к груди. Стая шла мимо, и если повезёт — пройдёт, не заметив.
Он поднёс к глазам бинокль и замер. Среди голых молчунов довольно резко выделялись двое в грязной изодранной одежде. Черт побери, в одежде! Это люди? Но как?!
Он навел бинокль, присмотрелся. Оба крепкие, плечистые, и двигались они совсем иначе — как-то целенаправленнее, словно знали, куда идут.
Хуже. Будто вели за собой всю эту орду.
— Какого лешего? — прошептал Филин.
Он навёл бинокль на лицо ближайшего. Взгляд пустой, рот приоткрыт, но в глазах всё-таки не было той тупой мути, как у остальных тварей. Там было что-то другое, хищное, словно перед Филином стоял вожак стаи, зверь, привыкший вести за собой остальных.
Второй одетый был похож на первого. Оба вдруг остановились. Тот, что шёл впереди, поднял голову, повёл ею из стороны в сторону, словно ловил ветер носом, и замер, повернувшись в сторону «Нивы». Принюхался.
Филин не раз бывал на охоте и знал, что к хищнику нужно подбираться с подветренной стороны. А он стоял как раз с наветренной, и ветер нёс его запах прямо на стаю.
Но ведь молчуны всегда приходят на шум?
Вожак издал звук. Низкий утробный рёв, не похожий ни на что, ни на одно животное и уж тем более на крик человека. От этого звука у Филина по всему телу побежали мурашки. Несомненно, это был сигнал. Стая замедлилась, а вожак развернулся и пошёл прямо к «Ниве», ускоряясь с каждым шагом.
— Сука, учуял, — Филин вскинул карабин, прицелился и потянул спуск.
Бах!
Вожак дёрнулся и рухнул лицом в землю. Второй одетый замер на секунду, повёл головой и тоже двинулся к машине. Филин прицелился, но тварь нырнула за кусты, и пуля ушла в пустоту.
Стая пришла в движение. Сотни голых тел развернулись в сторону выстрела и хлынули вперёд, словно прорвалась плотина. А тот, что упал после выстрела, вдруг поднялся.
Филин опрометью бросился в заросли бурьяна. Затем, пригнувшись, стал продираться назад, в сторону дачного посёлка, подальше от стаи. Рюкзак бил по спине, оттягивал плечи, мешал бежать. Филин скинул лямки и зашвырнул рюкзак в кусты — нельзя оставлять запахов, хищники идут по его следу, и хищники эти – не голозадые твари, а те двое в одежде, вожаки.
Мысль о том, что вожаки чуют людей по запаху и управляют стаей, была настолько жуткой, что Филин впервые в жизни ощутил дикий страх. А что, если у них сохранились остатки разума? Значит, они вычислят тех, кто прячется в дачном домике. Вычислят мгновенно. Ну и хрен с ними… Своя рубашка ближе.
Он припустил быстрее. Петлял и петлял. Так… Через несколько минут такого бега он отдышался, огляделся. Куда теперь? Пешком передвигаться было опасно, и нужно было укрытие, подземное, глубокое, где запах человека не просочится наверх. И тут он вспомнил про погреб. Ефимов погреб, то что надо. Он был глубокий, с каменной кладкой и тяжёлым железным люком.
Выругавшись, Филин развернулся и побежал к дачному домику Ефима.
* * *
Закончив с разгрузкой, я вручил пачку сигарет Ефиму. Мы вышли на крыльцо, старик закурил, затянулся и прищурился.
— Не верю я, что тот малахольный сгеройствовал, — сказал он, выпуская дым.
— Правильно делаешь, — ответил я. — Не задавай больше этих вопросов. Искре и так тяжело.
— Вижу, — Ефим затянулся снова. — Ну, если она сказала, что он герой, значит, герой.
— Значит, так и договорились.
Ефим помолчал, покрутил сигарету в пальцах и посмотрел на меня пристально, по-стариковски, снизу вверх.
— Хороший ты человек, Максим Беркутов, — проговорил он. — Вот даже не пойму. Но что-то в тебе не то. Современный человек – другой, он больше за себя. А ты как будто из другого теста. Из моего времени, из моего поколения.
— Да обычный я, отец, — усмехнулся я. — Просто пришлось всю жизнь оружие держать и за боевых товарищей отвечать, вот и привык. И потерял немало этих товарищей.
— Извиняй, если не так ляпнул, — кивнул Ефим, и в его пытливых глазах мелькнуло понимание.
Из кустов раздался треск, и мы схватились за оружие. Но к нам вывалился не молчун – на участок ворвался Филин, весь взъерошенный, с налипшим на одежду репейником, с карабином наперевес.
— Там! — задыхаясь, проговорил он, — стая молчунов. Огромная, как чертово море. Не видно конца и края.
— В дом, — скомандовал я. — Укроемся.
— Нет, нет! — Филин замотал головой. — Ими вожаки управляют. Двое в одежде. Они чуют людей, как собаки. Вмиг нас здесь вычислят.
— Какие вожаки? — нахмурился я.
— Хрен знает! Новый подвид или что-то типа того, — Филин говорил быстро, сбивчиво, и в глазах у него стоял настоящий страх, первый раз я видел его таким. — Я одного подстрелил, второй укрылся, будто понял. Но и первый поднялся. Стая идёт сюда. Нужно прятаться. Или уходить.
— Уехать не можем, — сказал я. — У нас Мастер. И на ночь глядя по городу — самоубийство, там сейчас тварей… кишмя кишит.
— Погрузим его аккуратненько и уедем, — предложил Филин. – Двигать надо.
— Куда? На ночь глядя, по улицам, забитым молчунами? А бросать столько припасов, что мы сегодня набрали? Нет. В погребе можно укрыться. Он глубокий, и если люк закроем плотно — запах не просочится наверх.
— За это ручаешься? — Филин посмотрел на меня, и в его взгляде была надежда, какой я от него раньше не видел.
— Гарантий нет, — честно ответил я. — Но других вариантов у нас не имеется.
Мы принесли крепкий плед, переложили на него Мастера. Тот стиснул зубы и побелел, но не застонал — крепкий мужик. Вчетвером перенесли его в сарай, где находился вход в погреб, и спустили по ступенькам вниз. Погреб у Ефима был основательный, с каменными стенами и земляным полом, и спуститься туда можно было по полноценной лестнице, по ступенькам.
Мастера уложили на ворох сена, набранного с соседних участков, и накрыли одеялами. Перетаскали вниз самое ценное из припасов. Воду, аптечку, фонари, оружие.
— На люк мы набросим брезент, — начал я, но Филин перебил:
— Нет. Эти твари, вожаки, они умные, зуб даю, поймут, что брезент кто-то положил. Надо что-то другое.
— Поленница, — сказал я. — Завалим люк дровами. Сложим поленницу прямо на него.
— А как? — недоумевал Ефим. — Кто-то должен тогда остаться снаружи.
— Никого оставлять не будем. Подложим кусок брезента под дрова, веревку приладим, спустимся, потянем — поленница съедет на люк. Захлопнем его изнутри, а сверху дрова. Никому в голову не придёт, что под ними вход в подземелье.
— Хитро, — кивнул дед.
— Молодец, Макс, — тихо проговорила Искра.
Это было первое слово, сказанное ею за последний час.
Так и сделали. Работали быстро, складывали дрова, протягивали верёвку, проверяли конструкцию. Потом спустились вниз, я потянул за верёвку, и поленница с грохотом обрушилась на железный люк. Берёзовые поленья загремели по металлу, и я задержал дыхание, прислушиваясь. Не знаю, как это выглядело сверху, но я надеялся, что естественно: сарай, разбросанные дрова, завалившаяся поленница, больше похожая на кучу, и никаких следов входа в подземелье. Изнутри же мы привязали люк на цепь.
Включили фонарь. Белый конус света высветил серые стены, ряды банок с соленьями на полках, ящик с картошкой.
— Холодно, — сказала Искра.
Её и вправду потряхивало, но, как мне показалось, не только от холода. Она всё ещё не отошла от того, как нам пришлось бежать с городских улиц. Тёплую одежду мы успели набрать, так что сейчас натянули на себя, что могли – кофты, куртки.
— Теперь надо сидеть тихо, — сказал я. — Как минимум до утра.
Искра снова дала обезболивающее Мастеру, напоила водой. На газовой плитке с маленьким баллоном вскипятили чай.
— А ты ведь хотел нас бросить, — сказал я, обращаясь к Филину. — С рюкзаком ушёл, с припасами.
— Ушёл, но вернулся же, — пробурчал тот.
— Потому что сам влип, — прокряхтел Ефим. — Понял, что один против стаи не выстоишь. Вот и вернулся.
— А если и так, — Филин поднял на него тяжёлый взгляд, — что, прогоните меня? Между прочим, я вам жизнь сейчас спасаю. Где-то там наверху идёт огромная стая, и без моего предупреждения вы бы сейчас лежали на этом крыльце с разодранными глотками.
— Ну спасибо, благодетель, — буркнул Ефим. — Удружил.
— Прекратите, — глухо проговорила Искра.
Голос у неё был надломленный, но все замолчали и повернулись к ней.
— Мы должны держаться вместе и не ругаться. Нас и так становится всё меньше. А сегодня я… убила своего первого...
— Молодец, дочка, — начал Ефим.
— Нет! — вскрикнула Искра, и все вздрогнули. — Не молчуна. Человека. Вову!
Стало тихо. Даже Филин, никогда не лезший за словом в карман, молчал, сжимая губы.
— Что ты такое говоришь? — наконец, выдавил он.
— Успокойся, — я погладил Искру по плечу. — Не надо.
— А я хочу! — она дёрнула плечом, сбрасывая мою руку. — Хочу всё сказать, не могу держать в себе. Я убила Вову, чтобы спасти свою жизнь. Ударила его битой по ноге, когда нас догоняли молчуны. Он упал и кричал… Эти твари набросились на него, и пока они были заняты, я смогла спрятаться и вернуться за Беркутом.
— И не только свою жизнь ты спасла, — сказал я. — Ты ещё помогла мне. Я до сих пор хромаю, и без тебя я бы оттуда не ушёл. А он ещё раньше свалить собирался.
— От этого мне не легче, — проговорила Искра, сглатывая слёзы. — Я теперь убийца. Чем я лучше этих тварей? Чем?! Скажите мне…
Никто не ответил. Ефим подвинулся к ней и подставил плечо, и девушка прижалась к нему, вцепившись в его старую куртку, и зарыдала. Он гладил её по голове, как гладят ребёнка, и тихо говорил:
— Ты правильно поступила, дочка. Пожертвовала одной жизнью, чтобы спасти две, а может, и больше. Сколько людей ты ещё спасёшь, и Беркут… пока мы вместе.
— Может, надо было всем сдохнуть? — она оторвала голову от его плеча, и глаза у неё были красные и яростные. — Тогда бы сразу не мучились. Зачем жить в этом мире? Зачем?
— Ты это брось, дочка, — Ефим покачал головой. — Жизнь Богом дана, не тебе решать.
— Вот именно, что Богом, а я её забрала, — прошептала Искра.
Утешить её сейчас было невозможно, так что я просто протянул ей кружку чая. Она выпила очень быстро, фыркнула, поморщилась и затихла.
И тут сверху послышались шаги. Много шагов. Сотни, тысячи босых ног шлёпали по земле, и стены погреба начали мелко подрагивать от этой чудовищной поступи.
— Вот они, — прошептал Филин. — Пришли.
Я впервые видел его по-настоящему испуганным. Крепкий мужик, битый жизнью, прошедший и огонь и воду, но то, что он увидел наверху — стая без конца и края, ведомая разумными тварями, — проняло его до костей.
Мы сидели в темноте, выключив фонарь, и слушали, как над нашими головами идёт орда. Земля подрагивала. С потолка посыпалась мелкая крошка. Стеклянные банки с соленьями мелко позвякивали друг о друга.
Искра прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит. Ефим беззвучно шевелил губами – может, молился, а может, проклинал. Филин сжимал карабин и не дышал. Мастер лежал в своём углу на ворохе сена, и глаза у него блестели в темноте.
Никто не произнёс ни слова.
— Надеюсь, мы доживем до утра… — прошептала Искра. — Я жить хочу…
* * *
— Тише, тише, они услышат, — отец Дионисий прижал Кирюху к себе и ладонью закрыл ему рот.
Вагончик трясся и дрожал. Снаружи по железным стенкам скребли десятки рук, и звук этот напоминал скрежет мела по школьной доске, только во много раз громче и неизмеримо страшнее. Часть стаи, прошедшей через дачный посёлок, занесло на стройку, и молчуны облепили вагончик, словно муравьи — мёртвую гусеницу. Учуяли там внутри людей.
Один из них разбил маленькое зарешёченное окошко и пытался протиснуться внутрь – голая рука, с которой капала кровь, просунулась между прутков, скрюченные пальцы шарили по стене, по обшивке, скребли и царапали. Но прутки были толстые, и тварь не пролезала, она билась в решётку и со звериным остервенением рвала ржавые прутки, раскачивая их. Рядом появилось второе лицо — искажённая грязная морда с раззявленным ртом, и эта тварь тоже вцепилась в решётку и дёргала, дёргала, дёргала. Крепление одного из прутков вдруг лопнуло.
Дверь ходила ходуном. Петли скрипели, одна доска уже треснула, и в щель просунулась грязная рука, окровавленная, со сломанными ногтями. Она шарила внутри вагончика, и Кирюха закричал так, что у Дионисия заложило уши.
— Они уже здесь! — захлёбывался малец. — Они нас сейчас разорвут! Сделай что-нибудь! Ну, возьми хоть эту кувалду!
Дионисий посмотрел на кувалду, лежавшую у стены, и на Кирюху, вжавшегося в угол. Встал. Поднял кувалду, хотя руки тряслись так, что он едва не выронил её тут же, себе же на ноги. Подошёл к окошку, заглянул наружу и отпрянул.
Голые тела – не один, не двое – лезли одно на другое, и все тянулись к оконцу, к живым людям внутри.
— Даже если я попробую тебя защитить, — проговорил Дионисий, сглатывая, — их слишком много. Боюсь, мне не справиться.
Он повернулся к Кирюхе. Мальчик сидел в углу, обхватив колени руками, и мелко трясся. Слёзы текли по его грязным щекам, и он даже не пытался их вытирать.
— Господи Боже, — прошептал Дионисий, — я не воин. Я не могу их остановить. Ты видишь, Господи, я пытался. За его душу прошу Тебя, убереги, дай мне силы хоть одного забрать с собой, хотя бы одного, чтобы не зря мы погибли.
Кирюха посмотрел на него снизу вверх, и в глазах мальчика было такое, от чего у Дионисия сжалось горло.
— Они ведь нас разорвут, да? — спросил Кирюха. — Живьём?
— Я не дам, — сказал Дионисий, и голос его вдруг стал ровным и спокойным, словно он принял самое страшное решение в жизни. — Я могу... избавить тебя от мучений. С Божьего позволения. Один удар, и ты ничего не почувствуешь.
— Ты хочешь меня убить? — прошептал Кирюха.
— Только с твоего согласия. И только как избавление. Грех я возьму на себя, перед Господом отвечу я, а ты будешь... свободен.
Дверь затрещала. Ещё одна доска лопнула и отлетела в сторону. В образовавшуюся щель полезли сразу две руки, шаря по сторонам. Вагончик накренился и со скрежетом качнулся на раме.
— Да! — закричал Кирюха, закрывая лицо руками. — Я даю согласие! Лучше убей меня! Не хочу, чтобы они ворвались! Мне страшно!
Священник поднял кувалду. Руки больше не дрожали. Он посмотрел на мальчика, на его зажмуренные глаза, на грязные щёки в слезах, на маленькие кулаки, прижатые к вискам.
— Прими, Господи, душу раба Твоего Кирилла, — еле слышно проговорил Дионисий. — Прости ему вольные и невольные прегрешения, даруй ему Царствие Небесное. И прости меня, грешного, за то, что я сейчас сделаю. Не по злобе, Господи, а по милосердию. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Он замахнулся. И замер. Кувалда зависла.
Кирюха зажмурился так крепко, что из-под век выдавились последние слёзы. Они скатились по его щекам и упали на грязный пол вагончика.
— Ну же, бей, скорее, — бормотал мальчик. — Бей!
И тут снаружи раздался глухой хруст. Потом ещё один — тяжёлый, мокрый удар, от которого что-то лопнуло. Молчуны прекратили ломиться в вагончик. Тот, что лез в окошко, раздирая прутки, вдруг обмяк и сполз вниз, и его скрюченные пальцы разжались. Второй тоже отпрянул от решётки.
Снова удар. И ещё один. Звук был такой, словно кто-то бил по арбузам.
— Господи, — прошептал Дионисий и медленно опустил кувалду. — Кто-то там есть. Ты услышал меня, Господи. Спасибо Тебе, спасибо.
Дверь, державшаяся на последних петлях, рванулась наружу. Кто-то с силой дёрнул её, и она распахнулась, едва не слетев с петель. В проёме, заливаемый вечерним светом, стоял Кнут.
Руки по локоть в крови. Роба вся забрызгана. В правой руке — арматурный прут, и на нём висели бурые ошмётки. Лицо залито потом и чужой кровью.
— Ну, — сказал Кнут, переводя дыхание. — Как вы тут без меня? Нельзя вас, смотрю, надолго оставить.
За его спиной на земле валялись трупы молчунов с разбитыми головами. Пять, шесть, семь тел — Дионисий не считал, потому что глаза у него затуманились от слёз, и он только стоял с опущенной кувалдой и не мог вымолвить ни слова.
— Дядя! — Кирюха сорвался с места и бросился к Кнуту. — Ты вернулся!
Он вцепился в Кнута обеими руками, обнял и крепко прижался к нему, и ему было всё равно, что тот весь в крови.
— Ну-ну, — пробурчал Кнут. — Что за мокрые дела ты развёл? Братва не плачет.
Голос у него был необычно глухой и сиплый, и он положил тяжёлую ладонь мальчишке на затылок, неуклюже, как тогда, при прощании, только теперь не отдёрнул, а придержал.
— Я думал, ты нас бросил, — всхлипывал Кирюха, не отпуская его.
— Я вообще-то вам продукты принёс, — Кнут наклонился.
Можно было подумать, что он примется отцеплять от себя мальчишку, но Кнут подхватил с земли белый пакет и поставил его на пол вагончика. С его рук стекала и бежала по пакету тонкими дорожками кровь.
Дионисий разжал пальцы, кувалда звякнула о пол. Руки мелко дрожали.
— Я молился, — сказал он Кнуту. — Молился, и Господь вернул тебя.
— Говорю же… за едой ходил… — голос Кнута дрогнул.
Утро в лагере «Буревестник» началось, как всегда, с построения и переклички. Легионер с автоматом на плече зачитывал фамилии с мятого листка, и пленные выкрикивали «здесь», пока не дошёл до одной фамилии, на которую никто не откликнулся. Рабочий из четвёртого барака встать не смог — лежал на нарах, серый, мокрый от пота, с температурой под сорок.
Лиля узнала об этом через десять минут, когда двое рабочих не слишком ласково притащили несчастного в медпункт на одеяле, потому что сам он идти не мог. Она осмотрела его, ощупала, померила температуру ртутным градусником. Жар, ломота в суставах, сыпь на шее и предплечьях. Что именно — без анализов не разберёшь, но что-то инфекционное, это точно.
Она тут же пошла с этой новостью к Тимуру.
Тот сидел в административном здании, в кабинете бывшего директора лагеря, за широким столом, явно не здешним, видно доставленным откуда-то с вылазки.
— Нам нужно изолировать таких, — сказала Лиля, стоя перед столом и сцепив руки за спиной, чтобы Тимур не видел, как они дрожат. — Они разнесут инфекцию по всему лагерю. Один больной в бараке, где живут ещё много людей, — это через неделю десятки больных, а через две — настоящая эпидемия.
— Делай своё дело, работай, — Тимур даже не поднял глаз от стола, где лежала карта окрестностей, исчёрканная красным маркером. — Людей у нас пока хватает. Незачем держаться за слабых. Выживут всё равно только сильнейшие.
— И всё же, — Лиля сделала шаг вперёд и заговорила тише, потому что знала: Тимур лучше слышит тех, кто говорит тихо, любой спокойный голос его настораживал. — Если пойдёт инфекция, заразятся и легионеры. И вы тоже.
Тимур поднял глаза. Смотрел на неё секунды три, потом кивнул.
— Ладно. Соорудим отдельный домик из щитов и фанеры. Для таких.
«Для таких», — повторила про себя Лиля, выходя из кабинета. Не «для больных», не «для нуждающихся в помощи». Для таких. Словно речь шла о бракованных деталях, которые нужно отложить в сторону, чтобы не мешали конвейеру.
На построении легионер с автоматом зачитал список сегодняшних работ, распределил, кто куда, по фамилиям. Потом объявил, кто идёт на вылазку с отрядом добытчиков. Двое из гражданских — те, кто активнее всех доказывал свою лояльность Легиону, — были включены в группу. Одним из них оказался Марк.
Рыжий парень стоял теперь в строю и еле сдерживал радость. Губы расползались в улыбку, и он то и дело одёргивал себя, но улыбка лезла снова. Ему даже выделили утренний паёк в столовой — не как рабочим, у которых первая кормёжка была только в обед, а по норме «Альфа», с тушёнкой и хлебом.
Марк взял поднос и подсел за столик к семье Бориса. Борис, Лиля и Кира ели молча, и появление рыжего никого из них не порадовало.
— Слышали? — Марк поставил поднос с таким видом, словно принёс олимпийскую медаль. — Меня взяли в группу добытчиков. Теперь я один из легионеров.
Кира посмотрела на него с нескрываемым презрением, и Марк под этим взглядом чуть сдулся, но тут же снова расправил плечи.
Лиля же предусмотрительно промолчала.
— Если ты станешь одним из них, — буркнул Борис, не отрываясь от миски, — то больше не садись к нам за стол.
— Вы не понимаете, — проговорил Марк, подавшись вперёд. — За ними будущее. За ними сила. Вернее, почему «за ними»? — он хитро улыбнулся. — За нами. Теперь я один из них. Сегодня я пойду на вылазку, мне дадут оружие, а потом, возможно, и форму, и нашивку... — он мечтательно закатил глаза, — а потом я перееду в отдельный корпус для легионеров.
— Ты, видимо, совсем тупой, — прямо проговорил Борис. — Они никогда не сделают тебя своим. Ты им сейчас нужен лишь для того, чтобы рисковать жизнью, добывая припасы. Не сами же они будут подставляться. Ведь не зря из этих вылазок возвращаются не все. И заметь — добровольцы типа тебя погибают там чаще, чем сами легионеры.
— Да ерунда это всё, — отмахнулся Марк. — Просто они неумелые. А я схватываю всё на лету. Вот увидите, я далеко пойду.
— Ну вот и шёл бы ты далеко, — хмыкнул Борис. — Прямо сразу.
— Чего? — Марк уставился на него, не сразу поняв.
— Я говорю: иди отсюда, — Борис отложил ложку и посмотрел на Марка тяжёлым взглядом.
— Слышь, мужик, — прошипел Марк, и шея у него пошла красными пятнами. — Ты как разговариваешь с легионером?
— Ты пока что хрен в стакане, а никакой не легионер. Римлянин, блин.
— Я тебе это припомню. Как только мне дадут форму и...
Договорить он не успел. Борис, не вставая даже со стула, коротко ударил его в нос. Марк завалился на спину, падая со стулом, и схватился за лицо. Между пальцев потекла кровь.
Набежала охрана.
— Что здесь происходит?
— Он поднял руку на одного из ваших! — крикнул Марк, тыча окровавленным пальцем в Бориса.
— Не гони, — буркнул один из легионеров, глянув на Бориса и на самого Марка, лежавшего на полу. — Ты пока что не один из нас. Ты ещё должен сегодняшней вылазкой доказать, на что способен.
— Я докажу, докажу! — горячо затараторил Марк, поднимаясь и прижимая ладонь к носу. — А потом, потом вернёмся к нашему разговору, — он зло зыркнул на Бориса.
— Ну-ну, — хмыкнул тот и вернулся к своей похлёбке из тушёнки.
* * *
На вылазку за припасами отряд добытчиков выдвинулся сразу после завтрака. Легионеры были одеты в плотный камуфляж, у некоторых на руках тактические перчатки, все вооружены. С ними шли двое в обычной одежде — Марк и ещё один парень по имени Сергей, здоровый, широкоплечий, судя по фигуре, в недавнем прошлом серьёзный спортсмен. Он тоже рвался доказать свою нужность и лояльность Легиону, и даже убедительнее Марка.
Марк с неудовольствием заметил, что Сергей гораздо крепче и собраннее, и тревожная мысль засела в голове, как заноза: что если возьмут Сергея, а его нет? Рыжий не отличался богатырским сложением, выносливости ему тоже не хватало, да и умом он не блистал. И сам это понимал, хотя признавать вслух не стал бы.
Выехали на двух потрёпанных внедорожниках с экспедиционными багажниками на крыше. Тимур отдал приказ раздобыть продукты, топливо для машин и генераторов, а также антибиотики по списку Лилии. Продуктовый склад в «Буревестнике» был ещё полон, но Тимур понимал, что запасы истощатся быстро, и пополнять их нужно было впрок, с заделом на будущее, потому что мелкие группы людей и банды, бродившие по городу, тоже делали набеги на магазины, и через некоторое время там ничего не останется.
Командовал группой легионер по прозвищу Леший — поджарый мужик с колючей недельной щетиной и пронзительным взглядом. Судя по тому, как он носил разгрузку и держал оружие — бывший военный. В руках у него был боевой «калаш». Где он его добыл, Марк не спрашивал.
Внедорожники не слишком скоро, но всё же неизбежно упёрлись в затор из машин на подъезде к торговому кварталу.
— Дальше пешком, — скомандовал Леший. — Работаем тихо. Стрелять только в крайнем случае, не привлекать тварей.
Легионеры вооружились топорами, арматуринами, монтировками. Марку вручили обычный железный пруток, и он разочарованно повертел его в руке.
— А можно мне ствол?
— Не заслужил пока, — отрезал Леший.
Сергею выдали увесистый разводной ключ. Леший вооружился армейским ножом. Двинулись, обходя заторы. Кое-где на тротуарах и между машинами валялись трупы людей в одежде – тех, кого разорвали молчуны в первые дни. Марк старался не смотреть, но всякий раз, когда его взгляд всё-таки соскальзывал на очередное тело, он представлял себя на его месте. Особенно вот этот труп — у парня тоже были рыжие волосы, и Марку стало настолько не по себе, что он сбился с шага, почти что замер на несколько секунд.
В группе это сразу заметили.
— Чё, зассал, рыжий? — хлопнул его по плечу Сергей, шагавший рядом.
— Да нет, — буркнул Марк. — Просто воняет.
Дошли до супермаркета на углу. Внутри всё было перевёрнуто и разграблено, полки совсем пустые, на полу – разве что осколки стекла и размазанные кровавые следы от босых ног.
— Черт, — сплюнул Леший. — Тут уже всё растащили. Нужно углубиться дальше в город.
Быстро осмотревшись, отряд вышел из магазина. Из-за перевёрнутого мусорного контейнера выскочила голая тварь. Никто даже не понял, откуда она появилась, — мгновение назад там было пусто, и вдруг молчун уже кидался на группу, раззявив рот, растопырив скрюченные пальцы. Один из легионеров замахнулся прутком, но тварь сбила его с ног раньше, чем он успел ударить. В следующую секунду молчун оторвался от него и кинулся на другого. Второй легионер рубанул тварь топором по плечу, рассёк до кости, но молчун даже не обратил внимания, повалил его на землю и вцепился пальцами в лицо, давя на глазницы. Легионер заорал, выгнулся дугой, пытаясь скинуть с себя тварь.
— Твою мать, тише ты! — рявкнул Леший.
Но ждать больше не стал, подскочил к молчуну и ударил ножом. Раз — под челюсть, два — в висок, три — в глазницу. Каждый из этих ударов был смертельным, но Леший отработал все три, чтобы наверняка и с запасом. Молчун обмяк и сполз на асфальт.
Легионер, которому голый всё-таки успел по-звериному сильными пальцами выдавить глаза, лежал на спине и орал, зажимая лицо руками. Кровь текла между пальцев и заливала шею. Леший нагнулся к нему, прижал ему ладонь ко рту, заглушая крик, и тихо сказал:
— Тихо ты, тихо. Спокойно. Мы тебя заберем…
И тут же коротким движением воткнул ему нож в сердце. Легионер дёрнулся и затих.
Наступила тишина. Даже легионеры, видавшие всякое, молчали. Потому что на месте этого убитого мог оказаться любой из них, и каждый это понимал чётко и ясно.
— Нас услышали, — сказал Леший, вытирая нож о штанину убитого. — Возвращаемся к машинам, уходим. Вылазка испорчена.
— Да никого же нет, — возразил Марк. Ему хотелось хоть как-то отличиться, и хотя голос его подрагивал, самому ему казалось, что он выглядит смелым. — Смотрите, пусто, никто не услышал.
— Здесь я приказываю, рыжий, — Леший посмотрел на него так, что Марк осёкся. — Ты понял?
— Да, да, конечно, — торопливо закивал Марк. — Но нет же нико...
Он поднял глаза и замолчал на полуслове. В дальнем конце улицы из-за разбитого ларька показалась стая молчунов, и они уже бежали к группе, раскачиваясь, разевая рты.
— Никого нет, говоришь, — хмыкнул Леший. — Уходим, я сказал. Бегом.
Отряд рванул к машинам. В камуфляже, с оружием, в тяжёлых армейских берцах скорость была не слишком большая, и молчуны настигали, их босые ноги шлёпали по асфальту всё ближе, всё громче.
— Давай, давай, шевелись! — подбадривал Леший, бежавший замыкающим.
— Может, постреляем их? — предложил один из легионеров.
— Патроны беречь. Уйдём и так.
— Не уйдём, не успеем, — задыхаясь, проговорил другой легионер, и Марк увидел, как Леший, чуть отстав, незаметным движением вдруг воткнул нож в живот бегущего рядом Сергея.
Рыжий не сразу понял, что произошло. Сергей дико заорал, упал, схватился за живот обеими руками. Как бы он ни зажимал рану, между пальцев текла и текла кровь.
— Помогите! — кричал Сергей, лёжа на асфальте. — Помогите мне!
— Кричи, кричи, — тихо бросил Леший, не оборачиваясь.
У Марка от страха застучали зубы. Только теперь до него дошло, зачем в группу добытчиков берут «добровольцев» из числа гражданских. Если что — можно пустить их в расход, не тратя ни единого патрона.
Чтобы оставить позади. Чтобы…
Стая налетела на орущего Сергея, и его крик захлебнулся, утонул в шлёпанье босых ног и мокром хрусте, и вся орда замедлилась, облепив тело, давая остальным фору.
— Грузимся, — скомандовал Леший у машин. — Все на месте?
— Рыжего нет, — отозвался один из легионеров.
— Чёрт. Куда он подевался? Да и хрен с ним, уходим. Заедем с другой стороны, в этом квартале засветились уже. Припасы набрать надо.
— Живцов не будем, что ли, брать с собой? У нас никого нет, — спросил легионер. Одного ты использовал, а рыжий, вон, смылся.
— Обойдёмся сегодня без живцов, — отрезал Леший.
Легионеры погрузились и уехали. А Марк, трясясь за колесом брошенной легковушки, слышал всё. Каждое слово.
— Живцы. Мы для них живцы. Сука, сука, сука, — бормотал он, стискивая челюсти ладонями, потому что зубы клацали так громко, что ему казалось — твари услышат.
Стая, между тем, разделавшись с Сергеем, рванула дальше, на звук уезжающих двигателей внедорожников. Марк заполз под стоявший рядом автобус и замер, вдавившись щекой в асфальт, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать.
Босые грязные ноги промелькнули мимо, шлёпая по асфальту. Одна пара, другая, третья, десятая. Целая стая. Марк лежал и почти что не дышал, и в голове у него билась одна мысль: Борис был прав. Борис был прав с самого начала.
* * *
Строительство забора вокруг «Буревестника» шло медленно, и Тимура это бесило. Пленных надо было кормить, на них уходили ресурсы, а работали они неохотно, из-под палки, и легионерам приходилось стоять над ними с оружием и всякий раз понукать. Однажды Лиля, зайдя к нему по делу медпункта, спросила:
— Что ты будешь делать, когда стройка закончится? Ты отпустишь этих людей?
— Конечно, отпущу, — сказал Тимур, не моргнув глазом.
Слишком легко и быстро он это сказал, без паузы и без всяких раздумий, как человек, давно сочинивший ответ на неизбежный вопрос.
Лиля поняла, что это неправда. Тимур был слишком хорошим стратегом, чтобы отпустить вчерашних пленных на свободу. Они знали расположение лагеря, знали, сколько здесь припасов, оружия и людей. Они могли вернуться. Могли рассказать другим. И Лиля понимала, что когда стройка закончится, большая часть обитателей лагеря просто исчезнет. Тихо, без объявлений и построений. Ров выкопан — зачем копатели?
Вечером она поделилась своими опасениями с Борисом. Тот жевал лепёшку, запивал водой и слушал, сведя брови.
— Ну и что я могу? — сказал он, когда Лиля замолчала. — Значит, судьба у них такая. Надеюсь, меня не пристрелят. Я же твой муж, — он подмигнул Лиле, не из какого-то веселья или бравады, как раньше, а, видимо, надеясь хоть так её поддержать.
Лиля лишь грустно улыбнулась. В последнее время Борис сильно изменился. Он перестал суетиться, перестал доказывать всем вокруг, какой он сильный и важный, и стал тише, собраннее. Словно, наконец, начал взрослеть, несмотря на свой солидный возраст. Она прижалась к нему щекой и обняла, и почувствовала, как его рука легла ей на плечо — тяжёлая и надёжная.
Даже взгляд Киры, сидевшей на соседней кровати, в этот раз не был прожигающим. Девочка посмотрела на родителей и отвернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тепло, впервые за много лет.
* * *
После того как стая прошла по дачам, мы выбрались из погреба, в котором провели несколько часов. Первым вылез я, осмотрелся. Тишина стояла мёртвая, даже птицы не щебетали, словно прошедшая орда молчунов забрала с собой всё живое. Только ветер шевелил плотный клетчатый полиэтилен на старой теплице через два участка.
— Чисто, — сказал я своим, и остальные выбрались на свет.
Мы осторожно вытащили Мастера. Он ещё с час назад потерял сознание, лицо стало серым, а дыхание было и не заметить толком, и когда Искра приложила ладонь к его лбу, то отдёрнула руку.
— Чёрт, — выдохнула она. — Ему всё хуже и хуже. Беркут, нужно что-то делать.
— Нужен врач. — я стиснул зубы. — Я даже не знаю, что с ним. Вот только где его раздобыть, этого врача…
— Может, сделаем вылазку в город? — предложил Филин. — Найдём больницу.
— А ты, стало быть, — хмыкнул Ефим, — больше сбегать-то не намерен, да?
— Если будет возможность — уйду, — прямо заявил Филин, и в его голосе не было ни тени смущения. — Но пока что вместе держаться безопаснее. И вы, кстати, сами должны понимать, что долго мы здесь не продержимся. От молчунов мы ещё можем спрятаться в погребе. От людей — нет. Поэтому я заинтересован, чтобы вашему товарищу помог врач.
— «Вашему», — повторила за ним Искра, и в голосе у неё зазвенел металл. — То есть ты себя отделяешь, да? «Вашему» — вот так, значит?
— Да это я просто так выразился, — Филин отвёл взгляд.
— Тихо всем, — сказал я. — Врач нужен, это факт. Но это все равно, что искать иголку в стогу сена. Где мы его найдём? Мы людей-то живых нормальных редко встречаем, а тут каждого встречного будем спрашивать, не врач ли он? Как ты себе это представляешь?
— Нужно найти больницу, — предложил Филин. — Там наверняка есть выжившие из числа пациентов и персонала. Старые больницы — здания основательные, с крепкими стенами, там решётки на окнах первого этажа. Если кто-то и смог закрепиться, то именно там. И среди них вполне может оказаться врач. Это же логично.
— Не исключено, — согласился я. — Вот только поможет ли врач нашему другу без оборудования? А везти его в больницу — затея дохлая, он дорогу не переживёт. Да и что там…
Я проговорил это тихо, косясь на Мастера, лежавшего на диване без сознания. Надеялся, что он не слышит моих неутешительных прогнозов.
— Но попытаться надо, — горячо выдохнул Ефим.
— Жаль, что с нами нет Лили, — сказала Искра. — Она же врач. Сейчас бы…
Она на секунду задумалась.
— Скорее всего, их вообще в живых нет. Этот Борис... Всё испортил, — закончила Искра. — Откололись они от нашей группы, и сейчас без Лили нам совсем туго. Да и Кира ничего так была девчонка.
— Не надо про них в прошедшем времени, — оборвал я. — Надеюсь, что живы-здоровы, выбрались из города. Хотя на Бориса я бы не полагался. Мужик здоровый, но шуму много, а толку мало.
Ефим нахмурился.
— Борис, Кира, Лиля — это ваши, что ли? — спросил он.
И вышло у него это как-то хмуро.
— Ну да, — сказал я, немного насторожившись. — А что, ты их видел?
— А как они выглядят?
Я описал ему всех троих: Борис крупный, шумный, с залысинами, вечно лезет на рожон. Лиля худая, тихая, врач по образованию. Кира ещё подросток, колючая, как ёж.
Ефим слушал, и лицо его менялось.
— Это они мою «Ниву» забрали, — сказал он глухо. — Когда я хотел Свету, жену свою, увезти сюда на эту дачу.
— Как так – забрали? — удивилась Искра.
— А вот так. Экспроприировал у меня ключи этот бугай ваш, усадил семью и укатил. А я, стало быть, пристрелил свою жену, взял велосипед и поехал. И встретил вас.
Он замолчал и опустил глаза. Воспоминания давались ему трудно.
— И я поступил так, как должен был. — Ефим бубнил ровно, голос у него стал тусклым. — Возможно, даже благодарен за это вашему Борису. А так бы Света меня, в конце концов, убила. Если бы я привёз её сюда… Она же обратилась…
— Сочувствую. Получается, что они, скорей всего, живы, — сказал я. — На «Ниве» они вполне могли выбраться из города.
— Это вряд ли, — возразила Искра. — Там же какие-то ублюдки с оружием в камуфляже, помнишь? Людей в автобус заталкивали. Борис мог на них напороться. А теперь над ними опыты проводят. Повезли в какую-нибудь лабораторию к сумасшедшему профессору, где делают лекарство от молчунов.
— Фантазия у тебя, дочка, — хмыкнул Ефим. — Тебе бы книжки писать, такие небылицы рассказываешь.
— Небылицы? — фыркнула Искра. — Да вы посмотрите на мир вокруг! По улицам бегают голые твари, а если засыпаешь в тишине — становишься одним из них. Они ничего не жрут и реагируют на звук, нападают на людей за один шорох. Почему они ненавидят звуки? Почему? Вот скажите мне. Это всё, по-вашему, не похоже на небылицы? А это всё творится с нами – сейчас, здесь, вокруг.
— Тише, тише, успокойся, — я погладил её по плечу. — Все мы сейчас на взводе. Надо трезво мыслить. Давайте сделаем вылазку. Где тут у нас ближайшая больница? Попробуем найти врача.
— Не надо мне врача, — вдруг тихо проговорил Мастер.
Мы обернулись. Он, оказывается, очнулся. Лежал на диване, глаза были открыты, и в них ещё теплился слабый огонёк.
— Только собой рисковать будете и никого не найдёте. Дайте мне спокойно... сдохнуть.
— Что ты такое говоришь? — Искра вскочила и подбежала к нему. — Сейчас же замолчи. Сдохнуть он собрался. Да ты ещё нам коктейли будешь делать. Целое бар-шоу! Ты встанешь на ноги, — она села рядом и погладила его по щеке, и глаза у неё блестели.
— Что-то мне совсем хреново, — проговорил Мастер. — Чувствую, недолго мне осталось.
— Что же за болезнь тебя скосила? — прошептала Искра. — Как же нам сейчас нужна Лиля…
***
Вылазку в больницу решено было всё-таки сделать, и безотлагательно. Искра осталась с Мастером. Мы проверили оружие, боекомплект, погрузились в пикап.
— Я с вами, — сказал Ефим, перекинув через плечо ремень двустволки.
— Здесь нужен кто-то из мужчин для охраны, — возразил я.
— Но стая прошла, а если придёт банда из разумных — я всё равно не справлюсь. А вот где больница — вы не знаете, а я знаю. Я по-стариковски там часто бывал, проведу вас, хоть с закрытыми глазами. На машине мы туда вряд ли проедем, придётся её оставить загодя, а потом топать пешком.
— Хорошо, — сказал я. — Залезай.
Мы погрузились и тронулись, в который уже раз, в сторону города. В зеркале заднего вида я смотрел на Искру, стоявшую на крыльце с битой на плече, и дачный домик Ефима, маленький и беззащитный на фоне серого неба, и думал, что каждый раз, когда мы уезжаем, я не уверен, что вернусь обратно, в то же место, к тем же людям.
И каждый раз — возвращаюсь. Пока — возвращаюсь.