Я никогда не верила в «восточную сказку». В детстве меня не вдохновляли ковры-самолёты и джинны. Меня вдохновляла боль. Когда в восемь лет я впервые села на шпагат — не потому что хотела, а потому что тренер сказала «сядешь или уйдёшь», — я поняла, что тело можно ломать, гнуть, подчинять. И это даёт власть. Сейчас мне двадцать семь. Я работаю в «Невском бризе» — фитнес-центре, где квадратный метр стоит как чья-то месячная зарплата. Мои клиентки — жёны банкиров, любовницы чиновников, девочки с папиными кредитками. Они приходят ко мне с одним запросом: «Сделайте меня гибкой». Я делаю. Тело — это мясо с сухожилиями. Красивое, но мясо.

Я в Мардине по одной причине: Лейла. Подруга из прошлой жизни, когда у меня ещё были иллюзии. Она укатила в Турцию три года назад. Ей обещали золотые горы, но потом она пропала, а совсем недавно объявилась с предложением приехать расслабиться. «Отдохни, Крис. Смени картинку. У нас здесь весело». Я согласилась, потому что в Питере шёл октябрь с его тихой депрессией, а в маршрутку вот уже вторую неделю каждое утро садился пьяный мужик с запахом портвейна.

Мардин встретил меня ветром, который пахнет не жасмином, а сушёным навозом и жареным мясом. Аэропорт — бетонный сарай. Таксист молчит всю дорогу. Я смотрю на грязные холмы и думаю: «Лейла, блять, и куда ты меня затащила?» Город висит на скале как прилепленный. Каменные дома, узкие проходы, никакой зелени. Днём здесь пекло, вечером — промозглая сырость. Внизу расстилается Месопотамская равнина — серая, безжизненная, как экран мёртвого телевизора. Где-то там, говорят, граница с Сирией. Я представляю войну, но слышу только лай собак.

Лейла встречает меня у каменной арки. С виду она совсем не изменилась — всё та же жгучая сучка с зелёными глазами, которые видят на два шага вперёд. Обнимает, смеётся. Пахнет от неё дешёвым табаком и сексом.

— Ты похудела, — говорит она, оглядывая меня. — В Питере жрать нечего?

— Работа, — отвечаю я. — Клиенты любят кости.

Это правда. Я вешу сорок девять килограмм при росте сто шестьдесят пять. Светлые волосы стянуты в пучок, серые глаза без макияжа, кожа бледная, даже после недели в Сочи не загораю. Моё тело — сетка мышц, каждый сантиметр которого я могу контролировать. Шпагат, мост, складка — всё это уловки. Никакой магии. Анатомия.

— Пойдём, — Лейла хватает меня за локоть. — Покажу твою берлогу.

Старый город похож на муравейник. Улицы шириной с мои плечи, своды домов почти смыкаются над головой. Кое-где висят деревянные балконы — старые, с прогнившими досками. Под ногами скользкая плитка. Пахнет пряностями, но не элитными, а базарными — дешёвая корица, перечная мята, турецкий чай, который здесь пьют литрами. Лейла ведёт меня в здание без вывески. Высокая цилиндрическая башня из жёлтого камня с железной дверью и охранником, который даже не кивнул. Внутри — полумрак, запах пота и благовоний. Винтовая лестница, покрытая затертым выцветшим ковром, ведёт наверх.

— Что это за место? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— Dance Evi, — бросает Лейла через плечо. — Я здесь работаю.

— Знаю, что ты танцуешь. Но это ведь не просто «танцы», да?

Она останавливается, оборачивается. Зелёные глаза сужаются.

— Кристин, ты сама купила билет, сама села в самолёт, сама приехала. Не ссы. Я тебя прикрываю.

— От кого?

Она не отвечает. Поднимается выше.

На третьем этаже — круглый холл с зеркальными стенами. В них я вижу себя: чужую, бледную, с чемоданом, как пришелец из другого мира. По периметру — пуфики из дешёвого бархата, ободранные, с торчащими пуговицами. От холла отходят коридоры без дверей — только парчовые занавески, засаленные от прикосновений. За ними слышны голоса, женский смех, шелест ткани.

— Жилая зона, — поясняет Лейла, проходя за одну из занавесок. — Места мало, но терпимо. Ты будешь спать со мной.

Её «комната» — это два на два метра, отгороженные резной ширмой. Внутри тахта, складной столик с косметикой, пакет с фруктами. На гвоздях висят костюмы — блестящие, расшитые камнями, слишком откровенные. Лифы-ракушки, пояса с монетами, прозрачные шаровары.

— Ты реально это носишь? — спрашиваю я, кривя губы.

— Ты реально это спрашиваешь? — парирует Лейла, стягивая футболку. Под ней — только трусики-танга, на бёдрах следы от резинки. — Деньги не пахнут. И здесь платят так, что твои банкирши обзавидуются.

Я не спорю. Сую чемодан под тахту, сажусь на край. Тахта пружинит, но спать можно. Вентиляция никакая, в углу кондиционер, который гудит как трактор.

— Правило только одно, — Лейла садится рядом, смотрит в пол. — Второй этаж — мужской. Туда не ходи. Даже если услышишь крики. Даже если покажется, что кого-то убивают. Не ходи.

— Там убивают?

— Там танцуют. По-другому.

Она не уточняет, что значит «по-другому». Я не спрашиваю.

Вечером я стою у окна. За стеклом — равнина, чёрная, бесконечная, с редкими огоньками деревень. Где-то там — Сирия. Где-то там — война. А здесь, в этой башне, скоро начнётся представление. Я поворачиваю шеей, разминая позвонки. Слышу, как внизу барабаны бьют ритм — глухой, животный. Пахнет пловом, кальяном, дешёвыми духами.

— Завтра, — говорит Лейла, ложась на тахту. — Завтра ты увидишь шоу. Не пугайся.

— Я не пугаюсь.

Это правда. Я не боюсь. Я вообще мало чего боюсь после того, как в восемнадцать лет тренер вывихнул мне тазобедренный сустав, а я продолжила тренировку. Боль — это просто сигнал. Я умею его отключать.

Спустя час засыпаю под аккомпанемент барабанов.

Через четыре дня я понимаю, что Лейла не врунья. Деньги здесь реально большие. Я вижу, как она отсчитывает купюры — евро, доллары, лиры, — и прячет их в потайной карман чемодана. За вечер можно заработать столько, сколько я получаю за месяц. Плата — не только танцем. Я не идиотка. Вижу синяки на её бёдрах, ссадины на запястьях. Она говорит: «упала», «наткнулась». Я не верю, но не лезу. Это не моё дело.

Сегодня она готовится к выходу. Новый костюм — чёрный бархатный лиф, расшитый камнями. Красные, синие, чёрные. Камни лежат волнами, от плеч до живота. На предплечьях — цепочки. Шаровары из прозрачного шёлка, под ними — голые ноги, без трусов, потому что так надо, чтобы силуэт был соблазнительнее.

— Прикрой сзади, — командует Лейла, стоя перед зеркалом. Она знает, что я знаю: в этой позе её задница просвечивает, а сегодня в зале будут важные гости.

Я подхожу, встаю за её спиной, расправляю ткань шаровар. Мои пальцы скользят по её ягодицам — чисто технически, никакого подтекста. Кожа у неё горячая, влажная от пота. Кондиционер не справляется.

— Тебе бы тоже покраситься, — говорит она, глядя на моё отражение. — Выглядишь как смерть.

— Иди на хер.

Она смеётся. В холл начинают стекаться люди. Девушки из соседних «гаремов» — в халатах нараспашку, с распущенными волосами, накрашенные как на праздник. Они переговариваются на смеси турецкого, арабского, фарси — я не понимаю ни слова. Только улавливаю интонации: зависть, страх, возбуждение.

Потом снизу доносятся голоса. Мужские. Грубые.

— Рано, — бормочет Лейла, замирая. — Не должны были.

По винтовой лестнице поднимаются трое. Первый — высокий, смуглый, с алым платком на голове. Шаровары, жилетка на голое тело, грудь перекачана, дорожка волос от пупка вниз. Лицо — острые скулы, чёрные глаза, губы в усмешке. За ним двое — такие же, только помельче. Зеркала множат их фигуры. Холл наполняется хищниками.

— Не смотри, — шепчет Лейла, поправляя вырез лифа. — Отвернись.

Но я смотрю. Я всегда смотрю опасности в лицо.

Он идёт прямо к Лейле. Останавливается в двух метрах, скрещивает руки на груди, изучает её — медленно, с ног до головы. Взгляд раздевает, но не как мужчина женщину, а как мясник тушу.

— А для меня станцуешь? — голос низкий, с хрипотцой, акцент — кавказский, может, иранский.

Лейла не отвечает. Поворачивается, шагает к занавеске, уходит. Шторы колышутся и замирают. А я остаюсь.

— Она занята, — говорю я. Голос ровный, спокойный. — Попроси другую.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но не успеваю сделать даже шаг. Его пальцы впиваются в моё предплечье. Железно. Кожа натягивается, белеет. Дёргает меня назад, разворачивает, прижимает к стене у дверного косяка. Мои лопатки врезаются в камень. Я не кричу. Я смотрю в его глаза. Красноватые искры, расширенные зрачки. Это не человек, это зверь, который пережуёт, проглотит и даже не подавится.

— Тогда ты станцуешь для меня, — говорит он в мои губы.

Дыхание — горячее, мятное. Он пахнет сладким табаком.

— Отпусти, — ровно говорю я. — Я не танцовщица. Я не умею.

Он не отпускает. Наоборот, сильнее сжимает плечи. Я пробую выскользнуть — мой коронный приём, поворот предплечья, смещение центра тяжести. Бесполезно. Хватка мёртвая. Этот таскал не только танцовщиц.

— Покрывало, — бросает он через плечо.

Третий парень срывает с пуфика бархатное покрывало. Тёмно-синее, с бахромой. Тяжёлое. Я дёргаюсь — и тут же оказываюсь замотана. Ткань прижимает руки к телу, накрывает голову. Плотная, душная, пахнет пылью и чужой кожей.

— Не кричи, — слышу голос сверху. — Хуже будет.

Мир опрокидывается. Меня перекидывают через плечо. Кровь приливает к голове, живот упирается в кости. Я вижу только его спину — смуглую, с потёками пота, и каменный пол, уплывающий вниз.

Он несёт меня вниз по лестнице. Быстро, уверенно. Шаги не сбиваются. Я пытаюсь лягнуться, но ноги спелёнуты. Пытаюсь крикнуть — ткань забивается в рот.

Мимо проплывают люди. Чьи-то лица, удивлённые глаза. Кто-то ахает. Мужской голос кричит — похоже, охранник, но тут же замолкает.

Выходная дверь. Уличный воздух — горячий, сухой, с запахом выхлопа. Меня закидывают в машину. Кожаный салон, вибрация двигателя.

С меня сдёргивают покрывало. Я моргаю. Напротив — тот, второй. Рядом, за рулём — третий. Рядом со мной — он.

— Ты, — усмехается он, проводя пальцем по моей щеке. — Будешь учиться танцевать. Быстро.

— Я инструктор по растяжке, — говорю я, сглатывая сухость во рту. — Я не танцую. Отпусти.

— Растяжка? — Он наклоняется ближе, обдавая дыханием. — Ещё лучше. Гибкая — значит, терпеливая.

Машина срывается с места. Я смотрю в окно, но вижу только своё отражение — бледное, с размазанной тушью. И его глаза в зеркале заднего вида. Красные точки. Зрачки-буравчики.

Мой отпуск только начинается. И он будет адом...