Соня опоздала на четыре минуты. Замок рюкзака заело на выходе из подъезда — она ковыряла молнию ногтем указательного пальца, стоя под козырьком, пока дождь стучал по бетону мелкой ленивой дробью. Ноготь соскользнул, молния поддалась с третьей попытки, и на подушечке пальца осталась розовая вмятина. Мимо по тротуару проехал курьер на электросамокате, обдав её водой из лужи, даже не повернувшись.

В «Кантине» пахло кардамоном и чьей-то мокрой шерстью.

На крючке у входа висело незнакомое пальто — тёмное, мужское, с рукава на плитку натекла лужица размером с блюдце. Мартин не вытер. Он не вытирал ничего до десяти утра, и за два года Соня так и не разобралась, принцип это у него или лень. Может быть, в Неаполе разница не существовала. Она обошла лужицу, стянула плащ и повесила его рядом с чужим пальто.

Под плащом был бабушкин свитер — серый, крупной вязки, с дыркой на левом манжете. Бабушка собиралась заштопать с октября. Соня не напоминала. Дырка оставалась.

Их стол стоял у задней стены, второй от окна, под лампой с надтреснутым абажуром. Мартин разбил его ещё в декабре, когда менял лампочку, и с тех пор отказывался чинить — говорил, что трещина è parte del carattere. Четверо сидели на своих местах, каждый на том же стуле, что вчера и позавчера и неделю назад. Пятый стул — крайний справа, у стены — был пустой.

Соня села, опустив рюкзак между ног. Мартин уже нёс эспрессо.

Он поставил чашку до того, как она устроилась. Блюдце, ложечка, стакан воды, кусок тростникового сахара — Соня ни разу за два года этот сахар не положила в кофе, и Мартин продолжал класть, и они никогда об этом не говорили. От его рук пахло кофейной гущей и чем-то цитрусовым, и этот запах держался в воздухе ещё несколько секунд после того, как он отошёл к стойке.

— Buongiorno, — сказал он.

— Buongiorno, — сказала Соня.

Мартин кивнул и ушёл. Кофемашина за стойкой зашипела — он готовил заказ для мужчины в клетчатом шарфе, который стоял у окна и читал что-то с телефона, держа экран далеко от глаз.

Марк сидел напротив Сони, ближе к окну. Скетчбук лежал раскрытый у его левого локтя — на странице круг, обведённый столько раз, что бумага скаталась в серые катышки. Марк смотрел не на скетчбук, а в свою чашку.

— Это минималистичный Ротко, — сказал он. — Только хуже.

Он имел в виду пенку на капучино.

— Минималистичный Ротко — это просто Ротко, — сказала Ева, не поднимая глаз от телефона. — А мой тренч literally не переживёт этот апрель. Literally. Вы видите, что на нём?

Ева показала на тренч, висевший на спинке стула. Бежевый, с ремнём. Пятен не было. Тренч выглядел так, как выглядят вещи, стоящие столько, что жаловаться на них — роскошь, но Ева жаловалась всё равно, и без этой жалобы утро было бы неполным, как завтрак без тоста, который никто не съест.

— Пятна — это тоже Ротко, — сказал Марк.

— Shut up.

— Нет, но если рассматривать каждое пятно как отдельный цветовой—

— Shut. Up.

Марк замолчал и хихикнул — короткий высокий звук, направленный скорее внутрь. Его пальцы постучали по обложке скетчбука, быстро, четыре раза.

Артур сидел в углу, где стена и оконная рама образовывали тупой угол, и подпирал голову ладонью. Под глазами тени — он носил их с начала апреля с тем же спокойствием, с каким носил худи, стоимость которого Ева однажды назвала вслух и после этого неделю получала молчание вместо ответов.

— Остаётся пустая комната и звук воды в стенах, — сказал Артур, обращаясь к потолку. — И это всё, что ты оставил, и это больше, чем ты думал.

— Это кто? — спросила Ева.

— Рэп. Новый трек. Дропнулся вчера.

— Это не рэп, — сказала Соня.

Артур посмотрел на неё. Полсекунды — глаза на глаза. У него дёрнулся уголок рта, и он потёр запястье и отвернулся к окну.

— Рэп, — повторил он ровным голосом.

Это был не рэп. Соня знала, потому что бабушка цитировала это стихотворение каждый ноябрь, когда начинали топить и вся квартира пахла горячими батареями и горелой пылью. Бабушка стояла у плиты, мешала суп половником и проговаривала строчки вперемешку с указаниями, куда дочь, которая не звонила, убрала банку с лавровым листом. Соня не стала поправлять Артура. Он знал, что она знает. Это было частью утреннего контракта — он цитировал чужое под чужим именем, она молчала, и оба могли продолжать сидеть за одним столом, не уточняя, зачем.

За соседним столиком женщина в роговых очках говорила по телефону вполголоса:

— ...Лёша, я сказала — до среды. Нет. Потому что у Кати утренник, а я не могу быть в двух— Лёша. Лёша, ты слушаешь?

Соня отвела глаза. На стене напротив, над плинтусом, темнело жирное пятно — не от кофе, скорее от чего-то другого, и оно было здесь с прошлого года. Никто его не замечал, кроме Сони, и то — когда ей нужно было куда-нибудь деть взгляд.

Платон сидел напротив, чуть левее. Он держал свою фарфоровую чашку обеими руками — не за ручку, а обхватив, как кружку на морозе, хотя в «Кантине» было тепло. Мартин топил щедро, стёкла запотевали к девяти, и на стекле у их стола кто-то нарисовал пальцем кривую рожицу — наверное, Марк на прошлой неделе.

— Знаете, что самое интересное в утреннем кофе, — сказал Платон.

Интонация была не вопросительная. Платон не задавал вопросов — он укладывал утверждения одно на другое, медленно, чуть гнусаво, и если ты не успевал возразить, следующее ложилось поверх.

— Это семантическая скука кофейного акта. Мы каждый день повторяем ритуал, значение которого—

Он вздохнул. Вздох стоял посередине фразы, там, где у другого человека была бы запятая.

— ...значение которого давно утрачено, и при этом мы получаем от него не удовольствие, а подтверждение, что мы ещё способны на ритуал, и по сути, если думать об этом серьёзно, кофе — это—

Чашка ударилась о блюдце.

Звук был короткий. Сухой. Чашка не упала — выскользнула из правой руки Платона и опустилась на блюдце ребром. Осталась стоять.

От ободка вниз, до середины, прошла трещина — тонкая, как нитка.

Платон замолчал.

Руки лежали по обе стороны от блюдца, пальцы не двигались. Лицо не изменилось — бледное, длинный нос, тени под глазами от недосыпа или от чего-то, чему Соня не знала имени. Но что-то в нём изменило температуру. Глаза остановились. Не моргали, не скользили. Стояли на одной точке, на линии, которая две секунды назад не существовала.

Десять секунд.

— ...и вообще, если кто-нибудь мне скажет, куда Галина дела мой зонт, я буду— нет, вы не понимаете, это umbrella от Senz, мне папа привёз из Лондона, а Галина куда-то—

Ева говорила. Она перешла с Ротко на тренч и с тренча на зонт и с зонта на Галину, домработницу, и голос её ложился на пространство между столом и стеной ровным привычным слоем — с паузами для вдоха и полувскриками, и ни одного слова о том, что произошло по ту сторону стола.

Двадцать секунд.

Соня считала. Она не знала, зачем — вышло само.

Артур вертел в пальцах пустой пакетик от сахара, складывая его вчетверо. Марк повернулся к потолочной лампе и хихикнул — негромко, без видимой причины.

Тридцать секунд.

Платон молчал не так, как обычно. Обычно его молчание было постановочным — бровь вверх, полувздох, пауза между двумя сложноподчинёнными предложениями. Сейчас он был просто тихий. Как стул рядом с ним.

Соня положила ладонь на стол рядом со своей чашкой. Фарфор был тёплый. Она не взяла чашку. Просто держала руку рядом и смотрела на Платона, который не замечал, что на него смотрят.

Потом Платон моргнул.

Поднял голову. Посмотрел мимо Сони, в стену за её плечом, — и голос вернулся, тот самый, ленивый, полусонный:

— Кстати, Burberry — это мёртвый дом. У них всё как в кейсе по закату позднего бренд-менеджмента, когда компания ещё цела, но уже—

— Вот! — сказала Ева. — Вот именно, я это и говорю.

Она этого не говорила.

Но Платон кивнул, и разговор двинулся дальше, и тридцать секунд свернулись в ничто, и все вокруг продолжали жить в том же утре, в котором ничего не произошло. Ева перехватила тему Burberry и понесла её к какой-то истории про Милан. Артур потёр лицо обеими руками. Марк перевернул страницу скетчбука и начал рисовать в углу что-то мелкое — Соня видела только движение грифеля.

Мартин появился у стола с тарелкой круассанов — белая керамика, масляный тёплый запах. Три штуки горкой. Обычно четыре. Соня заметила, остальные — нет.

— Cornetti, — сказал Мартин.

Поставил тарелку и задержался на секунду. Его взгляд прошёл по чашке Платона, по трещине, по кофе внутри чашки, и вернулся к тарелке. Ничего не сказал. Ушёл.

Круассан Артура из первой порции лежал нетронутый — он заказывал каждое утро и никогда не ел. Марк однажды спросил зачем. Артур ответил что-то про «эстетический контракт с булочным изделием», и все засмеялись, и никто больше не возвращался к этой теме. Соня подозревала, что ему просто не лезло, но подозрение — это не знание, и она не привыкла путать.

Ева откусила от своего круассана и стряхнула крошки с коленей на пол. Тронула чёлку — привычка после каждого глотка. Потом ещё раз.

— Мне нужен зонт, — сказала она. — Кто-нибудь вообще знает, где сейчас покупают зонты? Нормальные, не—

— В магазине зонтов, — сказал Артур.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

— Ты всегда шутишь.

Артур пожал плечами и повертел в пальцах сложенный пакетик от сахара. Второй круассан тоже остался нетронутым.

Марк закрыл скетчбук, открыл на другой странице, прикрыл ладонью. Соня успела увидеть рисунок — контур лица, карандашные тени вокруг глаз. Лицо спало или не хотело смотреть.

— У меня есть теория, — сказал Марк.

— Опять, — сказала Ева.

— Нет, эта другая. Про то, что каждое утро мы—

Повернулся к окну. За стеклом проехала машина, разбрызгивая лужу, и мелкие капли ударили по стеклу снаружи.

— Забыл, — сказал Марк.

Хихикнул — тихо, себе.

Дождь за окном менялся: капли бежали по запотевшему стеклу, оставляя прозрачные дорожки, и в них отражался фонарь — жёлтый, размытый. Фонарь горел, хотя утро уже было светлым, и это выглядело как ошибка, которую некому исправить.

Платон отодвинул свою чашку к краю стола. Трещина была обращена к Соне.

Она смотрела на эту линию и думала, что до сегодняшнего утра никогда не следила, допивает Платон кофе или нет. Сейчас — видела. В чашке оставалось больше половины. Он допивал всегда. Это было из тех наблюдений, которые мозг собирает без спроса, из фонового шума общих утр, и складывает куда-то, куда руки не доходят. Сегодня дошли.

— Антропология случайности, — сказал Платон, и голос звучал ровно, и весь он снова выглядел так, как выглядел всегда — длинный, чуть сутулый, в пиджаке поверх чёрной водолазки, человек, которому не вполне интересно здесь находиться, но уходить некуда. — Чашка падает. Не разбивается. Трескается. Можно написать эссе. Камю, наверное, уже написал.

— Камю писал про камень, — сказала Соня.

— Камю писал про всё, — сказал Платон. — В этом его проблема.

— Нам пора, — сказал Артур, посмотрев на телефон. — Восемь пятьдесят четыре.

— Для Анны Сергеевны это уже опоздание, — сказала Соня.

— Анна Сергеевна — балерина. У балерин другие отношения с минутами.

— Ты не знаешь, какие у балерин отношения с минутами.

— Знаю. Они их считают на фуэте.

— Ты не знаешь, что такое фуэте.

— Знаю. Это когда крутишься, — он откинулся на стуле. — Вроде моей жизни.

— Мы опаздываем, — сказала Соня.

Они встали. Марк застёгивал куртку и не мог попасть в левый рукав — рука проходила мимо, зипперы позвякивали мелким металлическим стуком. Ева подхватила тренч и прижала к себе. Артур сунул руки в карманы и пошёл к двери первым.

Платон встал последним.

Он стоял у стола и смотрел на свою чашку. Две секунды. Потом повернулся и пошёл к выходу.

Чашка осталась.

Соня видела. Он не забыл — Платон сам выбрал эту чашку в первый день, когда они пришли сюда в десятом классе, и Мартин с тех пор ставил ему именно её. Белый фарфор, кремовая полоска логотипа. Теперь — с линией от ободка вниз. И Платон оставил чашку с недопитым кофе на столе и вышел, не обернувшись.

Мартин стоял за стойкой, протирал стакан. Когда они проходили мимо, кивнул — одним коротким движением подбородка, всем сразу.

— Ciao, ragazzi.

— Ciao, Мартин, — сказала Ева. — Завтра тот же стол.

— Sempre, — сказал Мартин.

На Малой Никитской дождь стал реже — капли падали поштучно, и каждая была отдельным событием, которое никому не было нужно. Соня натянула капюшон. Молния застегнулась с первого раза — маленькая утренняя победа. Лямка рюкзака перекрутилась и давила на правое плечо, но все уже шли, и поправлять было неловко.

Ева достала телефон. Марк достал телефон. Артур шёл с руками в карманах, глядя прямо перед собой. Платон шёл чуть правее остальных, отдельно. Его телефон остался в кармане пиджака. Обычно он проверял экран сразу после выхода из «Кантины» — одно и то же движение каждое утро, быстрый взгляд, экран вниз. Сегодня рука осталась на месте.

До «Орфея» через двор на Большом Афанасьевском. Мокрые машины. У бордюра голубиная пара, которая не двинулась, когда они прошли в полуметре. Детская площадка с мокрыми качелями, обмотанными цепью. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то зелёным — почки на липах набухли, и их запах был кисловатый, слабый, ещё ненастоящий.

Соня шла последней и смотрела в спину Платона. Длинная фигура в тёмном пиджаке, плечи подняты, без зонта. Водяная пыль оседала на ткани.

Через переулок коротко гуднула машина. Ева вздрогнула.

— God, — сказала она и прибавила шагу.

У ворот гимназии охранник в дождевике держал дверь. Он сказал «доброе утро» тем голосом, которым говорят люди, простоявшие на дожде два часа и переставшие рассчитывать на «доброе». Они прошли мимо — кто кивнул, кто нет. Марк кивнул дважды, потому что на первом разе охранник смотрел в другую сторону.

В вестибюле «Орфея» было тепло и пахло полиролью для мрамора — этот запах был знаком настолько, что обычно Соня проходила сквозь него, не замечая. Сегодня заметила. Мраморные ступеньки уходили на второй этаж, и чьи-то мокрые подошвы уже оставили на них грязноватый пунктир.

Она повесила плащ на вешалку. Палец, которым утром ковыряла молнию, саднил — ерунда, но не отпускала. В переднем кармане рюкзака лежал томик Камю, он лежал там с сентября, и Соня иногда открывала его на скамейке или в метро, и каждый раз собственные пометки на полях казались ей всё более чужими, как будто их оставил человек, с которым она больше не дружит.

Ева уже стучала каблуками по мрамору где-то наверху. Марк поднимался по лестнице медленно, держась за перила. Артур исчез — его худи мелькнуло в коридоре второго этажа и пропало за поворотом.

Платон стоял на площадке между первым и вторым этажом. У окна, спиной к лестнице. Трогал подоконник кончиками пальцев — легко, как проверяя, на месте ли он. За окном Малая Никитская уходила вниз, к Патриаршим, и фонари горели жёлтым в сером утреннем свете. Он повернулся, увидел Соню, кивнул. Ровное лицо, обычные глаза. Пошёл наверх.

Коридор второго этажа был длинный, с высокими потолками и запахом мела, и до звонка оставалось минут пять, и всё было так, как было всегда.

Только не совсем.

На подоконнике у лестницы лежала чья-то забытая перчатка — тёмно-синяя, левая, с катышками на большом пальце. За стеной утихал дождь, и в тишине было слышно, как далеко за крышами прогудела электричка.

Только Соня слышала, как Платон молчал иначе, и пока не знала, зачем.

Записка пришла на второй минуте второй пары.

Артур сидел на третьей парте от доски, у окна — достаточно далеко, чтобы не отвечать первым, достаточно близко, чтобы видеть, если Геннадий Павлович напишет что-нибудь мелким почерком. Сейчас Геннадий Павлович писал крупно — слово «ликвидность», с нажимом, будто вдавливал каждую букву в побелку. Ботинки у него были те же, что в сентябре, — коричневые, с потёртым мысом правого, — и Артур думал об этих ботинках каждый понедельник и каждый понедельник забывал, что думал.

Дверь открылась без стука. Римма Львовна — маленькая, в кофте цвета перезрелой сливы — положила сложенный листок на учительский стол.

— От директора, — сказала она от двери. — Срочно.

Ушла.

Геннадий Павлович развернул записку, прочитал, провёл пальцем по строчке. Мел остался у него в левой руке.

— Ковалёв. Бердяева. Зельцер. Мирская-Холл. Глебов. К директору, — он положил мел на полку доски. — Идите.

Артур встал. Стул проехал по линолеуму с резиновым скрипом.

В кармане худи лежал блокнот. Чёрный молескин с загнутым уголком обложки. Артур тронул корешок указательным пальцем — одним коротким движением, не вынимая руки. На месте. Палец вернулся.

Соня через проход уже поднималась, молча, без вопроса, как будто ждала именно этого.

За окном серая дымка стояла третий час, и школьный двор казался размытым, как будто кто-то провёл по нему мокрой ладонью.

В коридоре стояла Ева. Прислонилась к стене рядом с пожарным щитком, экран телефона у лица.

— Что мы натворили? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ничего, — сказал Артур.

— Значит, серьёзное.

Марк вышел из соседнего кабинета с карандашом за ухом. Карандаш сполз — Марк поймал его на лету, повертел, сунул в задний карман джинсов.

— Зачем нас? — спросил он.

— Не знаю.

— Ладно.

Марк кивнул и задрал голову к потолочному плафону. За стеклом плафона темнела дохлая моль. Марк разглядывал её с интересом, который в другой ситуации мог бы сойти за научный.

Платон подошёл последним. Руки в карманах, походка неторопливая, веки полуопущенные. Ничего не спросил. Встал рядом с Евой и медленно выдохнул — выдох прозвучал как половина фразы, которую он не стал заканчивать.

— Полный состав, — сказала Ева и убрала телефон. — Идём сдаваться.

По лестнице на третий этаж мрамор был холоднее, чем на втором, — окно на площадке кто-то оставил приоткрытым, и оттуда тянуло апрельской сыростью и запахом мокрой коры. Соня шла впереди, за ней Ева, потом Марк. Платон — на полпролёта позади. Артур — между Марком и Платоном, в точке, где можно было не разговаривать ни с тем, ни с другим. На перилах между этажами чья-то рука вывела маркером букву «Д» — давно, маркер побледнел, но букву никто не стёр. Артур проходил мимо неё два раза в неделю и ни разу не задумывался, чья она. Сейчас задумался и тут же одёрнул себя.

Кабинет Анны Сергеевны — конец коридора третьего этажа, двойная дверь из мореного дуба. Перед дверью стоял стул для ожидающих. За четыре года Артур ни разу не видел, чтобы кто-нибудь на нём сидел. Сидеть на этом стуле означало показать, что ждёшь. В «Орфее» никто такого не показывал.

Анна Сергеевна стояла у самой двери.

Как будто вышла минуту назад навстречу и не стала возвращаться к столу. Тёмно-серый жакет, прямая спина — тело, которое всю жизнь провело в вертикали. Верхняя пуговица жакета была расстёгнута, и Артур это заметил, потому что за четыре года не видел такого ни разу. Она посмотрела на них коротко, мимо лиц, как будто проверяла число.

— Заходите.

Одно слово. Ничего больше.

Кабинет пах лаком и чем-то бумажным — не книгами, скорее старыми документами, которые долго лежали в закрытом ящике. Низкие настольные лампы давали жёлтый свет, хотя за окнами день ещё держался — серая дымка с редкими разрывами, и в одном из разрывов проступало что-то бледное, и нельзя было понять, солнце это или просто более тонкое место в облаках. Радиатор у стены грел так, что Артуру сразу стало жарко в пиджаке, но снимать он не стал. Блокнот.

Пять кожаных кресел полукругом перед столом. Артур сел в крайнее правое, ближе к двери. Привычка. Игорь Пантелеев когда-то сказал ему, что в любом помещении надо знать, где выход. Игорь имел в виду другие помещения. Артур запомнил по-своему.

Ева — в центральное кресло. Соня — правее. Марк — левее, взглядом уже на полу. Платон задержался у порога, снял пиджак, повесил на спинку последнего кресла и сел — движения медленные, точные, как у человека, который бережёт что-то внутри и старается не расплескать.

Анна Сергеевна закрыла дверь локтем, коротким толчком. Щелчок прошёл по кабинету.

Она села за стол. Перед ней лежала папка — бежевая, канцелярская, из тех, что стопками стоят в кладовке первого этажа. Из-под верхнего края торчал угол фотографии: белый кусок и полоска голубого. Артур не мог разглядеть, что на снимке, и не хотел.

Графин с водой. Шесть стаканов, перевёрнутых на подносе.

Анна Сергеевна молчала.

За окном во дворе кто-то крикнул — далеко, приглушённо. Крик кончился смехом. Физкультура, десятый класс, понедельник по расписанию.

Молчание длилось.

Ева тронула чёлку. Марк перестал смотреть на пол и нашёл ковёр — бордовые ромбы на тёмно-зелёном фоне, и один ромб у ножки стола вытерт до проплешины. Марк уставился на эту проплешину. У его левого ботинка развязался шнурок — белый хвостик на тёмном ковре.

Артур считал секунды, потому что так было проще, чем не считать. Молчание Анны Сергеевны работало иначе, чем утреннее молчание Платона в «Кантине». То захлопнулось. Это выбирало, откуда начать.

Платон тихо вздохнул.

Все слышали. Соня чуть повернула голову. Ева опустила глаза на свои ногти. Артур — на папку.

— Мне нужно поговорить с вами о Данииле, — сказала Анна Сергеевна.

Голос ровный. Тихий. Имя стояло в предложении без подготовки, без «я давно хотела» и «вы, наверное, догадываетесь». Просто стояло, как предмет, который кто-то поставил на стол и ушёл.

Артур усмехнулся.

Мышцы рта сделали это раньше, чем он подумал. Правый угол вверх, губа поднялась, зубы на миллиметр. Семнадцать лет тренировки — любая неловкость, любое новое молчание, и лицо знало, что делать, прежде чем Артур успевал решить, хочет ли он этого. Усмешка повисла в воздухе, и он уже видел себя со стороны — мальчик в кожаном кресле, которому сказали имя мёртвого одноклассника, и мальчик ухмыляется.

Анна Сергеевна повернулась к нему.

Ничего не сказала. Посмотрела. Артур видел этот тип взгляда на записях из Большого, которые нашёл на ютубе ночью, когда искал что-то другое. Так балерины смотрят на свою ногу в станке, когда нога на два сантиметра не там. Без злости. С точностью, от которой хотелось отвернуться.

Усмешка замерла на полпути.

Губы закрылись сами. Тепло от радиатора толкало в правый бок, и это было единственное, что двигалось.

Анна Сергеевна отвела взгляд.

— Я не буду говорить то, что вы и так знаете, — сказала она. — Вы всё знаете. Лучше многих взрослых в этом здании.

Пауза. Она положила ладони на папку — плоско, прижав угол фотографии. Сдвинула графин на сантиметр, без причины, просто чтобы руки не лежали без дела.

— Четыре месяца я думала, — сказала она. — Не о нём. О вас. О том, что вы делаете с тем, что знаете.

Ева открыла рот — Артур видел боковым зрением движение подбородка, язык на верхних зубах, начало какого-то «but—» или «I—» — и закрыла. Слово не родилось.

Анна Сергеевна продолжала.

— Вы смеётесь. Над всем. Это ваш способ, — она убрала руки с папки, положила на колени. — Я понимаю. Я сама так делала. В двадцать два. Колено сломалось на репетиции в среду, и к четвергу карьера кончилась, и я смеялась две недели, и все решили, что я в порядке.

За окном ветер качнул ветку — мокрая тень прошла по стене, по корешкам книг на полке за спиной Анны Сергеевны. Артур заметил среди книг белый томик без названия на корешке — может быть, фотоальбом, может быть, что-то другое.

— Если вы и дальше будете смеяться над тем, что болит, — сказала Анна Сергеевна, — вам будет нечем жить к двадцати.

Она сказала это тем же голосом, что и всё остальное. Вторник, третья пара, экономика. Если будете смеяться — нечем жить. Дата, аудитория, тема.

— Я это знаю, потому что видела.

Тишина.

Марк по-прежнему смотрел на вытертый ромб. Безымянный палец подрагивал на подлокотнике, отбивая ритм чего-то, что слышал только он. Артур подумал, что Марк, может быть, не расслышал ни слова. Или расслышал всё, но ковёр оказался важнее, и это тоже был способ.

Платон сидел неподвижно, руки на коленях. Ровная бледная поверхность лица — та же, что утром, после тридцати секунд с чашкой. Он смотрел в стену за спиной Анны Сергеевны, где висела рамка с фотографией давнего выпуска — три ряда подростков в форме, люди, которых Артур не знал и, наверное, не узнает.

Соня не двигалась.

Артур покосился на неё. Она смотрела на Анну Сергеевну с выражением, которого он раньше у неё не замечал. Открытое. Соня обычно считывала людей, отмечала, складывала в архив. Сейчас просто смотрела.

Он перевёл взгляд на свои руки. Правая на бедре. Левая на подлокотнике. Между указательным и средним правой — синий след от ручки, позавчерашний, с ночи, когда писал в блокноте и не заметил, что стержень потёк.

Никто ничего не ответил.

Анна Сергеевна и не ждала. Руки вернулись на папку ладонями вниз — жест завершения.

— Можете идти.

Кивнула — один раз, медленно. Встала и отошла к окну, спиной к ним.

Ева поднялась первой — она уходила первой из любого помещения. Соня — следом, тихо. Марк выпрямился, заметил свой развязавшийся шнурок и не стал завязывать. Платон взял пиджак со спинки кресла и вышел, держа его в руке, не надев.

Артур встал последним.

Хотел посмотреть на папку ещё раз, на тот угол фотографии, но тень от фигуры у окна ложилась на стол, и ничего было не разобрать. У порога ботинок зацепил низкий деревянный выступ, отполированный до блеска.

В коридоре все пятеро постояли у закрытой двери. Несколько секунд, молча, и каждая из этих секунд длилась дольше, чем полагается секунде. Потом Ева пошла к лестнице, каблуки застучали по мрамору. Марк — за ней. Соня постояла ещё мгновение, тронула лямку рюкзака и двинулась к кабинету экономики. Платон пошёл в другую сторону, к окну в конце коридора, и Артур видел, как он садится на широкий подоконник и кладёт скомканный пиджак рядом, как будто устраивается надолго.

Артур свернул в туалет.

Третий этаж, мужской, вторая дверь от лестницы. Тяжёлая, с пневматическим доводчиком — закрылась с шипением, медленно, отрезав коридор и голоса. Пахло хлоркой. На внутренней стороне раковины кто-то прилепил жвачку — мятно-розовый ком, который уборщица не заметила или не захотела трогать. Кран подтекал: редкие гулкие капли, каждая отдельным звуком в пустом кафельном пространстве.

Он встал у зеркала.

Зеркало — от раковины до потолка, с мутным пятном в верхнем углу. Лицо с тенями под глазами, которые он носил с начала месяца. Скула отца, подбородок матери. Ровный рот.

Он стоял и смотрел.

На рот. На правый угол, который три минуты назад дёрнулся вверх раньше него самого. Мышца, которая решила за него. Так было всегда — в классе, когда учитель ставил двойку; дома, когда отец говорил что-нибудь про «стратегию». Каждый раз — губа вверх, ухмылка. И сейчас, когда за столом произнесли имя Даниила, рот опять успел первым.

Вода ударила в раковину. Ещё раз.

Артур достал блокнот из кармана. Чёрная обложка, загнутый угол. Не раскрыл. Держал в руке и смотрел на своё отражение — мальчик с молескином в школьном туалете, в перерыве между парами, в понедельник, который ещё не кончился.

На последней исписанной странице — он знал, не открывая — были строчки с позавчерашней ночи. Про пентхаус, в котором тихо. Про гул холодильника в четыре утра, когда весь дом или спит, или делает вид, — и только компрессор за стенкой тянет свою ровную ноту, похожую на дыхание чего-то большого и безразличного. Про рояль в гостиной, закрытый крышкой, и тонкий слой пыли на крышке, и домработницу, которая каждый вторник протирает клавиши, хотя мать не приезжала четыре месяца и играть некому, — но никто не отменил эту часть расписания.

Он никому не показывал блокнот. То, что было на этих страницах, написано другим голосом. Утренний — Бродский под видом рэп-трека, ирония вместо запятой. Ночной — прямой, без подмены. Если кто-нибудь прочитает, станет понятно, что Артур Ковалёв умеет говорить своим голосом, и тогда придётся объяснять, почему он этого не делает. А он не сможет, потому что ответ короткий и стыдный.

Убрал блокнот. Провёл по корешку — на месте. Открыл кран, плеснул холодной водой на лицо. Вода прошла по скулам вниз, и капля упала с подбородка на ворот худи. Бумажных полотенец не было с февраля. Он вытер лицо рукавом.

Зеркало показывало прежнее лицо. Ровное. Никто бы не заметил.

Он вышел.

Звонок со второй пары прозвенел, пока он стоял у раковины, — далёкий, ватный, через тяжёлую дверь. Коридор был пуст, длинный, с высоким потолком и рядом закрытых дверей. За одной из них бубнил Геннадий Павлович — слов не разобрать, только ровная интонация, из которой иногда выныривало что-то латинское или многосложное.

Подоконник в конце коридора был пуст. Платон ушёл.

В рюкзаке при каждом шаге позвякивал карабин от ключей — Артур прицепил его в химчистке на прошлой неделе, когда забирал куртку, и забыл снять. Мрамор под ногами звучал суше, чем утром. Наверное, дождь кончился.

У кабинета экономики он взялся за ручку двери. Латунная, прохладная. За дверью голос Геннадия Павловича произнёс «дефолт» — медленно, по слогам, как название болезни.

Артур вошёл.

— Опоздали, Ковалёв.

— Извините.

— Садитесь.

Третья парта. Окно. Стул скрипнул. За стеклом дымка рассосалась, и двор стоял мокрый, с лужами, в которых отражалось белёсое небо. Физкультура кончилась. Двор был пуст.

Соня сидела через проход — прямая спина, рука на тетради, карандаш у виска. Она не повернулась.

Артур открыл тетрадь на чистой странице. Записал: «6 апреля». Поставил точку. Больше ничего не записал.

Геннадий Павлович говорил про рынки капитала. Слова ложились на кабинет ровным слоем — «баланс», «волатильность» — и Артур их слышал и не слышал, потому что поверх них, по кругу, одним маршрутом шло другое предложение. Не про Даниила — про то, чем жить к двадцати.

Блокнот в кармане давил на рёбра при каждом вдохе — маленький прямоугольник, в котором лежал голос, которым он не пользовался при свидетелях.

За окном мокрая ветка липы качнулась — набухшие почки, от которых тянуло кисловатым, ещё слабым запахом. Где-то в глубине коридора стукнула дверь и стихла.

Каждый из пятерых нёс теперь имя Даниила и не знал, куда положить.

Ключ повернулся со второго раза — замок заедал с марта, и Соня каждый вечер обещала себе вызвать мастера. Мастера она не вызвала ни разу.

В прихожей стоял запах баклажанов — масляный, с чесноком, который лез в горло ещё от порога. Этот запах означал, что бабушка вернулась из библиотеки раньше пяти и что настроение у неё рабочее, потому что баклажаны она жарила только когда чувствовала себя способной стоять у плиты долго, а способной чувствовала себя не каждый день.

Соня стянула левый ботинок, наступив на задник правым. Правый застрял — мокрая кожа разбухла за день, и пришлось нагнуться, упираясь плечом в стенку, и дёргать двумя руками. На полу у двери лежал каталог выставки «Поздний Шагал», который Соня достала из почтового ящика позавчера и с тех пор не убрала. Она переступила через него.

— Сонечка?

Голос из кухни, ненаправленный. Бабушка не оборачивалась — она всегда знала по звуку замка, что это Соня, хотя кто ещё мог прийти, ни одна из них никогда вслух не обсуждала.

— Я, ба.

Кот Гёте сидел на обувной полке между бабушкиными сапогами и старыми кроссовками, которые Соня носила в десятом классе. Рыжий, тяжёлый, с подранным левым ухом — дворовое наследство: его забрали из подвала ещё до того, как Соня перешла в «Орфей». Гёте не двинулся, только повёл целым ухом, когда Соня повесила плащ. Она потрогала его за макушку — шерсть была тёплой и чуть влажной от пара, проникавшего из кухни.

В квартире было тепло — не так, как в «Орфее» с его сухим казённым жаром. Здесь тепло скапливалось у потолка и оседало неровно, на кухне жарко от конфорки, в коридоре прохладнее, а в Сониной комнате, дальней от стояка, по вечерам приходилось натягивать второй свитер. Батарея в коридоре журчала — еле слышно, привычно, и Соня перестала замечать это журчание лет в двенадцать.

В коридоре над зеркалом горела пыльная лампочка. Свет от неё был мутный, желтоватый.

Соня проходила мимо этого зеркала дважды в день и никогда не смотрела.

На кухне бабушка стояла у плиты спиной к двери. Серый кардиган с деревянными пуговицами, купленными когда-то на блошином рынке в Измайлово, — не тот, с дыркой на манжете, другой, целый. Волосы убраны в пучок на затылке, и из пучка выбивалась белая прядь, завившаяся от пара. Бабушка была маленькая — сто пятьдесят шесть сантиметров, Соня переросла её в четырнадцать и с тех пор привыкла видеть её сверху, и это ощущение до сих пор казалось неправильным.

Левой рукой она держала ручку сковороды, правой помешивала лопаткой. Чугунная сковорода с отколотым углом ручки шипела с ровным постоянством. На столе — разделочная доска с чесночной шелухой, пучок петрушки в стакане с водой, солонка без крышки.

Крышка потерялась в январе.

— Сядь, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Я тебе расскажу.

Соня села на табуретку у стола. Задняя левая ножка была короче на несколько миллиметров, и бабушка подкладывала под неё сложенную открытку, но та вечно съезжала, и табуретка покачнулась. Привычное покачивание. Соня переставила ноги, чтобы не раскачивать, и положила локти на стол — кухонный, круглый, покрытый клеёнкой в мелкую зелёную клетку, которая была в этой квартире, вероятно, ещё до Сониной матери.

— В восемьдесят первом, — начала бабушка, помешивая, — ко мне в редакцию пришёл человек с рукописью. Про лагеря. Тогда все несли про лагеря, и все рукописи были одинаковые — серые и длинные.

Она перевернула баклажан лопаткой, прижала к чугуну. Масло тихо стрельнуло.

— Этот человек — я его отчества уже не помню, но ботинки у него были на два размера больше, я заметила, потому что он стоял у порога и не решался войти, и ботинки были видны первыми, — принёс двести страниц и положил на стол. И стоял ещё минуту, пока я не сказала «садитесь». Он сел, выпил чай. Руки у него подрагивали.

Бабушка ткнула ножом в сторону плиты — жест, который ничего не указывал.

— Я прочитала за ночь.

Из-под сковороды выстрелила капля масла. Бабушка убрала руку, потёрла запястье ладонью — на тыльной стороне были мелкие возрастные пятна, коричневатые, и Соня замечала, что за последний год их стало больше, но об этом не думала, просто видела.

— Текст был плохой, — сказала бабушка. — Искренний, но плохой. Искренность вообще редко спасает текст, она только делает его жальче. Как если бы тебе принесли сломанный стул и сказали, что его мастерил человек с добрым сердцем. Стул от этого не починится.

— И ты отказала? — спросила Соня.

— Отказала.

Бабушка помолчала. Поправила лопатку в сковороде — привычное движение запястья, выверенное годами, и масло зашипело чуть громче.

— Он ушёл. Через двенадцать лет стал членом-корреспондентом. Потом академиком. Потом умер. В некрологе написали, что всю жизнь мечтал быть писателем.

Соня слушала.

— А я — та, кто ему когда-то сказала «нет». И он послушал.

Бабушка повернулась к столу. Взяла солонку, насыпала щепотку — без крышки соль сыпалась щедрее, чем нужно, и бабушка стряхнула лишнее обратно пальцами.

— Может быть, если бы я напечатала, он бы стал плохим писателем и хорошим человеком, — сказала бабушка. — А так — хороший академик и непонятно какой человек. Я до сих пор не знаю, правильно ли сделала. Есть вещи, которые не узнаешь, даже если проживёшь сто лет.

Её голос при этом был ровный, рабочий, голос человека, рассказывающего случай из практики, а не из жизни, хотя для бабушки это было одно и то же. Эти истории приходили по вечерам без расписания, и бабушка доставала их из какого-то внутреннего запасника и раскладывала на кухонном столе между баклажанами и хлебными крошками, и каждая история жила ровно столько, сколько длилось помешивание.

Белинский — серый, тяжёлый, с густым хвостом — вошёл на кухню и сел у холодильника. Холодильник гудел ровно, с лёгким присвистом, появившимся после Нового года. Белинский положил голову на лапы и закрыл глаза с выражением кота, который давно всё понял и ни с кем не собирается этим делиться.

— Потом он прислал мне открытку из Ленинграда, — сказала бабушка. — Одну строчку.

Бабушка потянулась к пучку петрушки, вытащила из стакана, стряхнула воду на клеёнку. Положила на доску. Взяла нож.

— «Вера Николаевна, вы были правы, мне не надо было писать, но мне надо было принести, чтобы кто-нибудь сказал—»

Нож замер.

Бабушка стояла, глядя в свою левую ладонь — раскрытую, неподвижную, как будто там лежало что-то, что только что перестало существовать. Губы шевельнулись без звука.

Баклажаны шипели на сковороде, масло потрескивало, и этот звук заполнил паузу, в которую должно было войти следующее слово.

— Куда ты делась, — прошептала бабушка.

Соня замерла с ложкой в руке — она собиралась попробовать кусочек баклажана с края тарелки. Ложка застыла на полпути.

Бабушка моргнула. Посмотрела на зелень на доске, потом на свои пальцы.

— Соня, — сказала она громче, чем нужно, и повернулась к ней. — Как называется трава, которой я пересыпаю баклажаны?

Соня положила ложку на стол. Ровный голос. Не показать.

— Петрушка, ба.

Бабушка посмотрела на пучок у себя на доске. Зелёные стебли, мелкие резные листья, капля воды на клеёнке.

— Петрушка. Да. Боже мой.

Повернулась к плите и коротко засмеялась — негромко, в сторону сковороды, как будто шутка была не для свидетелей. Провела ладонью по волосам, заправила прядь. Взяла нож и начала рубить петрушку мелко и быстро, и лезвие стучало по доске с тем же ритмом, что и пять минут назад, и десять, и год назад, — ничего не произошло, руки помнили.

Соня сидела на качающейся табуретке и не поправляла открытку под ножкой.

Сковорода шипела. Нож стучал. Холодильник гудел со своим январским присвистом. Те же звуки, в том же порядке. Соня слышала их тысячу раз с этой табуретки и ни разу не задумывалась, что однажды они могут звучать так же, но означать другое — что руки запомнили за голову, что тело работает, а внутри уже пусто.

Она не стала об этом думать. Встала, чтобы достать тарелки.

Бабушка ссыпала петрушку в сковороду. Запах загустел — зелень поверх масла и чеснока.

— Накрывай, — сказала бабушка обычным голосом. — Тарелки в сушилке.

Соня достала две тарелки — белые, с голубой каёмкой, остатки сервиза, который когда-то был на двенадцать персон. Из него уцелело шесть тарелок и одна салатница. Тарелки были тёплые. Она поставила их на стол, сдвинув каталог Шагала, который каким-то образом переместился из прихожей на кухню, хотя Соня его не трогала — значит, бабушка перенесла и забыла, или не забыла, а положила специально. Клеёнка под тарелками примялась.

Бабушка разложила баклажаны. Рядом — чёрный хлеб, нарезанный неровно, и чай, крепкий, в чашке с отбитым краем, которую бабушка считала вполне пригодной и отказывалась менять, хотя Соня два раза приносила новые. Новые стояли в шкафу нетронутые.

Ели молча.

Баклажаны были пережарены с одной стороны и чуть сырые с другой — бабушка жарила их так лет двадцать, и конфорка грела неравномерно, и чинить конфорку никто не собирался, и Соня привыкла к этой неровности, как привыкают к тому, что одна ступенька в подъезде выше других. Чеснок хрустел на зубах. Хлеб был вчерашний, чуть жёсткий, и бабушка макала его в масло на тарелке, и Соня делала так же, потому что всегда так делала, и масло было горячее, и хлеб от него размокал.

— Вот, — сказала бабушка и полезла в карман кардигана.

Достала фотографию. Небольшая, с загнутыми углами, чёрно-белая. Положила рядом с Сониной тарелкой.

На снимке — молодая женщина у дерева, в светлом платье, одна рука на стволе. За ней низкий забор и белая стена дома. Тени короткие, солнце стояло высоко. Женщина смотрела в камеру с выражением, которое Соня знала: лёгкая усмешка, чуть приподнятый подбородок, привычка держать лицо.

— Это я, — сказала бабушка. — Шестьдесят восьмой. Мне было двадцать три. Или двадцать четыре, точно не вспомню.

Она помолчала.

— Ташкент. Или не Ташкент.

Повернула снимок к свету лампы над столом. Рифлёный абажур бросал неровный свет — одна половина фотографии была светлее другой. Бабушка вглядывалась в угол снимка, щуря глаза, и её лицо было рядом с лицом на фотографии — то же строение, те же скулы, только в одном случае двадцать три года, а в другом больше восьмидесяти, и между ними расстояние, которое не помещалось в кухню.

— За забором был дом, — сказала бабушка. — Чей-то. Мы жили там неделю или около того. Я помню, что дерево — тутовник. Листья крупные, ягоды падали на плечи. А где это было — не помню.

Её ноготь задержался на белой стене в углу снимка.

— Ладно. Вспомню потом.

Убрала фотографию в карман кардигана, и карман оттопырился. Соня не ответила — жевала хлебную корку и не знала, что сказать. Ничего правильного не существовало.

— Я тебе позвоню, — сказала бабушка, глядя куда-то мимо Сони, мимо стола, в стену.

Осеклась.

— Скажу. Вспомню и скажу.

Белинский подошёл к столу и ткнулся лбом в бабушкину ногу. Бабушка нагнулась и почесала ему за ухом двумя пальцами — средним и безымянным, привычный жест, быстрый, не требующий мысли. Кот наклонил голову и зажмурился.

Гёте по-прежнему сидел в прихожей. Не пришёл.

После ужина Соня убрала тарелки. Кран нужно было открывать рывком — вентиль прикипел, и горячая вода шла через несколько секунд, тепловатая, хлорная. Зелёная губка была тонкая, следовало бы заменить, но она лежала у раковины столько, сколько Соня себя помнила в этой квартире, и казалось, что эта губка переживёт их обеих. Соня мыла тарелки и слушала тишину за спиной.

За окном — река, тёмная, с редкими фонарями набережной. Закатный свет ушёл из облаков, и вода стала одного цвета с берегом. На подоконнике стоял маленький горшок с засохшим кактусом — бабушка пыталась вырастить его в прошлом году и не поливала с ноября, но выбрасывать отказывалась. Из форточки тянуло сырым апрельским холодом, и этот холод мешался с теплом плиты, и в этом неровном промежутке был весь вечер.

Бабушка вытерла стол тряпкой и повесила на крючок у плиты.

— Я пойду, — сказала она. — Голова тяжёлая сегодня.

Тронула Соню за плечо, проходя мимо. Ладонь сухая и лёгкая — Соня почувствовала кость сквозь ткань свитера, и это ощущение задержалось дольше, чем длилось касание.

Из коридора — скрип паркета, шорох тапочек, щелчок закрывшейся двери.

Соня домыла тарелки, перевернула в сушилке. Вытерла руки полотенцем, на котором красными нитками был вышит петух — подарок от соседки снизу на прошлый Новый год. Нитки уже начали расползаться, петух терял хвост.

Часы на стене тикали — круглые, с белым циферблатом. Кухня остывала. Плита выключена, форточка приоткрыта, с набережной тянуло сыростью.

Белинский запрыгнул на стул, где минуту назад сидела бабушка, свернулся и замурлыкал. Звук заполнил кухню ровным вибрирующим фоном.

Соня выключила свет.

Коридор, её комната. Дверь была приоткрыта, на полу жёлтая полоска от уличного фонаря, кривая, перечёркнутая тенью оконной рамы. Она легла не переодеваясь — стянула джинсы, бросила на стул, свитер оставила. Серый, бабушкин, крупной вязки, тот самый, с дыркой на манжете, который она надела утром, потому что свои были в стирке. Дырка легла точно на косточку левого запястья, и когда Соня сгибала руку, нитки раздвигались и кожа проглядывала.

Одеяло пахло стиральным порошком и кошачьей шерстью. Подушка была прохладной.

Повернулась на бок, к стене. Обоям в комнате было лет двадцать — мелкий цветочный рисунок, блёклый, и над плинтусом край отклеился, обнажив серую штукатурку. Соня видела этот загнувшийся край каждый вечер.

День проходил заново, не по порядку. Утренний стук чашки о блюдце. Кабинет на третьем этаже. Имя, сказанное вслух. Весь вечер она держала это за дверью, между собой и баклажанами, и дверь держалась, пока на кухне горел свет и бабушка рассказывала про восемьдесят первый год и нож стучал по доске.

Свет погас. Бабушка ушла. Нож лежал в сушилке.

Она слушала квартиру. За стеной бабушка — может быть, спала, может быть, лежала в темноте и думала о тутовнике. Этажом ниже работал телевизор — приглушённое бормотание сквозь перекрытия, неразборчивое, но настойчивое, и Соня различала ритм речи, не различая слов. Где-то хлопнула дверь. Батарея в углу комнаты тикнула — один раз, как будто проверяла, слушает ли кто.

Гёте наконец пришёл из прихожей. Соня услышала мягкие лапы по паркету, потом на кровать легла тёплая тяжесть — он устроился в ногах и завозился, выминая себе место.

За ним Белинский.

Два кота лежали в ногах, и одеяло натянулось, и пространство кровати сузилось до полоски между стеной и кошачьими спинами. Соня подтянула колени. Она спала так с двенадцати лет — свернувшись, в узкой полосе своей кровати, потому что коты занимали остальное, и это было нормально.

Перевернулась на спину. Потолок тёмный. Пятно от протечки у карниза — его заделали позапрошлой осенью, но след остался, желтоватое кольцо на побелке.

Потянулась к рюкзаку у кровати. Молния переднего кармана поддалась на этот раз сразу — маленькая вечерняя удача, зеркальная утренней неудаче. Достала томик.

«Миф о Сизифе», мягкая обложка, восемьдесят девятый год, перевод Руткевича. Бабушка подарила, когда Соне было одиннадцать, сказала: рано, но лучше рано. Соня тогда подчеркнула строчки, которые звучали красиво, и написала на полях вопросы, казавшиеся умными. В четырнадцать перечитала и подчеркнула другие. В шестнадцать зачеркнула часть старых пометок и дописала к ним одно слово — «нет». Сейчас ей было семнадцать, и она не знала, что подчёркивать дальше.

Открыла.

Страницы в темноте были серыми пятнами с тёмными строчками. Она знала их наощупь — загнутый угол на двадцать второй странице, пятно от чая на тридцать седьмой, карандашная скобка, охватившая целый абзац про Дон Жуана.

Закрыла.

Положила книгу на грудь. Маленький прямоугольный вес, привычный.

Обычно это успокаивало.

Бабушка стояла у плиты с ножом в руке и не могла назвать петрушку. Зелёный пучок лежал перед ней на доске — мокрый, привычный, знакомый настолько, что бабушка рубила его не глядя тысячу раз, — и слово для него выпало тихо.

Соня считала вдохи.

Один.

За окном фонарь стоял ровно.

Два.

Гёте вздохнул во сне — лёгкий кошачий выдох.

Три.

Она не заснёт. Она знала уже с того момента, как легла.

Камю лежал на груди и поднимался при каждом вдохе.

За стеной было тихо, и с реки через форточку тянуло запахом мокрого камня.

Фонарь на набережной горел ровно, и его жёлтый свет лежал на потолке неподвижной полосой.

Где-то между петрушкой и бессонницей Соня начала считать

Ева потянулась к телефону с закрытыми глазами и промахнулась — костяшки ткнулись в угол тумбочки, и она открыла глаза от досады, а не от звука.

Экран светился в полутьме. Спальня была белая: стены, потолок, бельё, шторы, ковёр у кровати. Мать оформляла комнату с декоратором и назвала итог «серенити». Ева жила в серенити почти два года и до сих пор не могла привыкнуть к тому, что у её комнаты нет ни одного цвета.

За жалюзи стояло утро — первое настоящее солнце за несколько дней, и между ламелями на полу лежали тонкие голубоватые полосы. Ева до них не дотянулась. Подтянула телефон к себе и перевернулась на спину.

На экране три уведомления.

Первое — мать. Telegram, 07:36: «Женечка улетаю в Милан на два дня Галина приготовит тебе всё в пятницу буду целую». Без запятых — мать набирала на ходу, одной рукой, и знаки препинания уходили первыми, как ненужный багаж перед вылетом. Слово «целую» стояло в конце каждого её сообщения, плотное, круглое, и Ева давно перестала его дочитывать — глаз перескакивал через него, как через стандартную подпись в рабочем письме.

Ева прочитала и не села. Мать улетала — это был не факт, а климат. Милан, Базель, Стамбул на ярмарку, Лондон к отцу на три дня в ноябре, обратно. Галина приготовит. Галина всегда приготовит.

Второе — отец. iMessage, 07:38, по-английски: «Hope you're well, pumpkin. London is grey. Call if you need anything. Dad.»

Подпись «Dad» появлялась каждый раз. Ева иногда думала, что без этой подписи его сообщения стали бы неотличимы от автоматической рассылки — вежливые, в правильное время, на языке, который между ними работал стеной, и стена была аккуратная, без единой трещины. Она отвечала ему тоже по-английски, с восклицательным знаком, который ставила, чтобы текст выглядел живым. Он, наверное, тоже ставил что-нибудь для того же.

Третье.

Морис. WhatsApp, 07:40. «Жду сегодня в 19:00. У меня есть разговор.»

Без приветствия, без имени. Морис писал коротко — считал краткость формой уважения, хотя Ева подозревала, что дело было проще: он просто не хотел оставлять длинных следов. «У меня есть разговор» — его формула для любого серьёзного. В октябре после этих слов речь шла о шрифте каталога. В январе — о том, что он давно не мальчик и не знает, зачем всё это. Ева слушала оба раза, сидя в одном и том же кресле, с одним и тем же лицом. Разница между шрифтом и признанием выглядела одинаково.

Она села на кровати. Положила телефон экраном вниз на простыню.

Мизинец левой руки ныл — ноготь сломался вчера вечером о замок сумки, и теперь неровный край цеплялся за каждую ткань, за наволочку, за резинку на запястье. Мелкая, раздражающая боль, из тех, которые не мешают жить, но и не дают забыть о себе.

Квартира была тихая. Тот тип тишины, который покупают за деньги: тройные стеклопакеты, толстые перекрытия, никаких соседей на площадке. Где-то внизу Галина перебирала посуду — звук приходил через пол, ватный, далёкий, как будто его доставляли из другого дома.

Обычно Ева отвечала матери за минуту — сердечко или «ок», на автомате, не поднимаясь с подушки. Отцу — вечером, коротко, с восклицательным знаком. Морису — сразу. Всегда сразу. Это не обсуждалось, потому что обсуждать было нечего: когда Морис писал, Ева отвечала. Ему первому, ему быстрее остальных.

Телефон лежал экраном вниз, и экран не светился, и Ева смотрела на его заднюю крышку, на логотип, на чехол с царапиной у нижнего края.

Ни одному из трёх она пока не ответила.

В дверь спальни постучали — два коротких удара, и дверь открылась, не дожидаясь ответа. Мать входила так всегда: стук — формальность, открытая дверь — реальность.

Она стояла на пороге в шёлковом халате, телефон прижат к уху, волосы собраны кое-как. На ногах домашние туфли без задника — правая чуть съехала с пятки. Мать говорила в трубку по-русски, быстро, и одновременно смотрела на Еву.

— Да, в четверг, — сказала она в трубку, прикрыла микрофон ладонью. — Я написала тебе. Читала?

— Читала.

— Галина всё приготовит. Ужин в холодильнике, — мать перехватила телефон другой рукой. — В пятницу вернусь.

Её глаза были уже не здесь — Ева видела, как они ушли к экрану, к такси, к Домодедово. В свободной руке мать держала клатч, серый, маленький, со значком Celine, и перебирала пальцами застёжку.

— Если что-нибудь нужно, позвони Галине, — мать подняла брови, проверяя, слышит ли дочь. — Она тут до пятницы.

— Thanks, — сказала Ева.

Слово вышло на английском, потому что так было короче. В нём не было ни благодарности, ни раздражения. Просто звук, занимающий место ответа, место, которое иначе заняла бы тишина.

Мать полуулыбнулась — губами, без глаз — и потянула дверь на себя. Мелькнул коридор, длинный, светлый, картины с Art Basel, и дверь мягко закрылась. Через минуту из прихожей: голос, смех в трубку, щелчок замка, тишина. Запах нероли повис у двери — мать наносила духи до завтрака. Флакон стоял в прихожей на комоде, рядом с ключницей, и Ева каждое утро проходила сквозь это облако.

Ева не встала.

Лежала, смотрела на полосы света, сдвинувшиеся с пола на кровать. Солнце поднялось выше, и жалюзи бросали тени уже на одеяло, и одна полоса упала на мизинец с задранным ногтем. Где-то за стеной хлопнула входная дверь подъезда.

Потом опустила ноги на паркет. Тёплый пол включился по таймеру — единственный процесс в квартире, который работал без участия кого-либо и не подводил.

Прошла мимо зеркала в полный рост у двери. Мятая пижама, бледное лицо, волосы после ночи. Не остановилась.

Гардеробная — квадратная, с окном. Мать при ремонте настояла на естественном освещении: одежду выбирают при дневном свете, иначе цвет врёт. Ева стояла на пороге и смотрела на ряды вешалок. Слева — повседневное, справа — вечернее. Обувь на полках от пола до уровня бёдер. Всё разложено по цветам Галиной, которая каждую неделю пересортировывала содержимое и называла это «ревизия». Ева ни разу не сказала ей, что это бессмысленно, потому что порядок держался ровно до первого Евиного утра.

Рука дошла до белой блузки. Шёлковая, перламутровые пуговицы.

Ева надевала её по вторникам — вторник был днём, когда после уроков она ехала к Морису, и блузка для Мориса должна была выглядеть так, будто она выбрана за пять секунд, хотя однажды Ева потратила на этот выбор целое утро и потом злилась на себя до ночи.

Пальцы замерли на шёлке.

Она не знала, что надеть.

Не в смысле «ничего не подходит» — так было каждую неделю, это был ритуал, это считалось нормальным. Она не знала, потому что не знала, куда пойдёт вечером. К Морису — блузка. В школу и домой — что угодно. К Соне — она никогда не ездила к Соне домой. Для этого в гардеробной не было костюма, и это обнаружилось впервые.

Отпустила вешалку. Белая ткань качнулась.

Вернулась в спальню и легла. Блузка осталась в гардеробной, на своём месте, и Еве показалось, что блузка выглядит обиженной. Но это, конечно, было глупостью.

На кровати рядом лежала подушка, и ноготь мизинца снова зацепился за наволочку — маленький крючок кератина, который не давал забыть, что руки существуют.

Ева взяла телефон.

Открыла контакт Сони. Личных сообщений между ними было мало: «во сколько завтра?», «есть конспект по философии?» Рабочие фразы, без подтекста, без эмодзи. Ева смотрела на пустое поле ввода и набирала медленно, проверяя каждую букву.

«ты занята вечером?»

Отправила. Экран замер.

Несколько секунд она смотрела на чат, на серый кружок аватара, на время последнего визита.

Соня: «никогда»

Одно слово. Без знака вопроса, без смайлика. Ева прочитала и не сразу поняла, что улыбается — рот сделал это сам, быстро, коротко, и она тут же перевернула телефон, хотя никого не было рядом и никто не мог увидеть.

Встала. Прошла на кухню босиком — паркет, потом плитка порога, пальцы ног сжались от разницы температур. Электрический чайник у стены, рядом жестяные банки, подписанные Галининым аккуратным почерком: «чёрный», «зелёный», «мятный», «ромашка». Подписи были ровные, с засечками, и Ева как-то подумала, что Галинин почерк красивее её собственного, и с тех пор старалась об этом не думать.

Галина вышла из кладовой с рулоном бумажных полотенец.

— Доброе утро, Евгения Александровна.

Галина называла её полным именем — «Евгения Александровна», — и от этого Ева чувствовала себя тётей, у которой болят колени и впереди концерт Петросяна. Она много раз просила говорить «Ева», Галина каждый раз кивала и к следующему утру возвращалась к прежнему. Ева перестала просить в ноябре.

— Доброе, — сказала Ева. — Я сама.

— Завтрак на столе. Тосты, авокадо, как вы—

— Я сама, — повторила Ева.

Галина отступила к кладовой. На столе стоял завтрак — тост, авокадо нарезанное веером, салфетка, сложенная треугольником, пустая чашка для кофе. Ева не села за стол. Включила чайник, достала из банки пакетик мятного чая, бросила его в чашку для кофе — чашка была для другого, и это тоже было мелким нарушением, и никто не видел.

Чайник загудел.

Она стояла у стойки и ждала. Мраморная столешница поймала солнечное пятно — белый камень с серыми прожилками, тёплый на ощупь. Из-за стены шла вибрация стиральной машины — Галина уже загрузила бельё.

Нитка чайного пакетика зацепилась за ноготь — тот самый, сломанный. Ева дёрнула, нитка не поддалась, и вместе с биркой отлетел кусочек ногтя. Она зашипела и сунула палец в рот. Розовая полоска, ерунда, но чувствительная.

Чайник щёлкнул. Залила кипяток. Пакетик закрутился в чашке, вода потемнела.

Отнесла чай в спальню.

Первый глоток обжёг нёбо, и Ева поморщилась. Поставила чашку на тумбочку — рядом с серёжкой, правой, из бабушкиного комплекта. Золото и лазурит, тёмно-синий камень в тонкой оправе. Левая была в ухе. Ева носила их каждый день. Мать ни разу не спросила, куда делся комплект.

Подождала. Взяла телефон.

Уведомление от Мориса — ещё одно, позже первого: «Eva?» Латиницей, как он всегда писал, — русская клавиатура у него барахлила, или ему нравилось, как её имя выглядит латинскими буквами, — она никогда не спрашивала. Знак вопроса после имени выглядел проверкой: ты на месте? Ты доступна?

Ева не ответила. Вместо этого открыла его профиль. Фотография — лицо в три четверти, свет продуманный, галерейный. Тёмные волосы, тонкая оправа очков. Ева свайпнула в сохранённые фотографии. Их было мало — Морис не любил фотографироваться вместе, называл это «цифровым следом», и это звучало элегантно, пока не подумаешь, что взрослый мужчина просто не хочет оставлять доказательств.

Одна фотография. Октябрь, «Стрелка», вечеринка. Она в чёрном, он рядом — и между их плечами полметра воздуха. Те же полметра стояли между ними на каждом мероприятии. Расстояние, достаточное, чтобы выглядеть знакомыми. Недостаточное, чтобы быть кем-то ещё. Ева заметила, что на снимке смотрит не в камеру, а на него, и он смотрит не на неё, а на кого-то левее кадра.

Она удалила фотографию.

Палец скользнул по экрану, красная кнопка, подтверждение. Заняло секунду. Одна из немногих. Других она пока не трогала — просто закрыла приложение. Закрыла телефон. Убрала в сумку у кровати и потянула молнию. Молния заела на полпути. Ева дёрнула сильнее, зубцы разошлись, потом сцепились, и молния поддалась.

Чай остыл ровно настолько, чтобы допить. Ева допила.

Встала. Оделась — серый свитер вместо белой блузки. Свитер был удобным и ничего никому не обещал. Джинсы. Кроссовки. Волосы собрала резинкой, прядь слева выбилась сразу, и Ева не поправила.

Галина выглянула из кухни, когда Ева проходила мимо.

— Вы не завтракали, Евгения Александровна.

— Я в «Кантине» поем.

— Тосты остынут.

— Пусть остынут.

Галина постояла в дверном проёме — лицо ровное, профессиональное, но уголок рта дрогнул, и это было ближе всего к несогласию, которое она себе позволяла. Потом отступила. Ева подхватила сумку и куртку, проверила рефлекторно: телефон — в сумке, за молнией; кошелёк — во внутреннем кармане; ключи — в руке. Закрыла за собой дверь.

Лифт ехал долго — старый дом, старый механизм. В кабине пахло чьими-то сигаретами, хотя курить здесь запрещала табличка, которую игнорировал весь подъезд. Зеркало в кабине было тусклое, и Ева посмотрела на себя — серый свитер, тёмные круги, прядь слева. Она выглядела так, как себя чувствовала, и это было непривычно, потому что обычно выглядела лучше.

Внизу, за стеклянной дверью, сидел Витя — консьерж в синей куртке, с газетой на стойке. Он работал здесь с тех пор, как семья въехала. Ева проходила мимо него каждое утро и ни разу не ответила на его «доброе утро» — шла в наушниках, быстро, и Витя существовал на периферии, неотличимый от стойки, за которой сидел. Сегодня наушники лежали в сумке, и доставать их Ева не стала.

— Доброе утро, — сказал Витя, не поднимая глаз от газеты.

Ева прошла два шага. Остановилась.

— Доброе, — сказала она.

Витя поднял голову. Короткое удивление — глаза чуть шире, лёгкий сдвиг бровей. Кивнул. Ева толкнула дверь и вышла.

На Арбате было свежо. Мокрый асфальт, последние лужи от вчерашнего дождя у бордюров, запах мокрой земли из палисадника через дорогу. Из пекарни на углу тянуло тёплым, сдобным, и этот запах мешался с холодным апрельским воздухом. У входа в пекарню женщина с коляской пила что-то из бумажного стаканчика, и коляска стояла криво, и колесо попало в лужу, и женщине было всё равно.

Ева застегнула куртку до подбородка и повернула направо, к Малой Никитской, к «Кантине», к остальным.

В сумке завибрировал телефон — короткий двойной толчок через подкладку. WhatsApp. Морис.

Она не остановилась.

На углу у аптеки жёлтая вывеска мигнула, лампа внутри перегорала, и свет дёргался рваными вспышками. Где-то за Садовым кольцом загудел трамвай — приглушённый, далёкий, размытый расстоянием.

Морис напишет ещё, и она не знала, сколько раз за эту неделю промолчит.

Соня переставила стопку журналов с дивана на пол и поняла, что пол тоже занят.

Три стопки у стены, одна у батареи, одна под окном — бабушкины запасы мигрировали из кабинета в гостиную с начала марта, когда полка над письменным столом треснула посередине и бабушка решила, что чинить её глупо, а выбрасывать книги ещё глупее. С тех пор квартира уплотнялась. Соня перенесла журналы на подоконник, сдвинув горшок с засохшим кактусом, и теперь диван выглядел пустым, что было непривычно и вызывало чувство ошибки.

Ева написала час назад: «еду». С тех пор прошло больше часа.

Из кухни пахло чем-то кислым и сладким — бабушка заваривала облепиховый чай из замороженных ягод и мёда. Мёд стоял в банке без этикетки, привезённый кем-то из соседей снизу осенью, и к апрелю засахарился до состояния камня. Бабушка каждый раз ковыряла его ложкой с нарастающим раздражением.

— Бабушка, — сказала Соня из коридора. — У нас будет гость.

— Слышу, — ответила бабушка из-за стены. — Ты десять минут переставляешь мебель. Кто придёт?

— Ева.

Звук ложки о стекло.

— Которая с английскими словами?

— Да.

— Ладно. Чашки чистые.

Домофон зазвонил — резкий, пронзительный, и Соня дёрнулась, хотя ждала. Трубка висела у двери, пожелтевшая, с перекрученным проводом. Соня подняла её, и из трубки раздалось шипение, потом голос.

— Это я. Тут написано «Бердяева, кв.» и дальше стёрлось. Я правильно?

— Правильно. Четвёртый подъезд, лифт слева.

— Лифт? Я вижу два.

— Левый. Правый застрял в феврале.

Соня нажала кнопку. Щёлкнуло.

Повесила трубку и посмотрела вниз — носок правой ноги был с дыркой на большом пальце, бледная кожа проглядывала сквозь растянутый трикотаж. Она не стала менять. Ева вряд ли станет смотреть на её пальцы, а если посмотрит, то подумает что-нибудь типа «это vintage», потому что Ева думала так обо всём, что не вписывалось в её представление о нормальном.

Ждала у двери. За ней шаги по лестнице — Ева вышла из лифта этажом ниже, потому что номера на кнопках стёрлись и она промахнулась. Потом ещё шаги вверх. Кроссовки. Незнакомый звук для этой лестницы. Обычно здесь ходили только Соня, бабушка и пенсионеры снизу, и все они ступали мягко, по-домашнему.

Соня открыла до звонка.

Ева стояла на пороге в сером свитере и куртке, и лицо у неё было не такое, как обычно, — без утреннего слоя, без привычной готовности к оценке. Волосы собраны кое-как, прядь слева висела отдельно. Она держала в руке бумажный пакет.

— Я купила печенье, — сказала Ева. — В пекарне на Таганке. Потому что пустыми руками, ну, это. Не знаю.

Соня взяла пакет и отступила. Ева зашла и замолчала.

Коридор. Книги стояли вдоль стен от пола до уровня плеч — не на полках, а стопками, прислонёнными к стенам и друг к другу, и между ними торчали папки, перевязанные бечёвкой, и старые номера толстых журналов, и корешок одного собрания сочинений, кажется Чехова, виднелся краем — коричневый, с потёртой позолотой. Над книгами, на единственной свободной полоске стены, висела репродукция: чёрно-белая фотография в тонкой рамке, кто-то на веранде, лица не видно.

Ева смотрела на коридор и не двигалась.

— Это прихожая, — сказала Соня.

— Я поняла, — сказала Ева тихо.

— Дальше больше.

Ева сняла кроссовки — не наступая на задники, как делала Соня, а нагибаясь и развязывая шнурки. Поставила ровно у стены, рядом с бабушкиными сапогами.

Из кухни вышла бабушка.

Плед на плечах, завёрнутый наискось, — она носила его вместо шали по вечерам, когда из форточки тянуло. Плед был шерстяной, колючий, горчичного цвета, и один угол волочился по полу. В руках жестяной заварник, из которого шёл пар.

— Вера Николаевна, — сказала Соня. — Это Ева.

Бабушка поглядела на Еву поверх очков — они сидели на кончике носа, и бабушка давно перестала их поправлять.

— Здравствуйте, — сказала Ева. — Извините, что поздно.

— Ничего не поздно, — сказала бабушка. — У нас после девяти самое интересное. Проходи. Чай с облепихой будешь?

— Буду.

Бабушка повернулась и ушла на кухню, и плед потянулся за ней, и Гёте, который лежал у порога кухни, отпрыгнул, когда край пледа проехал по его хвосту. Рыжий кот посмотрел вслед бабушке с выражением личной обиды.

Ева шла за Соней по коридору и трогала корешки книг пальцами — не вытаскивала, просто касалась, как трогают стену в незнакомом месте, чтобы убедиться, что стена настоящая.

На кухне бабушка уже расставила три чашки — белые, с голубой каёмкой, остатки сервиза. Облепиховый чай стоял в заварнике, рядом банка мёда с торчащей ложкой. Ева села на табуретку у стены — ту, с короткой задней ножкой, и качнулась. Поймала равновесие. Ничего не сказала.

Бабушка налила чай, и от него пошёл кислый ягодный пар. Ева взяла чашку двумя руками и подержала у лица, и Соня заметила, что жест выглядел непривычно — Ева обычно держала чашки за ручку, отставив мизинец, и кто-то когда-то ей показал, что так правильно, и она запомнила. А сейчас — двумя руками, как берут чужую кружку на чужой кухне.

Бабушка села напротив. Заправила прядь за ухо. Посмотрела на Еву.

— Ты в каком классе?

— В одиннадцатом. Мы с Соней—

— А, в Орфее, — бабушка махнула рукой. — Знаю. Соня рассказывала.

Бабушка врала — Соня не рассказывала ей про Еву почти ничего. Но бабушка любила делать вид, что знает больше, чем знает. Профессиональная привычка.

— Я когда-то знала человека, который работал в школе вроде вашей, — сказала бабушка и подвинула банку мёда ближе к Еве. — Только в Ленинграде, в семидесятых. Там преподавал этот, как его. Иосиф.

Она остановилась. Ложка зависла над чашкой.

— Иосиф, ну, этот который.

Соня замерла. Руки на столе. Не смотреть на бабушку напрямую — заметит, что за ней наблюдают, и расстроится. Соня смотрела в чашку.

— Бродский, — тихо подсказала она.

— Бродский, — повторила бабушка. — Да, конечно. Боже, как глупо.

Засмеялась коротко — тем же смехом, что вчера над петрушкой, негромким, в сторону плиты.

— Он, между прочим, терпеть не мог, когда его цитировали вслух, — голос её вернулся к рабочему ритму. — Я его видела один раз, в шестьдесят третьем, до суда. На кухне у знакомых. Он сидел на подоконнике и курил, и пепел сыпался на батарею, и хозяйка потом два часа оттирала, потому что батарея была горячая и пепел припёкся. Об этом, конечно, в мемуарах никто не пишет — как хозяйки оттирали батареи после великих поэтов.

Ева слушала. Перестала качать табуретку. Чай в её руках остывал.

Бабушка рассказывала дальше — про кухню, про чей-то самиздатовский журнал, который печатали на машинке с синей лентой, и шрифт получался еле читаемый. Про то, как листы сушили на верёвке, и они висели между майками и простынями, и однажды соседка решила, что это тоже бельё, и сняла. Бабушка говорила ровно, свободно, и руки двигались с чашкой и ложкой, и Соня расслабилась — это была обычная бабушка, рассказчица, редактор, человек, который помнит чужие батареи с шестидесятых.

— А тот журнал потом закрыли, — сказала бабушка. — Впрочем, их все закрывали. Одни закрывают, другие открывают, и так по кругу, пока не кончатся люди, которым не всё равно.

Она помолчала и посмотрела в окно. За окном висели фонари набережной — жёлтые, на чёрной воде реки, и в стекле отражалась кухня, и лицо бабушки двоилось с фонарём.

Белинский зашёл на кухню тяжёлым шагом, обошёл ноги бабушки, подошёл к Еве и ткнулся лбом в её лодыжку. Ева вздрогнула.

— Это Белинский, — сказала Соня.

— Кот?

— Кот. Второй — Гёте. Он в прихожей.

Белинский тёрся об Евину ногу, потом запрыгнул ей на колени, а с коленей полез выше, и через несколько секунд серая тяжесть устроилась у Евы на правом плече, обвив хвостом шею.

Ева замерла.

— Он всегда так? — спросила она шёпотом, не шевелясь.

— Нет, — сказала Соня.

Это было правдой. Белинский не залезал на плечи никому, кроме бабушки, и то редко. Соня смотрела на Еву с котом на плечах — серый свитер, серый кот, белое лицо — и жест, которым Ева подняла руку и осторожно потрогала кота за ухо, был новым, таким она его не видела ни разу за все годы в «Орфее».

Бабушка посмотрела на Белинского и сказала:

— Значит, ты ему понравилась. Он разборчивый.

Ева улыбнулась — не той улыбкой, которую Соня видела в школе, не демонстративной, не с расчётом, а мелкой, быстрой.

Бабушка встала, забрала свою чашку, ополоснула под краном. Кран хлюпнул.

— Я пойду читать, — сказала она. — Гости — Сонино дело. Чай на плите, мёд в банке.

Повернулась к Еве.

— И скажи этому, — кивнула на Белинского, — что плечи чужих людей — не его территория. Хотя он не послушает.

Ушла. Плед прошуршал по плитке, и дверь её комнаты закрылась мягко.

Белинский спрыгнул с Евиного плеча на стул, потом на пол и ушёл за бабушкой. Ева потёрла плечо — на сером свитере осталась серая шерсть, и разницу можно было различить только пальцами.

Они перешли в комнату Сони.

Комната была маленькая. Кровать у стены, стол, заваленный учебниками и тетрадями, стул с джинсами, которые Соня сняла вчера и не убрала. На полу у кровати рюкзак с расстёгнутой молнией переднего кармана, оттуда торчал угол книги. Обои в мелкий цветочный рисунок, край отклеился у плинтуса. Фонарь с набережной бросал жёлтую полосу на потолок.

Ева остановилась на пороге и обвела комнату взглядом — коротким, быстрым. Потом зашла и села на кровать, подогнув ноги. Соня села рядом, спиной к стене. Между ними лежало одеяло, пахнущее стиральным порошком.

— У тебя маленькая комната, — сказала Ева.

— Да.

— Мне нравится.

Соня не стала спрашивать почему. В маленькой комнате не нужно объяснять, зачем ты здесь. В ней можно только быть.

Некоторое время сидели молча. Из-за стены — тишина. Внизу, через перекрытия, работал чей-то телевизор, и звук доносился ватным бормотанием, ритмичным, без слов. С кухни тянуло облепихой и остывшим мёдом.

— Я хотела тебе рассказать, — начала Соня. Остановилась. Собрала с одеяла кошачью шерстинку, скатала между пальцами. — Вчера в «Кантине». Платон уронил чашку.

— Я знаю, — сказала Ева. — Я была там.

— Ты видела, что было после?

— Он посидел и ушёл. Все ушли.

— Он молчал полминуты. И потом ушёл и оставил чашку на столе.

Ева повернула голову.

— И что?

— Он никогда её не оставляет. С десятого класса. Мартин хранит её отдельно, на верхней полке, для него. Платон каждый раз забирает. Вчера не забрал.

Ева молчала. Пальцы правой руки перебирали край одеяла — мелкие движения, неосознанные.

— А трещина?

— Трещина осталась. Он смотрел на неё тридцать секунд. Я считала.

Ева выпрямилась. За окном на набережной проехала машина — жёлтый свет фар мигнул по стене и ушёл.

— Платон, — сказала Ева. — Он может сломаться.

Произнесла без интонации вопроса — как факт, который обнаружила только что. Рот произнёс, и Ева услышала сама себя, и глаза её чуть расширились, и она не стала поправлять.

Соня кивнула.

— Я не знаю, что с ним, — сказала она. — Но он молчит не как обычно. Его длинные фразы стали короче. Вчера он сказал «семантическая скука кофейного акта», и это было последнее сложноподчинённое за утро.

Ева подтянула колено к подбородку.

— Мне отец звонил в ноябре, — сказала она. — Из Лондона. Его знакомый пропал. Ну, из банковских. Жена нашла в гараже, он просто сидел на полу. Ничего не делал. Три часа.

— И что?

— Она увела его домой. Через неделю он вернулся на работу. Все сделали вид, что—

— Мы не будем так делать.

Ева посмотрела на Соню. Прямо, без обычного лёгкого поворота головы, без улыбки-буфера. Потом отвернулась.

— У меня есть кое-что, — сказала она. — Не про Платона.

Соня ждала.

Ева говорила тише обычного. Без англицизмов — без привычных «literally» и «God» и «shut up», — и это молчание английского языка в её речи было заметнее любых слов. Она рассказала про Мориса. Не всё — половину. Что они видятся с октября. Что он старше. Что он из мира её матери, галерейный. Что сегодня утром он написал «у меня есть разговор», и она не ответила. Что не знает, почему не ответила.

Соня слушала и не перебивала. Чай в обеих чашках, которые они принесли из кухни, давно остыл.

— Ты думаешь, что я идиотка, — сказала Ева.

— Нет.

Пауза. Батарея в углу тикнула — один раз, коротко.

— Мне двадцать шесть скажут? Сорок?

— Ты не сказала, сколько ему. Я не знаю.

Ева открыла рот и закрыла. Потянулась к куртке, которую бросила у порога комнаты, достала телефон из кармана. Сломанный ноготь мизинца зацепился за молнию, и Ева дёрнула, и нитка кожи потянулась, и она зашипела, коротко, сквозь зубы.

— Я напишу ему, — сказала Ева. — Что сегодня не приду.

— Хорошо.

Ева набрала, и Соня видела, как двигался её большой палец — быстро, уверенно, и это была та же скорость, с которой она набирала всем, но текст был короткий, в три слова. Отправила.

Положила телефон экраном вверх на одеяло. Между ними.

Через несколько секунд — вибрация. Экран засветился.

Морис: «Мы договаривались.»

Ева прочитала, не беря телефон в руки, — просто наклонилась.

Почти сразу. Снова вибрация.

«Я должен увидеть тебя сегодня.»

Ева протянула руку и нажала боковую кнопку. Экран погас. Перевернула телефон и положила обратно.

Соня смотрела на тёмный прямоугольник на одеяле и не говорила ничего. Тишина стояла несколько секунд, и в этой тишине что-то сместилось, как будто одна из них отодвинула стул от стола и встала, хотя обе сидели неподвижно.

Ева выдохнула — длинно, со звуком, и подбородок упал на колено. Посидела так. Подняла голову.

— Ладно, — сказала она. — Хватит.

Они сели на пол, потому что на кровати стало тесно от молчания, а пол был нейтральной территорией. Соня прислонилась спиной к кровати, Ева — к стене напротив, и их ноги в носках вытянулись параллельно, не совсем соприкасаясь.

Ева рассказала, как училась курить в четырнадцать — в загородном доме подруги матери, за беседкой, сигареты были ментоловые, украденные из сумки чьей-то няни, и дым казался сладким, а потом её стошнило в клумбу с гортензиями, и садовник решил, что это кот. Ева рассказывала с жестами — руки ходили в воздухе, показывая размер клумбы, угол наклона, и она не вставляла английских слов. Соня заметила это не сразу, а только когда Ева сказала «ужасно» вместо обычного «terrible», и «ужасно» прозвучало у неё мягче.

Соня засмеялась вслух — впервые за долгое время. Смех вышел неожиданным, громче, чем она рассчитывала, и она прикрыла рот ладонью, но было поздно. Ева засмеялась тоже, и смех был кривой, рваный.

— А потом, — говорила Ева, — я три дня врала, что у меня аллергия на гортензию. Мать поверила. Она вообще верит во всё, что звучит как болезнь. Аллергия — пожалуйста. Непереносимость лактозы — конечно.

— Ты не переносишь лактозу?

— Переношу. Но это был удобный повод не пить молоко в старой школе.

Это было первое упоминание Евиной жизни до «Орфея». Соня не стала углубляться — Ева сказала это вскользь, легко, и любой вопрос превратил бы лёгкое в тяжёлое.

Гёте появился из коридора — впервые за вечер, вошёл в комнату, остановился посередине, между ними. Постоял. Подошёл к Евиной кроссовке у порога, понюхал подошву, фыркнул и ушёл обратно.

— Этот меня не одобрил, — сказала Ева.

— Это нормально. Он никого не одобряет.

На кухне хлопнула форточка — ветер с реки, и из коридора потянуло апрельским холодом и речной сыростью. Соня подумала, что надо бы закрыть, но не встала.

Ева посмотрела на часы на запястье — маленький циферблат, который Соня видела каждый день и никогда не рассматривала.

— Мне надо ехать, — сказала Ева. — Вызову такси.

— Хорошо.

— Я раньше никогда не вызывала такси домой так поздно.

— Это не поздно. Десять часов.

— Для меня поздно.

Ева встала, отряхнула свитер от кошачьей шерсти — бесполезно, серое въелось в серое. Соня встала тоже. Они прошли по коридору мимо книжных стопок, мимо фотографии с невидимым лицом, мимо вешалки с бабушкиным зимним пальто, которое она не убирала до мая из суеверия.

Ева надела кроссовки, завязала шнурки.

На пороге она остановилась.

— Спасибо, — сказала она. — За. Ну. За всё это.

— Не за что.

Ева шагнула вперёд и обняла Соню — коротко, одной рукой, второй прижимала куртку к боку. Соня не ожидала и не успела поднять руки, и объятие вышло неуклюжим, асимметричным, и длилось секунду, может быть, две.

Ева отстранилась, кивнула сама себе и пошла вниз по лестнице. Кроссовки стучали по ступеням неровно — первая ступень, молчание, потом две подряд. Этажом ниже хлопнула дверь лифта.

Соня стояла у открытой двери. Из подъезда тянуло сыростью и старой краской. Где-то выше или ниже по стояку лилась вода в трубе.

Закрыла дверь. Замок встал с первого раза.

Забрала из комнаты две чашки и прошла на кухню. Три чашки стояли на столе — пустая бабушкина и две с остатками облепихового чая, и в одной плавала сморщенная оранжевая ягода. Окно отражало кухню и Соню в кухне, и фонарь набережной горел тем же жёлтым светом, что и вчера.

За стеной бабушка перевернула страницу — сухой шорох бумаги, единственный звук, помимо холодильника с его январским присвистом.

Морис пришлёт ещё два сообщения до утра, и Ева не прочитает ни одного

Артур снимал кроссовки в прихожей, когда из конца коридора дошёл свет — из столовой, белый, которого не бывало вечерами.

Отец дома.

Он поставил кроссовки рядом с отцовскими оксфордами — чёрными, с ровной шнуровкой, будто их зашнуровал не человек, а станок, — и пошёл по коридору босиком. Мрамор ударил в ступни холодом. Тёплый пол выключался в восемь по расписанию, а включать обратно вручную Артур так и не научился: панель управления висела в кладовой, восемь кнопок без подписей, из которых работали шесть, и каждый раз он попадал не в ту.

Рюкзак бросил на скамейку в прихожей. Лямка соскользнула, рюкзак мягко съехал на пол. Артур не стал поднимать.

В гостиной гудел кондиционер — впервые с осени. Оттуда тянуло горелой пылью, тем запахом, который бывает у механизмов после долгой зимы. Мать настроила климат-контроль два года назад, 21 градус круглый год, и с тех пор пентхаус не знал сезонов. За окнами — апрельская сырость, последние куртки. Внутри — ровная температура и ровный свет.

Из кухни вышла домработница в фартуке, с полотенцем через плечо.

— Ужин на столе, — сказала она. — Уже минут сорок. Суп остыл, разогреть?

— Нет.

Она кивнула и ушла обратно. Артур постоял — правая нога на мраморе, левая на краю ковровой дорожки. Посмотрел в сторону столовой. Отец дома впервые за три недели, и значит — ужин вдвоём, и значит — разговор.

Заправил рубашку, которая вылезла из-под ремня за день. Пошёл.

Стол стоял в центре столовой — длинный, тёмного дерева, на дюжину персон. Два прибора: один у торца, другой на три стула правее. Между ними — метра четыре пустой скатерти, белой, без единого пятна. Домработница меняла её каждую неделю, даже когда столом никто не пользовался, и Артур не знал, откуда берутся новые и куда деваются старые.

Отец сидел у торца.

Тёмный пиджак, без галстука. Ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу. Левая рука на телефоне, правая — на бежевой папке с логотипом банка. Очки для чтения лежали рядом с хлебницей, сложенные. Он не поднял головы, когда Артур вошёл.

Кивнул.

— Сядь.

Артур сел на своё место. Стул — тяжёлый, с высокой спинкой — скрипнул по паркету. Три стула от торца. Расстояние, при котором не нужно повышать голос, но и шёпот не долетит. Когда-то, лет в двенадцать, Артур пересел ближе, и мать мягко вернула его прибор на место. Сказала — так удобнее. Кому удобнее, Артур не уточнял. С тех пор сидел здесь, и стул каждый раз скрипел одинаково, принимая его вес.

Над столом висела люстра из Мурано, матовое стекло, девять рожков. Два не горели с января. Электрик приходил раз в квартал по расписанию, следующий визит в мае.

Тарелка стояла перед Артуром. Бульон — прозрачный, с веточками тимьяна, — давно остыл. Рядом лежала серебряная ложка, из набора, который мать купила на аукционе в позапрошлом году. Ложка была слишком тяжёлой для супа, но в этом доме вещи подбирались не под назначение, а под цену.

Артур расправил салфетку на коленях. Манжета школьного пиджака соскользнула, и он увидел тёмную точку между указательным и средним пальцем — след от ручки, с субботы, не отмытый. Убрал руку под стол.

Отец отложил телефон. Экран мигнул двумя уведомлениями — зеленоватый отблеск на скатерти — и погас под его ладонью.

— Как дела с LSE, — сказал он.

Не вопрос. Тема, выложенная на стол рядом с папкой и очками.

— В процессе, — сказал Артур.

— Что значит «в процессе».

— Документы собираю. Рекомендацию от Геннадия Павловича не получил.

— Почему.

— Он болел.

Геннадий Павлович не болел. Артур просто не дошёл до его кабинета — каждый раз останавливался за полметра от двери и разворачивался, и причину этого разворота назвать не мог, потому что внутри не было слова, только ощущение, похожее на тошноту перед нырком в холодную воду, когда тело знает температуру, а голова делает вид, что нет.

— Поторопись, — сказал отец. — Дедлайн через три недели. Если рекомендация не придёт, я позвоню ректору.

— Не надо.

— Почему.

— Я сам.

Отец посмотрел на него — первый раз за вечер прямо, без скольжения. Лицо без выражения, рабочее: рот ровный, брови на месте, глаза открыты ровно настолько, чтобы видеть и оценивать. Артур знал это лицо лучше любого другого. Оно означало инструктаж.

— Хорошо, — сказал отец.

Взял ложку, попробовал бульон. Одобрительно — без слов, коротким кивком. Поставил ложку параллельно тарелке и продолжил.

— Лондон — это правильно. LSE — репутация и связи. Сорос, Кемпбелл. Я тебе уже говорил.

Говорил. В октябре, в декабре, в феврале и сейчас. Тот же список имён, в том же порядке, с теми же паузами между фамилиями. Артур мог бы продолжить за отца, опережая его на полсекунды, как субтитры, которые идут быстрее звука.

— Два года бакалавриата — инвестиция, — сказал отец. — Не в диплом. Диплом — бумага. Инвестиция в позицию. Через два года ты будешь знать людей, которые через десять лет будут сидеть в советах директоров. Это математика.

Артур помешивал бульон ложкой. Медленные круги, без цели. Веточка тимьяна зацепилась за край и повисла. Он смотрел на неё.

— Мне нужно, чтобы ты отнёсся к этому серьёзно, — сказал отец. — Это не школа. В школе можно дурака валять. Там — нет.

— Я серьёзно.

— Ты не выглядишь серьёзно.

Артур поднял глаза. Отец сидел с прямой спиной, руки на столе — одна поверх другой. Температура разговора была та же, что температура квартиры: ровная, выставленная кем-то другим.

— Ладно, — сказал Артур.

Отец кивнул и вернулся к бульону. Ели молча. Серебряная ложка ударяла о дно тарелки тяжело, с глухим фарфоровым стуком, непропорциональным количеству жидкости. Где-то за стеной загудела сушильная машина — рывок, потом ровный звук. Кондиционер в гостиной щёлкнул — один резкий металлический щелчок, и снова ровное гудение.

За окном виднелся кусок неба, почти чёрный. Двадцатый этаж — выше фонарей. Только далёкие оранжевые точки на другом берегу реки, без формы, без контура.

Отец отодвинул тарелку. Заговорил другим голосом — ниже, медленнее.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Артур перестал мешать бульон.

— Глебовы, — сказал отец. — Ты знаешь ситуацию.

Артур знал. Отец Платона — в Эмиратах. Санкции. Заблокированные счета. Дом на Рублёвке наполовину заколочен с двадцать второго года. Об этом не говорили вслух, но все знали — так знают расписание лифтов: механически, не глядя, где-то на периферии.

— Константин Глебов мне не друг, — сказал отец. — Коллега. Была одна сделка в четырнадцатом. Теперь его фамилия — маркер. За ним следят. За его окружением — тоже.

Он говорил это так, как зачитывают сводку: факты без интонации. Пальцы правой руки лежали на папке с логотипом банка, и Артур подумал, что отец репетировал этот разговор — провёл его сначала с кем-то другим, с юристом или с партнёром, и теперь повторяет сыну сокращённую версию, адаптированную, как инструкция для стажёра.

— Его сын, — сказал отец. — Платон. Вы дружите.

— Мы в одном классе.

— Вы дружите, — повторил отец. — Вас видят вместе. В кафе. На этих ваших вечерах. В школьном дворе.

Артур молчал. Правая рука держала ложку над тарелкой, бульон внизу был тёплый — последний остаток тепла.

— Не задерживайся рядом с ним, — сказал отец. — Это оптически невыгодно.

Ложка замерла.

Артур смотрел на поверхность бульона и видел в ней отражение люстры — семь горящих рожков и два тёмных пятна. Тимьян лежал на поверхности неподвижно.

Оптически невыгодно.

Произнесено между двумя вдохами, ровно, с той же интонацией, с которой минуту назад звучало «инвестиция» и «позиция». Не жёсткость — жёсткость хотя бы предполагает усилие. Ровная бухгалтерия, в которой Платон был статьёй, потерявшей котировку.

Артур открыл рот. Во рту было сухо, и он хотел сказать — он мой друг, или — ты его не знаешь, или — вчера он уронил чашку и молчал тридцать секунд, и я это пропустил, потому что я привык пропускать, потому что меня учили пропускать. Ни одно предложение не дошло до голоса. Они застряли где-то в горле, в том месте, которое сжималось каждый раз, когда отец произносил слово «правильно», и это место сжалось сейчас так плотно, что через него прошло только одно слово.

— Понял, — сказал Артур.

Губы сомкнулись. Отец кивнул — коротким деловым движением, тем же, которым наверняка кивал подчинённым в кабинете на Новинском, — и потянулся к хлебнице. Тема закончилась. На столе рядом с хлебницей лежали очки, и стёкла отражали потолочный свет двумя белыми прямоугольниками.

Артур положил ложку рядом с тарелкой.

Бульон стоял почти полный. Плёнка затянула поверхность.

Отец вернулся к LSE — без перехода, без паузы, как будто Глебовы были подпунктом, а теперь основная повестка продолжилась. Говорил про квартиру в Лондоне, которую уже смотрели — Кенсингтон, рядом с кампусом, «нормальная квартира, не студенческая». Про репетитора по академическому английскому, которого порекомендовал кто-то из совета. Про стипендию, на которую «можно не подавать, денег хватит, но подать нужно — строчка в анкете». Про налоговую резиденцию, которую оформляют заранее, и про адвоката, который подготовит документы, и Артуру нужно будет только подписать.

Артур слушал и не слушал. Слова входили с задержкой, как объявления на вокзале — ритм знакомый, содержание стёрто. Он смотрел на тёмное окно, в котором отражалась столовая: стол, двое за столом, скатерть между ними, люстра с двумя перегоревшими рожками. В отражении всё выглядело дальше.

— ...тебе нужно будет подписать в четверг или в пятницу, — говорил отец, — раньше, чем начнётся—

— Мне нужно учить физику, — сказал Артур.

Отец остановился.

— Физику, — повторил он без интонации.

— Да.

Артур встал. Стул отъехал по паркету с коротким скрипом. Тарелка осталась на столе.

Он ждал. Если отец спросит — какую физику, когда экзамен, — Артуру нечем будет ответить: физику он сдал неделю назад, на четвёрку, и между ними теперь лежало ещё одно враньё, мелкое, бытовое, из тех, которые произносятся легче правды.

Отец не спросил. Поднял телефон, повернул экран к себе, и свет уведомлений лёг ему на лицо зеленоватым пятном.

Артур ушёл.

Коридор от столовой до комнаты — метров пятнадцать, может больше. Мрамор, потом паркет, потом ковровая дорожка, потом снова паркет у двери ванной. Стены белые, на них — современная графика в рамках, купленная матерью через чей-то фонд. Одна рама висела криво — нижний край отходил от стены. Артур видел это каждый день и каждый день проходил мимо. Из вентиляционной решётки у пола тянуло кондиционированным воздухом, и горелый запах к вечеру почти ушёл, растворился в стерильности.

За дверью гостиной темнел рояль — чёрный Bösendorfer, крышка закрыта. На крышке — тонкий слой пыли, видный при боковом свете. Мать не играла с осени. Рояль стоял, занимая полкомнаты, и Артур в детстве думал, что это стол с крышкой, за которым нельзя есть. Сейчас он знал, что это инструмент, на котором никто не играет, и это было хуже.

Дошёл до своей двери. Холодная металлическая ручка. Открыл. Зашёл. Закрыл.

Свет не включил.

Сел на пол, спиной к кровати, колени к груди. Паркет в его комнате был тёплый — тёплый пол здесь работал от отдельной кнопки, единственной, которую Артур научился нажимать ещё в четырнадцать. Весь остальной пентхаус мог промёрзнуть, но эти девять квадратных метров держали температуру.

Сидел, пока глаза не привыкли. Через окно входил свет от соседнего здания — тусклый, оранжеватый. В нём проступили контуры: стол у окна, раскрытый учебник экономики, плакат на стене с рэпером, которого Артур давно не слушал, но снять означало бы признать что-то, а признавать перед пустой комнатой — глупо. Под кроватью — пара ботинок, которые домработница перестала убирать после того, как Артур попросил не входить без стука. С тех пор она не входила вообще.

Он перегнулся через край кровати и достал из-под неё тряпичную сумку с дополнительных. В боковом кармане, на двух кнопках, лежал блокнот. Чёрный молескин, резинка вокруг обложки, потёртая, чуть растянутая. Ручка — в петле на корешке. Синяя шариковая, дешёвая, купленная в канцелярском на Кропоткинской. Не школьная ручка. Другая. Артур не мог бы объяснить, почему это важно, но менять не собирался.

Положил блокнот на колени.

Снял резинку. Открыл на первой чистой странице. Предыдущая запись — два дня назад, воскресенье, полстраницы — заканчивалась зачёркнутой строчкой.

Начал писать.

Первое слово — «оптически». Вывел его медленно, с нажимом, и буквы получились крупнее обычного. Шариковая вдавила бумагу так, что на обратной стороне остался рельеф.

Потом строчка, другая. Почерк плотный, наклонённый влево, промежутки между словами то сжимались, то разъезжались — рука не могла удержать ритм и дёргалась между давлением и аккуратностью.

Он писал про стол на дюжину персон, за которым сидят двое, и четыре метра между ними, и бульон, который остывает, потому что горячим его подали за сорок минут до того, как кто-то сел, а разогревать — значит признать, что время ушло, и лучше есть холодное, чем признавать. Он писал про слово «невыгодно», которое прикладывают к человеку и после которого человек не перестаёт быть, но начинает быть иначе — как вещь, которой назначили уценку. Про Платона написал «П.», потому что полное имя в блокноте казалось нарушением, как если бы он перенёс живого человека в место, где тот не давал согласия находиться.

Зачеркнул предложение. Переписал. Зачеркнул снова.

Написал: «П. уронил чашку вчера. Молчал тридцать секунд. Я не заметил. Мне потом сказали, и я сделал вид, что знал. Это то, чему меня учили — делать вид.»

Рука остановилась. Палец на ручке занемел от давления.

Перевернул страницу.

На второй странице почерк выровнялся. Буквы стали мельче. Между строчками появился воздух, и строчки перестали налезать друг на друга. Он написал про голос отца — про то, как этот голос звучит одинаково для слова «Лондон» и для слова «Платон», и в этой одинаковости нет жёсткости, потому что жёсткость хотя бы требует усилия. Есть что-то другое. Отсутствие разницы.

Потом написал одно предложение и не стал его зачёркивать.

«Мне стыдно, что я сказал "понял".»

Закрыл блокнот. Натянул резинку. Ручку вернул в петлю. Положил молескин рядом с собой на паркет, обложкой вниз.

Телефон на столе засветился — экран высветил 23:17. Два непрочитанных в общем чате, одно голосовое от Евы, четыре секунды. Артур не стал слушать. Уронил телефон обратно на стол.

За стеной, через две комнаты, в гостиной зашуршало, и тихо — на грани слышимости — пошла музыка. Шопен, ноктюрн, запись. Мать поставила плейлист на таймер два года назад: каждый вечер в одиннадцать колонка включалась и играла для пустой комнаты, для закрытого рояля, для пыли на его крышке.

Артур лёг на пол. Затылок на ковре. Блокнот — справа, под рукой. Он положил ладонь на чёрную обложку и не убирал.

Музыка шла через стену глухо, как из другого дома. Левая рука пианиста в записи взяла басовый аккорд, и Артур почувствовал его не ухом, а рёбрами — лёгкая вибрация через пол. В детстве он засыпал под эту запись. Мать ещё жила здесь, и музыка была живой — нажатие кнопки, потому что захотелось, а не потому что таймер.

Потолок был белый, ровный. Кондиционер в углу комнаты втянул воздух и выдохнул холодной ровной струёй, от которой занавеска шевельнулась. За окном оранжевое пятно от соседнего дома качнулось и замерло.

Утром он перечитает написанное и потянется к зажигалке, но не щёлкнет

Пол был бетонный, и щека запомнила это раньше, чем Марк открыл глаза.

Левая рука лежала под животом, затёкшая до плеча. Правая — вытянута куда-то вбок, пальцы на чём-то гладком. Он пошевелил указательным. Бумага. Край листа, плотный, с зерном.

Скетчбук.

Марк разлепил веки. Потолок — белый, с двумя вентиляционными трубами, уходящими в правый угол. Свет из окон слева, серый, без теней. За стеклом — мокрый бетон набережной и кусок перил моста.

Утро. Среда.

Он попытался вспомнить, как оказался на полу. Кровать стояла в шести шагах, у противоположной стены, подушка на месте, одеяло расправлено. Не дошёл.

Последнее, что держалось в памяти: ужин. Мать сидела через стол, ела что-то зелёное — брокколи или салат, — и рассказывала про выставку в Новом Манеже. Даты, бюджет, фамилия художника с двойной «н» посередине. Название работ, которые надо развесить по-другому, потому что галерист из Берлина сказал что-то про свет. Потом она ушла к себе в студию, и Марк остался за столом с недоеденной пастой и белым пятном на скатерти от капнувшего соуса. Дальше — ничего. Не темнота, не провал в сон, а пустое место, как лист, из которого вырезали середину и склеили края.

Так бывало. Раз в две-три недели, иногда реже. Вечер начинался нормально — еда, телефон, карандаш, — и в какой-то момент нить обрывалась, а следующий кадр: утро, не то место, не та поза, иногда не та одежда. Первый раз в конце февраля, когда он проснулся в ванной с карандашом в руке и рисунком на кафельной стене, под зеркалом, мелкими штрихами, похожими на чью-то причёску или на ветки без листьев. Рисунок он стёр мокрым полотенцем, никому не сказал. С тех пор пробелы приходили и уходили, и Марк каждый раз восстанавливал пропавший вечер по уликам — телефон, положение вещей, след грифеля на пальцах.

Сел. Бетон отдал холод через джинсы. Позвоночник щёлкнул дважды.

На нём была вчерашняя одежда: чёрная футболка, джинсы, один носок. Второй нашёлся у ножки стула, в метре от скетчбука, свёрнутый в комок. Носок был тёплый, и Марк не стал думать почему.

Телефон.

Лежал не на столе, а на полу, экраном вниз, рядом со скетчбуком. Марк поднял. Экран засветился — 07:53. Ни пропущенных, ни входящих. В общем чате — россыпь вчерашних уведомлений: мемы от Артура, ссылка от Евы на статью про «поколение кортизола», голосовое без подписи.

Открыл журнал вызовов.

Три входящих — дважды мать, один сброшенный с неизвестного номера. И одно исходящее.

23:47. Контакт: «Д.»

Длительность: 1:14.

Марк смотрел на строчку. Буква и точка — без фамилии, без фотографии, без привязанных мессенджеров. Номер московский. Он нажал на контакт и прочитал цифры, одну за другой, медленно, как будто медленность помогла бы вспомнить. Не помогла.

Он не помнил этого звонка.

Не помнил кому, зачем, что говорил минуту с лишним. Палец завис над кнопкой вызова. Перезвонить — и что? Какой голос ответит? Что он скажет: привет, это Марк, я вам вчера звонил, но не помню? В животе шевельнулось — не боль, а тяжесть, похожая на ту, что бывает перед контрольной, когда тело уже знает результат, а голова ещё торгуется.

Убрал палец. Положил телефон на пол экраном вниз.

Скетчбук лежал раскрытым — именно его он трогал, когда просыпался. Подтянул к себе и посмотрел.

Лицо.

Карандашом, мягким грифелем, быстрыми штрихами без ластика. Не геометрия, не абстракция, не контурные наброски, которые Марк рисовал на полях тетрадей и на бумажных стаканчиках в «Кантине». Портрет. Человек его возраста или чуть старше. Скулы резкие, волосы зачёсаны, подбородок с маленькой ямочкой, которая на рисунке выглядела как тень от нажима грифеля. Глаза смотрели прямо — правый чуть прищурен, левый открыт полностью, и в этом несовпадении было что-то, от чего хотелось перевернуть страницу, но рука не переворачивала.

Рисунок был уверенный. Линия шла одним движением, без отрыва, и Марк узнавал манеру — свою собственную, ту, которая появлялась, когда рука работала быстрее головы. Он нарисовал это. Без сомнений. Но не помнил когда, не помнил с кого, не помнил, сидел ли он при этом или стоял, и был ли рядом кто-нибудь ещё.

Перевернул страницу назад. Предыдущий разворот — геометрическая сетка, воскресенье: прямоугольники внутри прямоугольников, штриховка нарастала, пока бумага не потемнела до почти чёрного в центре. Это помнил. Ещё дальше — контур лестницы, увиденной сверху, спираль в точку. Помнил. Набросок рыжего кота с круглыми ушами — Гёте, из Сониной квартиры, недели три назад. Помнил.

Всё остальное помнил. Только портрет — нет.

Вернулся к нему. Провёл подушечкой указательного пальца по линии скулы — грифель чуть смазался, серый след остался на коже. Нарисованный человек смотрел с бумаги, и Марк не мог подобрать слова к его выражению. Не грусть. Не злость. Что-то менее определённое, какая-то готовность — к чему, непонятно. Глаза знали что-то, чего Марк не знал.

За перегородкой зашумела вода.

Мать встала. Трубы в лофте шли открыто, по потолку, из оцинкованной стали, и любой кран слышался по всему пространству — шипение, потом гул, потом бормотание. Стук кофемашины. Шаги: тапочки по бетону, негромкие, утренние, привычные. Мать ходила по лофту одним и тем же маршрутом каждое утро — ванная, кухня, студия, — и Марк знал этот маршрут так же хорошо, как собственный почерк.

Она остановилась за перегородкой, не заходя в его часть пространства.

— Солнышко, ты как?

Голос глухой сквозь бетон, тёплый. Мать спрашивала каждое утро одинаково. После вопроса — пауза в несколько секунд. Если ответа не поступало, она шла дальше.

Марк открыл рот.

— Я—

Дверь студии закрылась. Мягкий щелчок, потом тишина. Из-под двери потянуло скипидаром и акрилом — запахи, в которых Марк вырос. Три часа с утра мать проводила в студии, с семи до десяти, потом уезжала в галерею, и этот распорядок не менялся ни при температуре, ни при настроении, ни при чужих бессонницах, и она, скорее всего, не заметила, что он спал на полу, а не в кровати, потому что перегородка не позволяла видеть его угол из кухни, а заходить к нему утром она перестала года два назад — когда он попросил стучать, а стучать ей было неудобно.

Он стоял с открытым ртом. Не знал, каким бы было продолжение. «Я не помню вчерашний вечер»? «Я звонил кому-то в полночь»? Слово, которое должно было стать вторым после «я», растворилось в щели между её вопросом и закрывшейся дверью.

Прошёл к раковине. Кран побежал рыжим, потом светлым. Умылся. Вода пахла железом, холод обжёг веки. Чистил зубы, глядя в зеркало: лицо заспанное, красная вмятина на левой щеке — отпечаток бетонного зерна, — полоска грифеля на подбородке. Потёр — размазал.

Вернулся к столу. Портрет смотрел с того же места с той же ровной прямотой.

Марк закрыл скетчбук.

Потом открыл.

Закрыл, положил на стол. Карандаш — мягкий, шестой степени мягкости, единственный, который давал такую линию. Его не было на столе. Не в джинсах — только мятая квитанция из «Кантины» двухнедельной давности. Марк обошёл кровать, присел, заглянул под батарею. Карандаш лежал у стены, закатился ночью, когда Марк делал то, чего не помнит. Достал, обтёр о штанину. Грифель целый, заточенный.

Положил рядом со скетчбуком.

Стоял и смотрел на закрытую обложку — чёрную, с потёртым углом, с белой полосой от клейкой ленты на корешке. Под обложкой — чей-то взгляд, который он нарисовал сам, но не помнил, кому он принадлежит.

Что-то сместилось. Не мысль — раньше мысли, на уровне руки, которая знает куда пойдёт линия до того, как голова выберет направление. Сегодня. В школе, или в кафе, или где получится. Он скажет что-то, чего раньше не говорил. Не хихиканье, не «ну типа клёво», не прыжок на чужую тему, когда своя начинает жечь. Одно слово без обёртки. Какое — он не знал. Но решение стояло внутри, простое, как цвет стены.

Натянул свитер — тёмно-зелёный, кашемировый, подарок матери к Новому году. Руки вошли в рукава не с той стороны: бирка оказалась снаружи, на груди, белый прямоугольник с мелким текстом. Марк мельком глянул в зеркало — увидел свитер, полоску грифеля, которую не дотёр, не увидел бирку.

Шнурки кед. Левый протёрся у третьего люверса, и каждый раз при затяжке волокна расходились чуть шире. Марк затянул, подождал. Не лопнул.

Скетчбук лёг в рюкзак с трудом: внутри учебник по философии, банка из-под газировки, наушники с перекрученным проводом, два маркера без колпачков. Придавил ладонью. Застегнул. Телефон поднял с пола, сунул в карман куртки.

Мимо двери студии — скипидар, глухой ритм из-за стены, мать включала радио на минимуме.

Вышел.

Коридор: бетон, трубы вдоль потолка, красный огнетушитель в нише. Лестница — три пролёта вниз, перила из гнутого металла, холодные под пальцами. Внизу, за стеклянной дверью — будка охранника.

Толя сидел в будке, утренняя газета перед ним лежала плоско, подставкой под кружку с чаем. Пар шёл от кружки, и Толя держал в руке не газету, а телефон, и экран отбрасывал голубоватый отблеск на его подбородок.

— Рано сегодня, — сказал Толя, не поднимая глаз.

— Угу.

— Зонт бы взял.

— Нету.

Толя хмыкнул. Марк прошёл мимо, дверь хлопнула на пружине, и он вышел наружу.

Моросило. Не дождь — мелкая водяная пыль, которая висела в воздухе и не падала. Касалась лица, садилась на волосы, но не мочила по-настоящему. Набережная Красного Октября блестела: мокрый бетон, мокрая брусчатка, чугунные тумбы. Марк не надел капюшон. Влага села на затылок и поползла за воротник, холодная нитка между лопаток.

Через мост. Перила с ржавыми болтами, вода внизу мутная, зеленоватая. У чугунной тумбы лежал электросамокат на боку, и переднее колесо крутилось — медленно, от ветра или остаточного заряда. Марк остановился, посмотрел на колесо. Обороты замедлялись, но не останавливались. Он постоял, пошёл дальше.

До «Кантины» — минут пятнадцать через Якиманку и переулками. Дорогу знал ногами: повороты, бордюры, одна ступенька вниз у проходного двора на Большой Полянке. Тело шло. Голова отъехала — к портрету в рюкзаке, к букве «Д.» в журнале вызовов, к минуте с лишним, отданной кому-то ночью. Левая кроссовка въехала в лужу на стыке плиток, и край джинсов потемнел от воды. Марк не остановился.

На Малой Никитской он обнаружил, что левый карман куртки расстёгнут. Он не расстёгивал. В кармане — ничего.

Застегнул и пошёл дальше.

«Кантина» была полуоткрыта. Верхний свет не горел — только подсветка стойки и боковой торшер у зеркала. Через стекло Марк видел Мартина за стойкой: тот ставил чашки на верхнюю полку — белые, фарфоровые, по одной. Буквы вывески лежали на полу кафе золотистыми перевёрнутыми тенями.

Дверь не заперта.

Марк толкнул. Колокольчик звякнул — мелкий, жестяной, тот звук, который за три года стал привычнее школьного звонка.

Мартин обернулся.

— Buongiorno.

— Привет.

— Primo, — Мартин кивнул на пустой зал. — Sempre primo oggi.

— Остальные придут.

— Капучино?

Марк начал кивать и остановился.

— Эспрессо.

Мартин чуть приподнял бровь — Марк заказывал капучино каждое утро, три года без перерыва, — но ничего не сказал. Нажал кнопку. Машина загудела. От стойки пошёл запах кофе — горький, тяжёлый, тот, который по утрам перебивал всё остальное.

Марк прошёл к их столу. Задняя стена, угол, четыре стула и одно кресло. На столе, на блюдце, стояла чашка Платона. С трещиной — от ободка до середины, тонкой, видной при боковом свете. Мартин не убирал её с понедельника. Она стояла пустая, и вокруг неё — чистая скатерть, и ни одной крошки, и если бы Марк не знал, что чашка треснувшая, он принял бы её за новую.

Сел. Расстегнул рюкзак. Достал скетчбук.

Открыл.

Портрет. Те же штрихи, тот же взгляд, тот же прищур правого глаза. Марк положил скетчбук на стол, рядом с чашкой Платона, и два предмета лежали перед ним на расстоянии ладони — рисунок и фарфор с трещиной, — и что-то между ними зацепилось, линия или рифма, которую он чувствовал, но назвать не мог.

Мартин принёс эспрессо. Маленькая чашка, тёмная жидкость, тонкий светлый слой сверху. Поставил на стол. Посмотрел на Марка.

— Prego. — Помедлил. Показал пальцем на грудь Марка. — Il maglione.

Марк опустил глаза. Белая бирка на груди, надписью наружу.

— А, — сказал он.

Не снял свитер. Не вывернул. Мартин постоял ещё секунду, потом ушёл за стойку.

Марк обхватил чашку обеими руками. Эспрессо был горячий, и жар прошёл через фарфор в ладони, и руки перестали двигаться сами — успокоились, согретые. Из динамика над стойкой тихо пошла музыка — итальянская радиостанция, женский голос и гитара, слова без перевода. Кофемашина зашипела снова: Мартин варил себе.

Свет за окном стал шире. Облака над Малой Никитской раздвинулись, и первый луч прошёл по столу наискось — по блюдцу, по раскрытой странице. Штрихи на портрете углубились, и Марк увидел деталь, которую не разглядел на полу лофта в сером утреннем свете: маленькую точку грифеля на левой скуле нарисованного человека. Родинку. Марк не рисовал родинок — считал их лишними, как подпись под картиной, которая и так закончена. Но рука его поставила эту точку ночью, уверенно, в одно касание, и значит, рука помнила то, чего голова не держала.

Запах кофе мешался с мокрым асфальтом из приоткрытой двери. Из динамика женский голос перешёл на припев, и гитара стала громче на полтакта.

Нарисованное лицо ждало имени, а Марк сидел напротив и не помнил

За три года Марк ни разу не пришёл первым.

Соня толкнула дверь «Кантины», колокольчик звякнул, и то, что она увидела, собиралось в понятное несколько секунд: за их столом у задней стены кто-то уже сидел. Раскрытый скетчбук, маленькая чашка эспрессо вместо обычного капучино, тёмно-зелёный свитер с белой биркой наружу. Марк.

Верхний свет ещё не горел. Подсветка стойки бросала жёлтые полосы на пол, и Мартин расставлял чашки на верхнюю полку — по одной, обхватывая каждую обеими руками, — и запах свежего кофе ещё не перебил запах мокрого тротуара, который тянулся из приоткрытой двери.

— Buongiorno, — сказал Мартин, не оборачиваясь.

— Привет.

Лямка рюкзака соскользнула. Пластиковая застёжка треснула ещё в понедельник, и Соня замотала место разрыва резинкой для волос, которая растягивалась с каждым утром и теперь почти не держала. Перехватила локтем, прижала к боку.

Подошла к столу. На блюдце стояла чашка Платона — с трещиной от ободка до середины, пустая, нетронутая. Мартин не убирал её с понедельника. Рядом — скетчбук Марка, раскрытый, но прикрытый ладонью, так что Соня видела только верхнюю часть рисунка: штрихи грифеля, что-то похожее на линию скулы.

Марк поднял голову и посмотрел на неё без улыбки, без хихиканья, и глаза его, обычно перебегавшие с предмета на предмет, стояли ровно. Соня села напротив, опустила рюкзак под стол лямкой к ноге и не стала спрашивать.

— Остальные?

— Придут.

С улицы тянуло мокрым асфальтом и чем-то сладковатым — то ли от липы за тротуаром, то ли от пекарни через два дома, которая в это время ставила первую выпечку. Марк закрыл скетчбук и положил обе руки на обложку.

Колокольчик. Артур — кроссовки, расстёгнутая куртка, рюкзак на обоих плечах. Прошёл мимо стола, не сел, подошёл к стойке.

— Espresso, — сказал он.

— Sempre. — Мартин нажал кнопку.

Артур взял чашку стоя, обернулся, посмотрел на Марка. Потом на Соню — коротко.

— Рано, — бросил он Марку.

Тот пожал плечами.

Артур допил и сел слева от Сони, через стул. Итальянское радио шло из динамика — женский голос и гитара, — и Мартин протирал стаканы полотенцем, которое висело у него на плече так давно, что стало частью униформы.

Ева появилась без звука: дверь открылась и закрылась, колокольчик качнулся, но не звякнул. Чёрное пальто, руки в карманах, глаза чуть красные. Она прошла к столу, не подойдя к стойке.

— Ничего не буду, — сказала она Мартину через плечо.

Мартин поднял ладонь.

Ева села рядом с Марком, посмотрела на чашку Платона, потом в окно.

— Дождь?

— Нет, — сказала Соня.

— Значит, будет.

Платон пришёл последним. Без куртки — пиджак промок на плечах, и ткань потемнела неровными пятнами. Он вошёл и сразу пошёл к чашке на блюдце — прямо к ней, мимо стойки и стульев, как будто в кафе не было ничего другого. Сел. Подвинул блюдце ближе. Провёл пальцем по краю, и палец замер у трещины.

Не сказал ничего.

Пять секунд. Десять. Соня не считала — она чувствовала, как молчание Платона занимает место за столом, густое, из того же материала, что в понедельник, когда чашка упала. Марк тоже молчал. Ева рассматривала свои ногти. Артур крутил пустую чашку.

Двадцать секунд.

Платон убрал руку, откинулся на стуле и выдохнул длинно.

— Ну, — сказал он голосом прежним, гнусавым, растянутым. — Мы все здесь.

— Да, — сказал Артур.

И тогда Марк заговорил.

Без хихиканья. Без «ну типа». Он посмотрел в окно — по мокрому асфальту Малой Никитской проехал электросамокат, оставляя тонкий тёмный след, — и сказал:

— Давайте попробуем. День без карт. Чтобы проверить что-нибудь.

Ева начала смеяться, и звук поднялся на полвдоха и оборвался. Лицо Марка было серьёзным — от щеки с красной вмятиной после сна до бирки на свитере, которую ему так никто и не сказал перевернуть.

— Что значит «проверить», — сказала Ева.

— Не знаю. Что-нибудь.

— День без карт — это что, без телефонов тоже?

— Без всего. Без карт, без наличных, без— ну. Без всего.

— Мы сядем на тротуар через полчаса.

— Может быть.

За стойкой Мартин повернул кран, и вода зашипела.

— Согласна, — сказала Соня.

Голос вышел ровный, без подготовки. Она не решала — слово появилось раньше решения, и теперь висело над столом, и убрать его было некуда.

Артур повернул голову. Его взгляд задержался на Соне — секунда, может полторы, дольше обычного.

— Я тоже, — сказал он.

Соня отвернулась первой. Ева скрестила руки.

— Ну ладно, whatever. Один день. Где мы оставим—

— Мартин, — сказал Марк.

Мартин стоял за стойкой и, видимо, слышал каждое слово, потому что на его лице появилось выражение, которого Соня не помнила, — что-то среднее между интересом и удовольствием.

Платон выдохнул.

— Экзистенциально это, конечно, симуляция симуляции, — начал он, и Соня ждала, что предложение выгнется и закончится где-нибудь у Фуко. — Но да. Пожалуй, да.

Мартин подошёл.

Никто его не звал. Он вынес деревянный поднос, на котором обычно лежали круассаны, и поставил на край стола. Пустой.

— Telefoni, — сказал он. — Carte. Tutto.

Артур первым достал телефон. Положил на поднос. Потом — чёрную карту из кармана куртки.

Ева вытащила телефон двумя пальцами и положила экраном вниз. Карту из кошелька, ещё одну, третью.

— God, — сказала она тихо и кинула кошелёк целиком.

Марк бросил телефон так, что экран стукнулся о дерево, и Соня непроизвольно дёрнулась. Карту он достал из рюкзака, из-под учебника философии.

Платон смотрел на поднос.

— Значит, вот так, — сказал он.

Телефон доставал медленно. Повертел. Экран был тёмный — ни одного уведомления за утро, ни одного за ночь. Положил. Золотую карту — из внутреннего кармана пиджака.

Последняя — Соня. Телефон в чёрном чехле с треснувшим углом. Карта из переднего кармана рюкзака, где рядом лежал томик Камю — его корешок ткнулся ей в пальцы, — и она на секунду задержала руку. Книгу оставила.

Мартин забрал поднос. Унёс за стойку, открыл шкафчик, поставил внутрь, закрыл.

Обернулся.

И хмыкнул — негромко, один короткий звук, выдох и усмешка одновременно. Соня не помнила, чтобы Мартин издавал при них что-нибудь, кроме рабочих итальянских слов. Он видел что-то, чего они ещё не видели, — пятерых за столом с пустыми руками, в девятом часу среды, в кафе, где обычно каждый сидел, уткнувшись в экран.

Артур поднялся.

— Идём.

— Куда? — спросила Ева.

— Не знаю.

Они вышли.

Малая Никитская блестела. Мокрый асфальт, последние лужи у бордюров, и сквозь облака — впервые за неделю — солнце, не яркое, рассеянное, от которого тротуар делался серебристым. Воздух пах талым, грязным, апрельским — землёй из газонов и выхлопом прогревающихся машин. Плюс восемь, и без куртки было холодно.

Пятеро стояли у входа в кафе. Мимо прошла женщина с коляской — колёса прошуршали по мокрому, и ребёнок внутри коляски уронил пластиковую ложку прямо перед Евой. Ева подняла, отдала. Женщина кивнула, не посмотрев.

Карманы были пустые. Вибрации у бедра не было. Смотреть было некуда, кроме как друг на друга и на улицу, и улица не давала подсказок.

— А тут есть метро? — спросила Ева.

Она спросила это тоном, которым обычно спрашивала, есть ли в ресторане безлактозное молоко.

— Ты серьёзно, — сказал Артур.

— Что? Я знаю, что оно есть. Я спрашиваю где.

— «Арбатская». Минут пять.

— Мы идём в метро? — сказал Платон и вздохнул, и вздох занял больше места, чем вопрос. — Метро так метро.

Артур уже шёл. Остальные пошли за ним — не потому что он звал, а потому что он ходил быстрее остальных и расстояние между ним и ними росло.

Подошва правого ботинка Сони шлёпала по лужам. Мелкая трещина на стыке подошвы и верха, которую она заклеила в марте, разошлась от воды. Влага просочилась к носку, пальцы на правой ноге начали мёрзнуть, и каждый шаг отзывался мокрым хлюпаньем, которое слышала только она.

Через дворы, мимо жёлтого дома с лепниной, у которого отвалился кусок карниза и лежал на тротуаре, обнесённый красной лентой. Дворник выгребал прошлогодние листья из ливневой решётки и не поднял головы. Марк шёл рядом с Соней и смотрел по сторонам так, будто видел улицу впервые, хотя ходил по ней каждое утро. Ева и Платон шли позади, и Соня слышала Евин голос вполголоса, но разбирала только отдельные слова — «мы», «зачем», «ладно».

На углу Марк остановился у газетного ларька и несколько секунд смотрел на обложки за стеклом.

— Забавно, — сказал он. — Ничего не можем купить.

— Это и есть смысл, — сказала Соня.

— Я знаю. Но забавно.

У входа в метро стоял старичок — невысокий, в синей куртке с чужого плеча и кепке с надписью «Спартак». Он продавал бумажные билеты, разовые, двумя пальцами, и бумага была мятая, сырая от утреннего воздуха.

— Проездной, — сказал он Артуру. — Пятьдесят рублей.

— У нас нет денег, — начал Марк, но Артур уже сунул руку в левый карман джинсов — тот, куда никогда ничего не клал, — и вытащил мятую купюру. Пятьдесят рублей, сложенную вчетверо, с грязным пятном у края. Она лежала там давно — может, неделю, может, месяц, — и Артур смотрел на неё так, как будто она возникла из ничего.

— Один? — спросил старичок.

— Один, — сказал Артур.

— На пятерых? — Ева подняла бровь.

Артур не ответил. Взял билет — помятый, с загнутым углом — и повернулся к ступеням.

— Благодарствую, — сказал старичок.

Они спустились.

Эскалатор был длиннее, чем Соня помнила, — она не ездила в метро с осени, когда бабушка повезла её в поликлинику на Каширской, — и воздух внизу был другой: тёплый, застоявшийся, пахнувший металлом и резиной, и чем-то ещё, подземным, для чего она не могла подобрать слова. Гул нарастал снизу, и поручень под ладонью вибрировал мелко, и от этой вибрации рука начинала чесаться.

Ева держалась обеими руками. Лицо у неё стянулось, губы сжались. Мимо прошёл мужчина в строительной куртке, задев её локоть, и Ева отдёрнула руку.

— Ты в порядке? — спросила Соня.

— Да. Тут пахнет.

— Метро.

— Это не ответ.

Внизу Артур прошёл через турникет с единственным билетом и оглянулся на остальных четверых с той стороны барьера. Марк перемахнул следом — длинные ноги, одно движение, — и женщина в форме у стеклянной будки подняла голову, но Марк уже был по ту сторону. Платон протиснулся боком, придержав створку, которая не успела закрыться. Ева вцепилась ему в рукав пиджака и протиснулась за ним. Соня — последней. Створка ударила по бедру, коротко.

Перрон.

Жёлтый свет, плитка под ногами, гул из тоннеля. Люди стояли группами — в наушниках, с экранами у лиц, — и Соня ощутила свои руки пустыми, непривычно лёгкими, без телефона, без причины смотреть вниз. В чёрном стекле напротив, где не было поезда, отражалась платформа: её лицо — бледное, с тенями от бессонной ночи, — рюкзак с перевязанной лямкой, край бабушкиного свитера, который она надела утром вместо своего. На манжете дырка, незаштопанная с марта.

Тёплый пыльный воздух вылетел из тоннеля. Двери открылись.

Вагон был наполовину полон — утренняя среда. Соня села у двери. Артур — рядом, и расстояние между их плечами было меньше, чем за столом в «Кантине», но в вагоне это значило другое и ничего одновременно. Ева вцепилась в поручень и не садилась. Платон закрыл глаза стоя. Марк встал рядом с ним — ближе обычного.

За окном поехала темнота.

Соня смотрела в чёрное стекло напротив и видела весь вагон в отражении: чужие лица, лампы, жёлтые поручни. Их пятеро — мокрые, с пустыми карманами. Женщина через проход читала книгу в мягкой обложке и поглядывала на Еву, которая стояла у поручня в чёрном пальто и дышала ртом, как будто воздуха было мало. Вагон качнулся на повороте, и Платон, не открывая глаз, ухватился за Марка, а Марк придержал его за локоть, и они стояли так — с закрытыми и открытыми глазами — пока поезд выровнялся.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.