Читать книгу Русский сценарий для Голливуда. Библиотека приключений. Том 2 - Александр Кваченюк-Борецкий - Страница 7

Глава первая
6

Оглавление

В военкомате долго сомневались, в какие же войска рекомендовать Красногубова? Потом решили, что кроме как в стройбате такому доброму молодцу вряд ли где найдется наиболее подходящее местечко. Виктор никак не вписывался в советские стандарты, какими измеряли пригодность парней для службы в серьезных подразделениях.

– Лучше «мишени» для врага, чем этот призывник, и не придумаешь! – за глаза перемывали косточки Красногубову штабные офицеры.

– А, может, его – в пехоту? – предложил сутулый прапорщик.

Всякому, кто наблюдал его со стороны, он живо напоминал вопросительный знак, который при письме, пренебрегая правилами русского языка, забыли поставить в конце предложения. С тех пор он так и остался не у дел.

– Да он же, как жегдь, на метг из окопа тогчать будет! – резонно заметил лейтенант, которому в свое время уроки логопеда не пошли на пользу.

Загодя определив Красногубова в стройбат, эти штабные подкрепляли свое решение, как им казалось, на редкость убедительными доводами, которые, тут же, высказывали вслух. Непонятно для чего они тратили попусту столько времени на обыкновенного паренька из пригорода. Возможно, его внушительный рост произвел на них несколько большее впечатление, чем они сами того желали, и, невольно поддавшись ему, одетые в униформу люди никак не могли сосредоточиться на своих непосредственных обязанностях, чтобы придти к единому мнению. В отношении роста и прочих физических данных все остальные призывники фактически мало, чем отличались друг от друга и не вызывали никаких сомнений относительно того, куда именно их отфутболить. Тех, что поменьше и средненьких – в танковые. Более рослых – в ракетные и пехоту. Имелись желающие пойти в десантники и моряки. Конечно же, учитывался средний балл школьного аттестата. Бралось во внимание место работы, социальное положение, политическая благонадежность родителей и так далее.

– А, что, если его – в связь? – предложил капитан, который сам почти полтора десятка лет промандолинил в радиолокационных войсках.

– Ну, только в качестве дагмовой силы! – усмехнулся лейтенант. – Кабель тянуть. Ямы гыть под телегхафные опогы…

Эти военные напрочь отвергали все, что должным образом не укладывалось в их головах. Безоговорочно верша судьбами молодых людей, они свято верили в то, что имеют на это полное право.

Когда Красногубов получил самое первое письмо от Василисы, он безразлично повертел его в своих огромных ручищах и аккуратно положил в тумбочку, которую делил с соседом по койке. Та же участь постигла второе, третье и все последующие теплые послания от едва знакомой девушки. После той нечаянной встречи, когда она решительно протянула ему руку для знакомства, были два свидания. В первое они ходили в кино. Во второе просто гуляли по улицам города. Причем, оба раза место и время встреч назначала Василиса. Возможно, таким образом, она заглаживала свою вину за то, что с самого начала довольно грубо обошлась с Виктором. Он не мешал ее инициативе, поскольку это не было ему неприятно. Виктор не отказывал Василисе во встречах, так, как всегда делал то, что от него требовали или хотели. Деспотичная Матрена Гурьевна воспитала сына чересчур мягким и податливым. Так, что это часто и незаметно переходило в абсолютное безволие, а, может быть, неумение Виктора настоять на своем. Но в армии надоедливые командиры постоянно чем-нибудь досаждали Красногубову. То форма на нем сидит мешковато и в осанке выправки военной не наблюдается, то в строй встает с запозданием, то идет не в ногу с товарищами, когда взвод передвигается по военному городку. Эти бесконечные замечания сделали его немного раздражительным. Но, несмотря на это, он продолжал бы смотреть на все сквозь пальцы, если бы день ото дня не испытывал мучительного голода. Солдатский паек был ему, что слону – дробина. Порой голод казался особенно невыносим. И тогда, словно у хищного зверя, в глазах у Виктора, незаметно для него самого, появлялся голодный блеск. Он едва справлялся с собой, чтобы сдерживать себя в рамках приличия, и, не дай бог, не выместить недовольство существующим положением вещей на ком-нибудь из своих товарищей. Особенно тех, кто, отслужив большую часть положенного срока, считали это своей привилегией. Как бы то ни было, в «Уставе», который Виктор принимал при вступлении в ряды Советской Армии было написано: «Стойко переносить тяготы и лишения воинской службы…» В отличие от некоторых других он всегда это помнил. Возможно, именно поэтому однажды жизнь устроила ему проверку на прочность его характера. Точнее, сами старослужащие спровоцировали Красногубова на то, чтобы он, как следует, надрал им тощие задницы. Дело дошло до полного безобразия, когда, развлечения ради, они открыто начали издеваться над молодыми солдатами. Причем, выбирали себе жертв среди слабых, тех, кто из страха перед более сильными покорно сносил их оскорбления.

– Зема, а зема?! Ты, почему так… постирал мою робу? – хорохорился перед сослуживцами дед по прозвищу Воркута, напирая всей грудью на тщедушного с виду новобранца по фамилии Иванов.

Звали старослужащего так потому, что он родился и вырос в городе Воркуте. Оттуда же призывался в армию. Под конец ему настолько обрыдла служба, что незадолго до дембеля почти каждую ночь, когда в казарме стояла гробовая тишина, этот солдат вдруг громко вскрикивал во сне одно и то же:

– Мама! Я в Воркуту хочу! Мама…

При этих словах дежурный по роте, стоя на своем посту, пока все спали, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться во все горло. Потом он будил напарника, который сменял его на часах. Продирая глаза ото сна, тот первым делом с любопытством спрашивал:

– Ну, как – Воркута? С мамой разговаривал?

– Ага! – с воодушевлением, как будто бы явился свидетелем чего-то чрезвычайно таинственного и необыкновенного, делился впечатлениями со сменщиком, отправлявшийся на отдых дневальный.

Через пару часов ему предстояло продолжить службу… Вновь заступивший на пост с завистью смотрел товарищу вслед. «Надо ж, как не повезло! – в сердцах досадовал он. – Такой прикол ушами проаплодировал! Уж, в следующее дежурство он своего не упустит…»

– Ничего! Может быть, он еще разок отчебучит номер! – сонно зевая, напрасно успокаивал его везунчик.

Воркута, как часы с кукушкой, был пунктуальным и будил ночную казарму лишь однажды, примерно около двух ночи.

– Счас, будет он тебе второй раз у мамы домой проситься! – возражал занявший его место дневальный. – Коль с первого раза не «дембельнулся», то, поди, уже смекнул, что от службы ему никак не отвертеться!

И солдат, сквасив разочарованную мину, всем своим видом выказывал абсолютное неверие в то, что Воркута осчастливит его, точно, так же, как и постового, который, получив свое сполна, в отличнейшем расположении духа, не спеша, на тот момент укладывался на боковую.

– Знал бы, что так будет, лучше бы вовсе глаз не сомкнул!

В это время Воркута заворочался в постели. Дежурный напряг свой слух так, что его барабанные перепонки едва не полопались.

– Ну, давай же! Давай! – от нетерпения дневальный едва не подпрыгивал на месте, мысленно обращаясь к спящему Воркуте, как будто бы к говорящему попугаю, который, время от времени, не переставал всех удивлять своими редкими способностями. – Скажи, что к маме хочешь! Дома – хорошо! Мама каждый день пельменями кормить будет!.. И ни тебе – подъема, ни отбоя, ни строевой подготовки!

– Ма а а а… – сквозь сон выдохнул Воркута и вновь захрапел еще громче прежнего.

– Ты слышал?! Слышал?! – восторженным шепотком, чтобы не разбудить спящих товарищей, восклицал дневальный, взывая к сменщику.

Но, к сожалению, тот, никак не реагировал на это, поскольку, едва его голова коснулась подушки, тут же отключился. Наверняка, он уже видел десятый сон.

Пробудившись рано утром, Воркута подозрительно всматривался в бесстрастные лица дневальных. Он прекрасно знал о своей привычке разговаривать по ночам и, конечно же, стыдился ее и считал скверной. Знал, что из-за этого недостатка сослуживцы за глаза подсмеиваются над ним. Поэтому ничего не прочитав на нарочито тупых и непроницаемых физиономиях дневальных, немного успокаивался. Затем подозрение снова закрадывалось ему в душу. И тогда ненависть переполняла его сердце. Не в силах совладать с ней, Воркута вымещал свою злобу на молодых солдатах. Он принуждал их к тому, чтобы они стирали его гимнастерку, чистили сапоги, бегали в солдатский магазин за сигаретами, а иногда и пивом. Отдавали ему часть своего довольствия и заработанных денег. Но поступал он так не столько по вышеуказанной причине, то есть из-за собственных комплексов, которых ужасно конфузился, а, больше, руководствуясь теми неписанными правилами, которые в пору армейской дедовщины, казались служащим в порядке вещей. Своеобразной нормой!.. До поры до времени Воркуте все сходило с рук. Никто не останавливал его, когда он открыто избивал наиболее строптивых новобранцев, которые не признавали авторитетного старослужащего. Это сделало его еще более самоуверенным и наглым.

– Ну, так что, зема?! – продолжал Воркута, хмуро глядя на явно пасовавшего перед ним Иванова.

Это был тот самый дневальный, прошлой ночью сменивший на посту своего товарища.

– Показать тебе, как нужно жмыхать1 робу?

Старослужащий щелкнул двумя пальцами, и кто-то из его товарищей тут же притащил отлично простиранные китель и штаны. На них не было ни единого пятнышка. Они сияли чистотой, как новые. Отличие состояло лишь в том, что по сравнению с нулевым это обмундирование немного выцвело. По-видимому, оно подвергалось чистке уже не впервой.

– Надень! – приказал Воркута, подавая чистенькую форму Иванову.

Рекрут послушно выполнил требование старослужащего.

– Ну, вот теперь ты на солдата похожий! – с довольным видом ухмыльнулся тот, с головы до пят оглядывая новобранца.

Он протянул Иванову начатую пачку сигарет.

– Кури, не стесняйся!

Присев на краешек кровати, где по-хозяйски развалился Воркута, наивный солдатик прикурил от его спички. От волнения несколько раз подряд он затянулся так глубоко, что раскаленный кончик дымящейся сигареты очень скоро удлинился вдвое больше обычного. Вынув ее изо рта, Иванов аккуратно подул на красный глазок и указательным пальцем стряхнул пепел. Но, как назло, сделал он это не очень аккуратно. Пылающая головка обломилась и упала, но не на пол, а прямо на чистенький китель, в который по требованию Воркуты облачился молоденький солдатик. Словно муху, которая оплошно уселась на пахнувшее мылом и еще чем-то обмундирование, Иванов с размаху прихлопнул ее ладошкой. Это было роковой ошибкой, которая едва не стоила ему жизни. Китель, постиранный в бензине, тут же вспыхнул, как порох!

– Ай, ай! Ой! По мо ги те! – взвыл Иванов, вскочив на ноги.

В мгновение ока вся одежда на нем занялась страшным пламенем. Еще две-три секунды и неосторожный курильщик сгорел бы заживо. Воркута и его товарищи не растерялись. Срывая одеяла с кроватей, они стали набрасывать его поверх Иванова, который, упав на колени, вопил так, как будто с него живого снимали кожу. Понадобилось более двух десятков одеял для того, чтобы пламень вначале пошел на убыль, а затем вовсе угас…

Дымящийся ворох одеял, иные из которых отчасти пришли в негодность, тотчас разгребли, чтобы виновник и жертва чрезвычайного происшествия в солдатской казарме в одном лице под ними не задохнулся… Поскольку было лето, окна распахнули… Затем, словно сговорившись, солдаты обступили со всех сторон Иванова, не зная, что дальше предпринять.

Лежа на полу, пострадавший представлял собой очень жалкое зрелище. Обгорело не только обмундирование, в которое его обрядил Воркута, но все лицо, руки и тело. Солдат, в котором мало что оставалось от человеческого обличья, не двигался. Теперь он больше походил на труп. И, если еще не стал им до конца, то это было лишь делом незначительного отрезка времени. Но на опасных шутников, зашедших в своих проказах дальше положенного, подобная «перспектива» со всеми вытекающими из нее последствиями, казалось, особенного впечатления не производила. Возможно, они до конца решили выдержать марку крутых парней, которым все нипочем, или же не понимали всей серьезности того, что стряслось.

– Вот, как надо, стирать обмундирование! – торжествовал Воркута тыча пальцем на полуживую мумию в обгоревших лохмотьях. – Самая распоследняя прачка делает это лучше, чем вы, салабоны!

Молодые солдаты, ставшие невольными свидетелями жуткой расправы над их товарищем, с ужасом смотрели на Воркуту.

Время было послеобеденное, когда служащим отводился один час на отдых. Красногубов мирно спал на своей койке. Внезапно его разбудил страшный шум, который переполошил всю казарму. Ничего не понимая, Виктор протер заспанные глаза. Бросив рассеянный взгляд туда, где кучковались Воркута и его приспешники, он увидел на полу неподвижное тело. Оно походило на обугленное полено.

– Что случилось? – спросил Красногубов своего соседа по койке.

Тот испуганно посмотрел на него.

– Ты – что, не видишь?! Воркута доконал Иванова! Чуть заживо его не спалил! В санчасть надо срочно беднягу! А то окочурится!

– Так, в чем – проблема?

– Сам бы хотел знать! Мутят они чего-то!.. Наверно, ждут, когда Иванов ласты откинет, чтоб потом на него всю вину за пожар в казарме списать.

– Так надо выяснить!

– Ага, попробуй-ка, сунься туда! Тебя так же, как и Иванова сюрпризом обрадуют или еще как за борзость накажут!.. Без команды Воркуты никто и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь бедняге. Всякому собственная шкура дороже, чем чужая!

– Но, ведь, помочь-то надо! У него, как и у нас с тобой, поди, тоже мать есть! Домой ждет!..

– Ты б не связывался с ними, Витек! Чуть раньше или чуть позже они один хрен Иванова в санчасть отволокут. Иначе от командиров по пятое число получат!

Но Красногубов уже поднялся с койки и медленно направился к Воркуте и когорте старослужащих, крепко державшихся своего вожака. Растолкав товарищей, уже успевших тесно обступить неподвижно лежавшего на полу солдата, Виктор молча склонился над ним.

– Иванов! – негромко позвал Виктор.

Но тот не подавал никаких признаков жизни. По всему было видно, что еще совсем немного, и бедняге уже не понадобиться ничья помощь.

– Эй, земляк! – прикрикнул кто-то из прихвостней Воркуты на Красногубова. – Кто тебя научил совать свой длинный нос, куда не просят? Или тоже кителек постирать хочется? Так, извини, у нас, пока что, стиральный порошок весь вышел! Хорошего – помаленьку!

– Ха-ха-ха! – дружным хохотом поддержали острослова товарищи.

– Что с парнем-то сотворили? – грозно нахмурившись, спросил Виктор, не бращая внимания на издевки отщепенцев.

– Как – это, что?! Ослеп?! Не видишь, у нас тут показ мод происходит?

И все тот же острослов кивнул в сторону старослужащих.

– Это, вот, жюри!

Потом он показал на Иванова.

– А, это – топ-модель в обмундировании от Воркуты!

– Ха-ха-ха! – одобрительно захихикали деды.

– Ты нам весь праздник портишь! Как – тебя?! Хотя бы билетик на наше шову приобрел? У нас здесь публика уважаемая и безобразия не потерпит!

– Да, да!!! Конечно! Правильно!.. – дружно закивали старослужащие. – Пусть билет покажет!

Это означало, что, прежде, чем получить разрешение на доставку Иванова в санчасть, Виктору предлагали, чтобы он снял штаны и выставил свой голый зад для всеобщего обозрения. Превратив, вообще-то, несчастный случай в жестокий и на редкость поучительный акт воспитания молодняка в духе беспрекословного, почти рабского, подчинения старослужащим, Воркута и его погодки как будто бы были даже рады тому, что все так обернулось. Ведь Иванов, как ни крути, во всем был виноват сам. И, поделом – ему! Мало того, что он закурил в неположенном месте и при этом очень неосторожно обращался с сигаретой… Из-за него другие едва не подвергли себя опасности!

– Ну, так мы ждем! – настойчиво повторил острослов.

Невольно переключив свое внимание с Иванова на не в меру говорливого подонка, а затем – на улыбавшегося во весь рот старослужащего, который держал в страхе всю роту, Красногубов, выпрямился во весь свой гигантский рост. Сложив пальцы правой руки в фигу, он поднес ее непосредственно к самой физиономии Воркуты.

– А вот – это, ты видел?!

– У-у-у! – одобрительно и вместе с тем восхищенно загудела казарма.

От неожиданности глаза у Воркуты округлились, как у филина. Кровь ударила ему в голову. Никто из военнослужащих не смел обращаться с ним так дерзко. Он отступил на один шаг от Красногубова, нависавшего над ним, как скала. В руке его блеснул нож. Он был острым, как бритва. Воркута заточил его, как раз, на экстренный случай для непредвиденной разборки или в целях самозащиты. Деды окружили Красногубова, и он оказался в кольце воркутинских сообщников. Но, казалось, это ничуть не испугало его. Виктор сжал кулаки, похожие на две пудовые гири и медленно двинулся на Воркуту. Тот, размахивая перед ним опасным, как жало змеи, лезвием, трусливо отступал в угол казармы. В то же время, кольцо вокруг Красногубова сужалось, но никто из дедов не решался на то, чтобы напасть на него первым. Окончательно загнанный в угол, Вокрута дико сверкал глазами и щерился, как шакал. Но отступать ему уже было некуда. Он замер, выжидая удобный момент, чтобы ринуться на противника. Тогда примеру вожака последовали бы остальные деды. Но Воркута почему-то медлил… Внезапно острие его ножа сверкнуло в воздухе!.. Располосовав гимнастерку Красногубова надвое, он, очертя голову, бросился на него… Опередив Воркуту на долю секунды, Виктор коротко замахнулся и молниеносно опустил свой чудовищный кулак прямо на его голову. Острие ножа, лишь едва коснувшись Красногубова, замерло прямо напротив его большого, стучавшего, как молот по гвоздильне2, сердца. Воркута, как подкошенный, рухнул к ногам Виктора. Его прихвостни, казалось, приготовившиеся к решительному броску, замерли на месте. Они никак не ожидали подобной развязки событий. Увидев, с какой легкостью этот кроткий с виду новобранец разделался с их свирепым предводителем, они, будто бы ничего особенного не произошло, тотчас молча разбрелись по казарме. Красногубов осторожно поднял на руки Иванова. Сопровождаемый молодыми солдатами, довольными тем, что Воркута все же получил по заслугам, он, не мешкая, направился в лазарет.

1

Жмыхать – полоскать, стирать.

2

Гвоздильня – наковальня.

Русский сценарий для Голливуда. Библиотека приключений. Том 2

Подняться наверх