Сознание вернулось к Химуро вместе с болью. Холодная, тупая и всепроникающая, она исходила отовсюду: от промокшей насквозь одежды, прилипшей к коже, от острых краев камней, впивавшихся в спину, от леденящей сырости, поднимавшейся из самой земли. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим гнилой хвоей, прелой листвой и чем-то медвежьим, звериным. Она открыла глаза. Над ней смыкался потолок из еловых лап - тёмных, мшистых, почти чёрных на фоне унылого серого неба. Каждое движение отзывалось пронзительной ломотой в суставах. Она подняла руку, чтобы коснуться лица - щека и скула горели огнём, будто по коже провели раскалённой проволокой. Шрам. Чистая, почти стерильная боль свежей раны, но память о том, как он появился, была пуста и темна, как этот лес. Ещё одна волна тошноты и слабости накрыла её, и мир снова расплылся, исчезнув в беспамятстве.

Во второй раз она очнулась чуть живее. Тело хотя бы подчинялось, хоть и со скрипом. С трудом перекатившись на бок, Хима осмотрела своё ложе. Это была не яма, а скорее углубление, вымытое водой между переплетением гигантских корней. Они пронизывали каменистую почву, как костяные пальцы великана, сжимая её в каменном кулаке. Земля была влажной, бархатистой от густого мха, и вызывала ощущение холодного поцелуя, просачивающегося сквозь тонкую ткань одежды. Поднявшись на локти, она огляделась. Только лес. Бесконечные, уходящие в сумрак колонны елей. Ни просвета, ни тропы, ни звука, кроме собственного прерывистого дыхания и редких капель, падающих с хвои. В голове - густой, непроглядный туман. Ни имени, ни прошлого, только животный инстинкт - уйти отсюда.

Собрав волю в кулак, Химуро выбралась из углубления, цепляясь за скользкие корни. На ногах она стояла неуверенно, мир покачивался. Сделав первые шаги, она попыталась идти вперёд, туда, где чуть светлее. Но мокрый, покрытый плёнкой зелёного мха камень оказался коварнее льда. Нога резко ушла вперёд, тело - назад. Короткий вздох, попытка схватиться за воздух - и падение вниз, в неглубокий овраг. Удар оземь пришелся на плечо и голову. В висках вспыхнула ослепительная вспышка, и сознание, не найдя за что зацепиться, в третий раз погасло.

Придя в себя, Хима сначала не поняла, где находится. Над ней снова было небо, но ощущения были иными. Она лежала не на голой земле, а на чём-то дугообразном и твёрдом. Медленно повернув голову, она замерла. Она находилась в своеобразной ложбине, стенки которой образовывали не корни, а странные, слегка изогнутые пластины, торчащие из земли. Они были старыми, испещрёнными глубокими бороздами, покрытыми пепельным мхом и кружевами лишайника. Их одинаковый изгиб, их неестественная правильность навевали жуткую догадку. Это были ребра. Огромные, окаменевшие от времени рёбра, сложившиеся в ловушку или колыбель.

Инстинкт велел выбраться. В панике Химуро вцепилась ладонью в ближайшую костяную дугу, чтобы оттолкнуться. Острая, жгучая боль пронзила руку - на пластине был скрытый осколок или острый край. Она отдернула ладонь, увидев на коже рваную рану и алую кровь, уже стекавшую на серую кость. Боль была яростной, но короткой, сменившись странным головокружением. Мир на миг дрогнул, будто качнулась плёнка реальности.

- Сотрясение, - пронеслось в пустой голове, - нужно переждать слабость.

Но ждать уже не приходилось. Тишину оврага разрезало тихое, сухое потрескивание. Звуки шли из-под земли. Затем ещё один, и ещё - они нарастали, сливаясь в угрожающий хруст. Земля под ней мелко задрожала. И тогда она увидела: капля её крови, попавшая на ребро, не просто осталась там. Она впитывалась, будто кость была сухой губкой, исчезая на глазах за секунды. А вслед за этим поглощением, шевельнулось само ребро. Едва заметно, с тихим скрипом, сместив комья влажной земли.

Ужас, чистый и всепоглощающий, выбросил Химуро из оцепенения. Мысли исчезли, остался лишь один импульс:

- Прочь!

Она судорожно заработала руками и ногами, цепляясь за всё, что не было костью - за камни, за выступы глины, за чахлые пучки травы. Скользя, срывая кожу с пальцев, она карабкалась по осыпающемуся склону оврага. Сердце колотилось где-то в горле, каждый вздох был огнём. Последним отчаянным усилием она выкатилась наверх, на мягкую, но теперь не дающую никакого успокоения подстилку из хвои.

Она обернулась, не в силах не смотреть. То место, где она только что лежала, теперь было эпицентром кошмара. Почва вздувалась, словно кипела, и с глухим грохотом осыпалась. Из-под противоположного склона, вынося с собой пласты грязи и камней, показалась громадная выпуклость. Белесое, в трещинах и наростах. Лоб. За ним - глазницы, пустые и бездонные. Череп. Его размеры были огромны. Раздался оглушительный, сухой треск, и из земли, словно спасаясь от плена, вырвалась костяная рука. Пальцы, каждый толщиной в её запястье, сомкнулись на здоровом валуне, вдавившись в камень. Грудная клетка с рёбрами, в которой она несколько минут назад лежала, с гулким скрежетом выпрямилась, расширилась, имитируя вдох. И вся конструкция, титанический скелет, начала своё восхождение из могилы.

Он встал во весь свой немыслимый рост, заслонив собою полнеба. Кости, некогда белые, теперь были цвета грязного мела и болотной тины, испещрены паутиной трещин и ковром мхов. Череп с зияющей пробоиной у виска медленно повернулся. В левой пустой глазнице, в самой её глубине, мигнул и разгорелся синий огонёк. Холодный, мерцающий, как гниющая древесина, полный немого, леденящего душу сознания. Вслед за ним зажёгся второй. Их двойной взгляд был тяжелее каменных глыб.

Скелет был колоссом. В его грудной клетке Химуро действительно могла бы уместиться, свернувшись калачиком. Рёбра были надтреснуты, на поясе болтались остатки сгнившей кожи, похожей на обрывки брони или звериной шкуры. Ржавое кольцо тускло блеснуло на костяном пальце. С плеча свисал ошметок когда-то прочного ремня. Он стоял, слегка покачиваясь и скрип его суставов был похож на скрежет древних мельничных жерновов. А два синих светильника во тьме черепа теперь неотрывно, с неумолимой точностью, были устремлены на неё. На Химуро, прижатую к корням ели, пытающуюся вжаться в землю, раствориться, исчезнуть. Он нашёл её. И тишина после его пробуждения была громче любого рёва.

Хима вжалась в щель между корнями ещё сильнее, пытаясь просочиться в саму древесину, стать её частью. Запах влажной гнили, земли и старого мха заполнил ноздри. Он был густым, почти осязаемым, как запах открытой могилы. Холод от почвы, тот самый, пронизывающий, кладбищенский холод, поднимался по её бокам и спине, медленно вытягивая остатки тепла из тела. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, и ей казалось, что этот стук разносятся эхом по всему лесу. Мысли спутались, разбежались, оставив одну, простую и ясную, выжженную страхом:

- Я не хочу умирать. Не хочу. Не здесь.

Она зажмурилась, вжимая веки так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Зрение отключилось, и мир сузился до звуков. И звуки эти были ужасны.

Сперва это был глухой, тяжёлый скрежет - будто огромный камень сдвигали с места. Потом - сухое, отрывистое потрескивание, так ломаются вековые ветви. Но хуже всего был ритм. Медленный. Неумолимый. Скрип-скрежет, пауза, скрип-скрежет, пауза. Это звучало как шаги. Огромные, костяные шаги, которые дробили лесную подстилку и вдавливали в мягкую почву камни. Звук приближался. Он шёл не прямо к ней, а чуть наискосок, но с каждой секундой становился отчётливей, громче. Хима услышала, как что-то тяжёлое и шершавое проволоклось по стволу соседней ели - возможно, та самая костяная рука провела по древесине, ощупывая её. Воздух, и без того холодный, будто вымерз окончательно.

А потом наступила тишина.

Не та глухая, безжизненная тишина, что была до её падения. Эта была иной - густой, напряжённой, будто сам лес затаил дыхание. Даже её собственное сердцебиение, ещё секунду назад оглушающее, стихло, приглушённое этим внезапным, абсолютным безмолвием. Шорох ветра в вершинах прекратился. Не слышно было ни капели, ни шуршания жучка под корой.

Тишина была хуже скрежета. Она была полна вопросов. Он остановился? Ушёл? Или... стоит прямо сейчас в двух шагах, наклонив свой проломленный череп, и смотрит в её убежище, высматривая движение, слушая предательский звук дыхания?

Хима не дышала. Грудь горела от нехватки воздуха, но разжать стиснутые зубы она боялась. Веки, сжатые до боли, она не решалась открыть. Вся её вселенная свелась к темноте под закрытыми глазами и к леденящей тишине снаружи, которая длилась секунду, другую, третью... и грозила продлиться вечность.

Тишина медленно, будто нехотя, стала наполняться обыденными лесными шорохами. Где-то вдалеке упала шишка, мягко шлёпнувшись о мох. Капля, скопившаяся на хвое, прорвалась вниз и звонко ударила о камень. Лес словно выдохнул, вернувшись к своему вечному, равнодушному существованию. Того ужасающего, пронзающего душу, скрипа больше не было.

Медленно, преодолевая страх, который теперь больше походил на глубокое оцепенение, Хима разлепила веки. Мгновение мир был размытым, а потом встал перед ней во всей своей мрачной ясности. Одежда - порванная, грязная - прилипла к телу, вытягивая последнее тепло. Холод перешёл из разряда неприятных ощущений в нечто абсолютное, в саму суть её бытия. Он проникал в кости, делая их хрупким льдом, сковывал мышцы тупой, неумолимой болью. В голове, очищенной адреналином и страхом, проступила простая, неопровержимая мысль: если продолжать лежать здесь недвижимо - эта щель между корнями станет её ледяной, безымянной могилой. И её никто никогда не найдёт.

Собрав волю в кулак, она пошевелила пальцами. Они не слушались, словно чужие, одеревеневшие от холода и долгого напряжения. С хрустом в шее, похожим на трение льдин, она повернула голову, скользя взглядом по знакомому пейзажу. Мрачный, сырой, тёмный еловый лес. Ничего необычного. Никаких следов гигантских шагов, развороченной земли. Сердце ёкнуло слабой, почти несмелой надеждой. Может, ничего и не было? Сон наяву, порожденный болью, кровопотерей и ужасом одиночества? Галлюцинация израненного сознания, пытающегося найти хоть какую-то форму для своего страха?

С этим хрупким, почти утешительным предположением Хима, стиснув зубы от боли, начала выползать из убежища. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Тело было не её союзником, а непослушным, разбитым грузом. Силы покидали её с каждым сантиметром, на который она отползала от корней. Края зрения темнели, сознание плыло, грозя вновь обрушить её в беспамятство. Она поднялась на колени, и мир закачался. Руки, упёртые в холодный мох, дрожали. Усталость и холод достигли такой степени, что даже страх казался теперь роскошью, на которую не осталось душевных сил. Что бы ни было там, впереди, уже не имело значения.

И тогда она подняла взгляд.

Он стоял там.

Костяное чудовище. Неподвижно, как древнее изваяние, прислонившись спиной к стволу исполинской ели. Его гигантская фигура, высотой под четыре метра, сливалась с вертикалями древесных стволов, но её невозможно было не узнать. Глазницы, две чёрные бездны, были прямо на неё устремлены. В их глубине мерцали два тусклых, синих огонька - холодные, не моргающие, полные немого внимания.

Но в его облике что-то изменилось. Теперь через грудную клетку и одно плечо был перекинут рваный, обвисший лоскут. Он был из тёмной, почти чёрной кожи, потрескавшейся от времени, густо поросший по краям таким же серо-зелёным мхом, что покрывал его кости. Плащ. Или то, что от него осталось. Он висел нелепо и странно, придавая скелету вид какого-то забытого, одичавшего стража.

Мысль, возникшая в голове Химы, была лишена всякой эмоции, лишь горькая, циничная усмешка где-то на дне души.

- Забавно. Решил принарядиться перед тем, как прикончить меня. Ну что ж… церемонный тип.

Она не двинулась с места. Силы для бегства закончились. Да и смысла не было. Она просто сидела на коленях, мокрая, дрожащая, и смотрела на него, смиряясь с неизбежным концом. Ждала рывка, сокрушительного удара, хруста своих костей в его исполинской хватке.

Прошла минута. Другая. Время растянулось, стало тягучим и липким, как смола. Но ничего не происходило. Скелет не шелохнулся. Он стоял, опираясь на дерево, и смотрел. Только два тусклых синих огня в чёрных глазницах, казалось, прожигали пространство, упираясь в её маленькую, замерзающую фигурку. Это было не ожидание атаки. Это было… наблюдение. Безмолвное, непостижимое, полное древнего, ледяного любопытства. И это отсутствие действия было в тысячу раз страшнее любой ярости.

Первой нарушила гнетущее молчание Хима. Ей потребовалось усилие, чтобы разомкнуть онемевшие, почти слипшиеся от холода губы. Воздух с силой прошел через пересохшее горло, и звук, который родился, был чужим, глухим, лишенным всяких оттенков.

- Я умру здесь... - прошептала она, и её голос сорвался на хрип. Это была не жалоба, а констатация. Констатация факта, такого же неопровержимого, как камень под коленями.

Два синих огонька в глазницах скелета на мгновение вспыхнули ярче, бросив на окружающий мох и корни короткие, призрачные тени. Раздался тихий, сухой хруст, как у давно не смазанных дверных петель. Гигантский череп медленно, с явным усилием, покачнулся из стороны в сторону. Отрицание? Непонимание?

Всё ещё не веря в реальность происходящего, движимая не мыслью, а последним остатками надежды утопающего, Хима выдавила вопрос:

- Ты... меня понимаешь?

Череп перестал качаться. Замер на мгновение. А потом так же медленно, с тем же скрипящим звуком, кивнул. Один раз, коротко и чётко. Движение было странным, нечеловечески плавным и в то же время механическим.

Мир для Химы сузился до этого кивка. Все - холод, боль, страх - отступило куда-то на задний план, оставив лишь чистую, леденящую душу нереальность. И в этой нереальности костяная громада колыхнулась. Кости заскрежетали, плащ из мшистой кожи взметнулся. Существо сделало тяжёлый, гулкий шаг вперёд. Потом другой. Оно не спешило. Его походка была неуклюжей, но невероятно устойчивой, будто каждый шаг вдавливал его в саму почву леса.

Хима не шелохнулась. Древний инстинкт замирания сработал безотказно. Она лишь смотрела, как пустые глазницы, мерцающие синим, становятся ближе, крупнее. Её сознание, перегруженное произошедшим, как будто отключилось от тела. Она была лишь наблюдателем. Наблюдателем собственной гибели, которая почему-то медлила наступить.

Скелет остановился в двух шагах от неё, отбрасывая на неё длинную, ломаную тень. Потом, с громким скрипом суставов, похожим на звук падающего дерева, он опустил одно колено на землю. Огромный череп на длинном позвоночнике медленно приблизился к её лицу, навис над ней. Теперь она могла разглядеть каждую трещину на пожелтевшей кости, каждый нарост лишайника. От него пахло сырой землёй, камнем и чем-то древним, не поддающимся определению - запахом веков, проведённых в темноте.

Один из синих огоньков в правой глазнице тускло мигнул. И в этот миг в Химе что-то щёлкнуло. Не мысль. Не приказ. Глубокий, подсознательный позыв, возникший будто из ниоткуда. Коснуться. Просто протянуть руку и коснуться этого мерцающего света.

Оцепенение спало с неё, как разбитая скорлупа. Руки, ещё минуту назад лежащие беспомощно на коленях, сами собой поднялись. Дрожащие, посиневшие от холода пальцы медленно поползли вперёд, к черепу, к правой глазнице, где теплился холодный огонёк.

Она не думала об опасности. Не думала вообще ни о чём. Было лишь это непреодолимое влечение.

Кончики её пальцев коснулись синего свечения.

И мир взорвался теплом.

Не внешним, а идущим изнутри. Резкая, почти болезненная волна жара пробежала по её пальцам, ворвалась в ладони, взметнулась по запястьям в руки, а затем разлилась по всему телу. Это было не тепло костра. Это было тепло жизни, возвращающейся в закоченевшие конечности, тепло крови, снова устремившейся по сосудам. Оно сжигало холод, вытесняло пронизывающую сырость, заставляя её вздрогнуть всем телом.

Синий огонёк, которого она коснулась, будто прилип к её ладоням. Он не горел, а словно стёк с кости, втянулся в её кожу, как вода в сухую землю. Свет погас, оставив после себя в глазнице лишь пустую, бездонную черноту и остаточное, быстро тающее ощущение того самого странного тепла.

Череп резко отпрянул, костяная шея с громким хрустом откинулась назад. Теперь он смотрел на неё лишь одним-единственным синим огоньком, горящим в левой глазнице. В этом взгляде не было ни угрозы, ни ярости. Было что-то иное. Напряжённое внимание? Удивление? Пустота?

Хима опустила руки, сжимая и разжимая кулаки. По её жилам всё ещё бежали отголоски того странного тепла. Она была жива. Она не была раздавлена. А перед ней, на колене, замер исполинский скелет, утративший половину своего призрачного света и молчаливо взиравший на неё одним синим, немым оком.

Тело все еще ныло, каждый мускул напоминал о перенесенном падении, о стремительном восхождении по крутой стене оврага и ледяном страхе. Но то странное тепло, что влилось в нее при прикосновении к синему огню, не исчезло бесследно. Оно отступило от поверхности кожи, перестав жечь пальцы, но осталось где-то в глубине - тусклый, дрожащий уголек в промороженной груди. Оно не согревало по-настоящему, но придавало сил. Не физических - телу требовались еда и тепло, - а скорее волевых. И вместе с этим призрачным облегчением пришло что-то ещё. Смутное, почти не уловимое чувство, похожее на отзвук чужого присутствия в собственной голове.

Закрыв глаза, Хима не просто ощущала холод земли под коленями и запах леса. Она почувствовала массивную, инертную тяжесть где-то справа от себя. Не зрением, не слухом, а чем-то иным, что будто настроилась всем телом на низкочастотный, за пределами слышимости, каменный гул-биение. Она поняла: гигант все еще рядом. Он не ушел.

Она открыла глаза и убедилась в этом. Костяной исполин так и оставался неподвижной, мрачной статуей, прислонившейся к ели. Единственный синий огонек в левой глазнице все так же был направлен на нее, но его свет казался чуть более приглушенным, уставшим. Попытавшись встать, она почувствовала, как мир накренился, поплыл. Она протянула руку, уперлась в холодный мох, и равновесие медленно вернулось. Она стояла, слабая, но уже не падающая. Подняв глаза на безмолвного стража, она тихо, почти не надеясь быть услышанной, произнесла:

- Спасибо.

Слово повисло в сыром воздухе. Череп с тихим, едва слышным скрипом кивнул. Всего один раз, едва заметно. Этого было достаточно. Костяная громада зашевелилась. Со звуком, напоминающим скрежет древних жерновов, она медленно, с видимым усилием поднялась с колена и вновь оперлась ладонью о ствол дерева, будто и правда нуждаясь в опоре. В голове Химы, сама собой, промелькнула мысль:

- Кажется, ему тоже тяжело.

Мысль была абсурдной. Почему ему? Почему не ей? Откуда она могла знать, что нежити, оживленному костяку, может быть что-то «тяжело»? Возможно, это было то самое едва уловимое «нечто» - слабый отголосок его состояния, пробравшийся по той странной нити, что возникла между ними в момент касания. Сейчас было не время разбираться в этом. Рациональные объяснения рассыпались, как труха, в этом лесу, где из земли вставали скелеты.

Тепло внутри продолжало угасать, таять, как последний снег на весенней проталине. А вот насквозь мокрая, рваная одежда никуда не делась. Холод, временно отступивший, вновь начал свои осторожные, цепкие атаки. Он пробирался сквозь ткань, щипал кожу, напоминал о неминуемой гипотермии, если ничего не изменить. Оставаться здесь значило снова замерзнуть, впасть в беспамятство и, в конце концов, умереть. Нужно было двигаться. Вперед. Это был единственный вариант.

- Тем более, ее костяной спутник…

Мысль сформулировалась сама, и Хима на мгновение застыла. Уже спутник? Эта мысль не столько напугала, сколько насторожила, вызвала внутренний, почти неосознанный протест. Идти по лесу в компании трехметрового ожившего скелета? Но протест тихо угас, не найдя почвы. Страх перед ним трансформировался. Он не напал. Он… отдал часть своего света? Спас от холода? И сейчас просто стоял, и смотрел. Мысль о нем как об угрозе потускнела, уступив место более насущной:

- Одна я тут точно сгину. А с ним… что будет с ним?

Решено. Пора двигаться. Но куда?

Она медленно обернулась, скользя взглядом по однообразной стене елей. Ни тропы, ни признаков жилья, ни ручья. Только бесконечные, мокрые стволы и сырая хвоя под ногами. Выбора, по сути, не было. Надо идти туда, где чуть светлее. Где густота ветвей хоть немного редела, пропуская чуть больше серого, бестелесного света с небес. Она сделала первый неуверенный шаг в ту сторону, волоча ноги по мшистой земле. Потом второй.

И за ее спиной раздался скрежет. Тяжелый, влажный звук шага. Она обернулась. Исполин оторвался от дерева. Он медленно, не глядя на нее, повернул свой череп в ту же сторону, куда шла она. И сделал первый, гулкий шаг. Не вплотную за ней. Сбоку. На почтительной и явной дистанции. Одинокий синий огонек в его глазнице мерцал ровно, указывая путь сквозь сумрак. Путь в неизвестность, который теперь предстояло пройти им обоим.

По ощущениям, прошло уже несколько часов. Но лес не менялся, будто они шли по одному и тому же месту, закольцованному в бесконечной, сырой перспективе стволов. Спокойствие еловой чащи, то самое гнетущее, вечное безмолвие, теперь нарушалось тремя звуками. Треском сломанной под тяжелой поступью ветки. Долгим, скрипучим скрежетом, когда исполин переставлял ногу или искал опору для костяной ладони. И редкими, сдавленными всхлипами, которые вырывались из груди Химы, когда особенно резкий порыв ветра пронизывал насквозь мокрую ткань и добирался до кожи.

Дрожь стала её постоянным состоянием. Мелкая, неконтролируемая, она пробегала по спине, сводила челюсти, заставляла стучать зубами. Руки, побелевшие от холода, бессильно обхватывали плечи, пытались растереть их, но это лишь разгоняло по коже мурашки, не принося желанного тепла. Ноги двигались на автомате, почти не гнулись в коленях. Она шла, уставившись в землю перед своими ступнями, видя только мох, корни и мелькающие тени.

Скелет шел тяжело. Его скрип, сначала редкий, теперь стал постоянным фоном - протяжным скрежетом, будто кости терлись друг о друга без смазки. Его ранее прямая спина слегка сгорбилась, массивный череп был опущен. Временами он останавливался, и костяная рука с глухим стуком ложилась на ближайший ствол, будто давая отдохнуть не мышцам, а самой структуре, удерживающей его вместе. Хима уже почти не обращала на это внимания. Сознание сузилось до одной цели: не упасть. Упасть - значит уснуть. Уснуть - значит не проснуться.

Она выбилась из сил полностью. В глазах плыло, в ушах стоял тонкий звон. Мягкий, сухой островок мха у подножия огромной сосны манил её, как пуховое ложе. Ещё пара шагов… и можно рухнуть. Просто рухнуть и всё.

Исполин резко застыл на полушаге. Не остановился, а именно замер, прервав свой скрипучий ритм. Хима невольно подняла взгляд, оторвав его от земли.

Единственный синий огонек в пустой глазнице горел теперь не привычным тусклым свечением. Он пылал. Ярко, почти ослепительно в этом сером полумраке, бросая резкие, прыгающие тени на соседние стволы. Сердце Химы екнуло.

- Ярче, чем обычно, - промелькнула у неё мысль. И следом, с горькой иронией:

-Обычно? Кажется, я и правда начинаю свыкаться с компанией этого костяного уродца.

Она попыталась криво усмехнуться самой себе, но губы лишь дрогнули. И в этот миг скелет рванул.

Движение было резким, неожиданным и пугающе стремительным для такой громоздкой конструкции. Костяная рука, будто пружина, выбросилась вперед, в густую поросль папоротника и молодого ельника. Всё его тело подалось вслед, спина согнулась дугой. Левая рука с грохотом уперлась в большой, покрытый лишайником валун, чтобы сохранить равновесие.

Раздался звук. Не привычный скрип, а короткий, влажный хруст, похожий на то, как сминается под ногой весенний, напитанной водой снег. Он прокатился по лесу, отозвавшись эхом в самых глухих уголках.

Хима вздрогнула всем телом, отпрянула назад. Нога наткнулась на скользкий, торчащий из земли корень. Она попыталась удержаться, беспомощно взмахнула руками и тяжело рухнула на спину как раз на тот самый мягкий, сухой мох, о котором только что мечтала. Воздух с силой вышибло из груди.

Прежде чем к ней вернулось дыхание и способность мыслить, скелет уже выпрямился. При этом кости его скрипели с удвоенной силой, будто возмущаясь внезапной нагрузкой. Он развернулся к ней, загораживая своим исполинским силуэтом часть леса. И сердце Химы, только начавшее отходить от испуга, вновь дрогнуло, замерло на долю секунды.

В его гигантской костяной руке, сжатой в подобие кулака, билось что-то небольшое, пушистое и яростное. Зверёк, похожий на лису, но более приземистый, с короткими лапами и темной, почти бурой шерстью. Он вцепился острыми желтыми клыками в фалангу костяного пальца, яростно тряс головой, издавая горловой, надсадный рык. Его маленькое тело выгибалось в бессильной злобе.

Исполин, поскрипывая, рухнул на одно колено. Грохот от этого падения на землю отозвался в костях самой Химы. Он медленно, очень медленно, стал протягивать руку с пленником к ней. Синий огонек в его глазнице, всё ещё яркий, был прикован теперь не к зверьку, а к её лицу. В этом жесте не было угрозы. Была… настойчивость. И ожидание. Он словно подавал ей что-то. Что-то живое, тёплое и отчаянно сопротивляющееся.

Хима невольно закрыла глаза, пытаясь отгородиться от происходящего хоть на миг. Мир погас - исчезли серые стволы, мшистая подстилка, массивная костяная фигура. Но темнота под веками оказалась обманчивой. Она ощущала не просто отсутствие света. Она что-то чувствовала.

Сначала это было знакомое, уже успевшее стать почти привычным, ощущение - огромная, инертная, холодная масса рядом с ней. Холод не от температуры, а от самой сути. Отсутствие жизни, пустота, обтянутая окаменевшей памятью плоти. Так в её новом, смутном внутреннем восприятии ощущался её спутник. Массивный, неживой, молчаливый ледник, возвышавшийся рядом.

Но посреди этого леденящего безмолвия, прямо в его эпицентре, пульсировало нечто иное. Тёплое. Живое. Яростное и испуганное. Оно ощущалось как тусклая, трепещущая красная точка, зажатая в самом сердце ледяной, безжизненной конструкции. Точка, полная страха, боли и дикой, животной ярости. Контраст был оглушительным даже в этой внутренней, лишённой образов темноте.

Память, мутная и обрывочная, подбросила обрывок знания. Когда-то, давным-давно, в другой жизни, она слышала от какого-то уставшего капеллана или читала в потрёпанном манускрипте - нежить ощущает саму жизнь. Чувствует её, как слепец чувствует солнце на лице, не видя его. Это их влечёт, как магнитом. Так проклятые отродья выискивают свою жертву и в кромешной темноте склепов, подвалов, пещер и на залитых лунным светом полях.

Не успела мысль до конца оформиться, как красная точка в её восприятии дрогнула. Не пульсируя, а содрогнувшись. И начала угасать. Не резко, а медленно, как уголь, на который пролили воду. Свет её - тёплый, живой - стекал, таял, растворялся в окружающем ледяном мраке.

И в тот же миг до её ушей дотянулся звук. Уже знакомый влажный, глухой хруст. Звук ломающихся под прессом маленьких, тонких костей. Звук того, как что-то хрупкое и живое навсегда перестаёт быть таковым.

Хима открыла глаза. Реальность, ворвавшаяся в её сознание, была уже не ужасом ожидания, а констатацией. То, что она видела, было лишь визуальным подтверждением того, что она уже почувствовала и услышала.

Гигантская костяная рука была всё ещё вытянута в её сторону. Пальцы, каждый толщиной с её руку, были плотно сомкнуты. Из-под них свисала мягкая, безвольная лапка с тёмными когтями. Тело зверька обмякло, потеряв всю свою яростную напряжённость. Из его приоткрытой, искажённой в беззвучном последнем рыке пасти тонкой, алой струйкой стекала на костяную ладонь кровь. Она была яркой, почти огненной на фоне грязно-бежевой кости и тёмной шерсти.

Исполин не двигался. Он просто смотрел на неё своим единственным синим глазом, всё ещё ярким. Затем, с тем же ледяным, механическим спокойствием, его пальцы разжались. Они разомкнулись без усилия, будто отпуская что-то незначительное.

Маленькое, обмякшее тело соскользнуло с ладони и мягко, почти бесшумно, шлёпнулось на ковёр из жёлтой хвои и мха. Оно лежало там, неестественно скрюченное, последняя капля крови окрашивала мох под его мордой в тёмно-красный цвет.

Тишина, наступившая после хруста, была абсолютной. Даже ветер в вершинах елей замер. Хима не дышала, не могла оторвать взгляда от бездыханного комочка шерсти. Тёплое, живое пятно в её внутреннем восприятии исчезло без следа, поглощённое всё тем же холодным, массивным безмолвием, что исходило от исполина. Он не убил зверька из ярости или голода. Он просто сжал руку. Как человек мог бы нечаянно раздавить насекомое, даже не заметив этого. И в этой обыденности жеста заключалась настоящая, бездонная пустота.

Хима понимала. Мертвый зверек, лежащий у её ног на пожухлой хвое, предназначался ей. Это знание проникло в сознание не сразу, а медленно, как проступающая сквозь туман картина. Сначала был шок от внезапности и жестокости произошедшего. Теперь же оставалась лишь холодная, безрадостная ясность. Он поймал добычу. И принес её.

Скелет перед ней медленно колыхнулся, как мачта под порывом ветра, и выпрямился во весь свой гигантский рост. Кости его испустили долгий, усталый скрип, будто перегруженные механизмы. Затем он поднял руку. Чуть согнутый указательный палец, увенчанный потускневшим, ржавым кольцом, медленно, почти церемонно, опустился. Он не ткнул, а указал - точным, недвусмысленным жестом - на безжизненную тушку, лежащую у её коленей.

И в этот момент тело Химы ответило за неё. Живот, до этого лишь нывший тупой пустотой, внезапно скрутило острым, мучительным спазмом. Тошнота подкатила к горлу, горьким комом. Но это была не тошнота отвращения. Это было телесное, животное требование. Нестерпимый, огненный голод, дремавший под слоями шока, холода и усталости, пробудился и заявил о себе с жестокой силой. Мысль пронеслась, ясная и простая:

-Когда я в последний раз ела?

Память не давала ответа, лишь подчеркивала пустоту. Она была истощена. Она умирала. И для того, чтобы не умереть, ей нужна была еда. Эта мысль была лишена эмоций. Она была фактом, таким же неоспоримым, как камень под ногами.

Она смотрела на скелет, всё ещё не в силах пошевелиться. Он, в свою очередь, наблюдал за ней. Затем его рука переместилась. Костяные пальцы, медленные и точные, нашли своё собственное нижнее ребро, обхватили его кончик. Движение было небрежным и в то же время исполненным странной решимости. Раздался короткий, сухой треск, похожий на то, как ломается сухая ветка о колено. В глубине единственной глазницы синий огонёк на миг вспыхнул чуть ярче - не болью, а чем-то иным, словно всплеском энергии.

От ребра отделился осколок, размером с её ладонь. Скелет медленно протянул его ей. Костяной клинок. Хима машинально, почти не глядя, протянула руку. Пальцы коснулись кости. С одной стороны, она была почти гладкой, холодной и сухой, покрытой шершавым, как наждак, лишайником. С другой - край был неровным, зазубренным, острым на вид. Металл кольца на костяном пальце блеснул тускло и безучастно.

Она взяла обломок. Он был неожиданно тяжелым в руке. Холодным. Реальным.

Не говоря ни слова, не глядя больше на неё, скелет развернулся. Его массивные стопы с глухим стуком уперлись в землю, и он медленно, со своим привычным скрипучим ритмом, двинулся прочь, к стволу старой, сухой ели неподалеку. Он дал ей пространство.

Рука Химы медленно сжалась вокруг костяной рукояти. Теплота её собственной ладони начала понемногу отгонять холод кости. Её взгляд, наконец, оторвался от исполина и опустился вниз. На маленькое, тёмное тело, лежащее на мху. Шерсть была взъерошена, глаза прикрыты тонкой плёнкой. Из полуоткрытой пасти всё ещё сочилась алая ниточка.

Тишина вокруг была полной. Не было ни ветра, ни птиц. Только её собственное прерывистое дыхание и далёкий, равнодушный скрежет костей её спутника, остановившегося в тени дерева. Она сидела на коленях, сжимая в одной руке костяной нож, а другой опираясь о холодный мох. Внутри бушевала не битва между отвращением и необходимостью - отвращение было слишком большой роскошью для умирающей. Бушевало что-то иное: глухое сопротивление против того, во что её теперь заставляет превращаться этот лес. Но под этим сопротивлением, глубже и сильнее, лежал простой, неумолимый инстинкт. Он стучал в висках, сводил желудок и заставляла пальцы крепче сжиматься вокруг гладкой, местами шершавой кости.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.