Читать книгу Сталин против Троцкого - Алексей Щербаков - Страница 8

Часть 1. Параллельные биографии
Извилистый путь в революционеры
«Новые помещики»

Оглавление

Интересна уже дата рождения будущего «демона революции». Лейба Давидович Бронштейн (Троцкий) родился 25 октября (7 ноября) 1879 года. То есть ровно за 38 лет до Октябрьского переворота, в котором он сыграл столь важную роль. Вот уж раздолье для любителей всяких паранаучных теорий…

Итак, Лейба Давидович родился в деревне Яновка Херсонской губернии в еврейской семье. Однако семья эта была не совсем обычной. Как известно, большинство российских евреев жили в «черте оседлости» в населенных пунктах, называвшихся «местечками». Нравы там были интересными – огромную роль играли традиции, а заправляли делами раввины, власть которых была очень сильна. Еврейский просветитель И. Г. Оршанский писал: «Всякому, знакомому с еврейским бытом, известно, что староеврейский строй жизни, с его средневековыми учреждениями, религиозной обрядностью и фанатизмом, держится на силе консервативного, фанатического общественного мнения еврейского населения этих городов и местечек. Личная свобода, личная мысль здесь совершенно задавлена деспотизмом общины, которая следит зорким оком за тем, чтобы никто из ее членов не отступил от завета отцов ни на один волос; и горе тому, кто будет замечен в измене вере своих предков или хоть малейшему обычаю, освященному временем!»

На все, что творилось вокруг, жители местечек не обращали внимания. Не зря ведь в русский язык пришло слово «местечковый», означающее зацикленность на местных интересах.

Мало того, в еврейских общинах (кагалах) было принято поддерживать своих неимущих соплеменников. В конце XIX века от 25 до 38 % российских евреев жили за счет благотворительности наиболее состоятельной части общины.

Эти реалии нравились далеко не всем – дескать, а чего это я должен кормить нищету? Многие стремились любыми способами вырваться из таких вот замкнутых мирков. Среди них был и успешный коммерсант Давид Лонтьевич Бронштейн. Летом 1879 года он купил 100 и арендовал 200 десятин (гектаров) земли у разорившегося помещика полковника Яновского. Таких людей называли «арендаторами».

«Звалась она (деревня. – А. Щ.) Яновкою – по имени помещика Яновского, у которого была куплена земля. Старик Яновский вышел в полковники из рядовых, попал к начальству в милость при Александре II и получил на выбор 500 десятин в еще не заселенных степях Херсонской губернии. Он построил в степи землянку, крытую соломой, и такие же незамысловатые надворные строения. С хозяйством у него, однако, не пошло. После смерти полковника семья его поселилась в Полтаве. Отец купил у Яновского свыше 100 десятин да десятин 200 держал в аренде. Полковницу, сухонькую старушку, помню твердо: она приезжала не то раз, не то дважды в год получать арендную плату за землю и поглядеть, все ли на месте. За ней посылали лошадей на вокзал и к подъезду выносили стул, чтобы легче было ей сойти с рессорного фургона. Фаэтон у отца появился лишь позже, когда завелись и выездные жеребцы. Старушке полковнице варили бульон из курицы и яички всмятку. Гуляя с сестрой моей по саду, полковница отдирала сухонькими ноготками со стволов застывшую древесную смолу и уверяла, что это самое лучшее лакомство».

(Л. Д. Троцкий)

По сути, арендаторы пришли на место разорившихся дворян. Вот как Троцкий описывал знакомых отца, семью дворян Гертопановых: «Когда-то вся округа принадлежала этой семье. Теперь у стариков остались 400 десятин, но они заложены и перезаложены. Мой отец снимает эту землю, а арендные деньги идут в банк. Тимофей Исаевич жил тем, что писал крестьянам прошения, жалобы и письма. Приезжая к нам, он прятал в рукав табак и сахар. Так же поступала и жена его. Брызгаясь слюною, она рассказывала о своей юности, о рабынях, роялях, шелках и духах. Два сына их выросли почти неграмотными. Младший, Виктор, был учеником у нас в мастерской».

Стоит отметить, что Новороссия, то есть Причерноморье и Приазовье, сильно отличалась от центральной России. В последнем случае были распространены «вишневые сады», то есть помещичьи хозяйства, не дававшие дохода, а то и вовсе убыточные – да еще и заложенные. И параллельно общинное крестьянское землевладение с мельчайшими наделами, которые с трудом кормили сами себя.

А вот в Новороссии существовали крупные сельскохозяйственные предприятия, производившие зерно на продажу. Именно они-то и «кормили Европу». Владели такими хозяйствами как традиционные помещики, сумевшие-таки перестроиться после отмены крепостного права, так и иные люди – немцы-колонисты и «арендаторы».

«Особую группу составляли немцы-колонисты. Среди них были прямо богачи… Дома у них были из кирпича под зеленой и красной железной крышей, лошади породистые, сбруя исправная, рессорные повозки так и назывались немецкими фургонами… Над ними высилась фигура Фальцфейна, овечьего короля… Тянутся бесчисленные стада. – Чьи овцы? – Фальцфейна. Едут чумаки, везут сено, солому, полову. – Кому? Фальцфейну… Имя Фальцфейна звучало как топот десятков тысяч овечьих копыт, как блеянье бесчисленных овечьих голосов, как крик и свист степных чабанов с длинными гирлыгами за спиной, как лай бесчисленных овчарок. Сама степь выдыхала это имя в зной и в лютые морозы».

(Л. Д. Троцкий)

Методы труда тут были тоже совсем не патриархальные.

Вот как описывал хозяйство своего отца Троцкий в книге «Моя жизнь»: «На пригорке у пруда стояла мельница. Дощатый барак укрывал десятисильную паровую машину и два постава… Мельница работала не только для экономии, но и на всю округу. Крестьяне привозили зерно за 10–15 верст и платили за помол десятой мерой».

Заметим, что для центральной России паровая машина была большой редкостью. А ведь Давид Бронштейн был далеко не сверхбогатым магнатом – скорее средненьким хозяином по меркам тем мест. Имелись в южноукраинских степях господа и побогаче.

А вот как был организован трудовой процесс:

«… Постоянных рабочих, не покидавших экономии круглый год, было немного. Главную массу, исчислявшуюся сотнями в годы больших посевов, составляли сроковые рабочие – киевцы, черниговцы, полтавцы, которых нанимали до Покрова, то есть до первого октября… Были косари, которые приходили в Яновку лет десять подряд… Иные являлись во главе целого семейного выводка. Шли из своих губерний пешком, целый месяц, питаясь краюхами хлеба, ночуя на базарах.

За четыре летних месяца косари получали 40–50 рублей на хозяйских харчах, женщины 20–30 рублей. Жильем служило чистое поле, в дождливую погоду – стога. На обед – постный борщ и каша, на ужин – пшенная похлебка. Мяса не давали вовсе, жиры отпускались только растительные и в скудном количестве. На этой почве начиналось иногда брожение. Рабочие покидали жнивье, собирались во дворе, ложились в тень амбаров животами вниз, загибали вверх босые, потрескавшиеся, исколотые соломой ноги и ждали. Им давали кислого молока, или арбузов, или полмешка тарани (сушеной воблы), и они снова уходили на работу, нередко с песней».

(Л. Д. Троцкий)

Тут стоит кое -что пояснить. «Питаясь краюхами хлеба» – это был в Российской империи всем понятный термин «идти за кусочками».

Означал он то, что когда у крестьян заканчивалась еда, то они шли побираться. При этом они не были профессиональными нищими. Последние-то были хорошо организованы, занимали церковные паперти и прочие доходные места, ориентировались на представителей зажиточных слоев – и отнюдь не на краюху хлеба. «За кусочками» шли голодающие крестьяне – и просили у своих. Вот так жили в «России, которую мы потеряли».

Справедливости ради стоит сказать, что Давид Бронштейн не являлся каким-то «жидом-кровопийцей» из антисемитской мифологии. Такие же условия труда были у всех землевладельцев – русских, украинцев, евреев и немцев-колонистов. Иначе и быть не могло. В другом случае все батраки ушли бы туда, где платят лучше. За попытку повысить плату рабочим такого могли и убить. Были случаи.

Сельхозпредприятие Давида Бронштейна было «заточено» под экспорт зерна.

«Появляются скупщики с медными сосудами и весами в аккуратных лакированных ящиках. Они делают пробу зерну, предлагают цену и суют задаток. Их принимают вежливо, угощают чаем и сдобными сухарями, но зерна им не продают. Они мелко плавают. Хозяин уже перерос эти пути торговли. У него свой комиссионер, в Николаеве. „Хай ще полежит, – отвечал отец, – зерно есть не просит“. Через неделю получалось письмо из Николаева, а иногда и телеграмма: цена повысилась на пять копеек с пуда. „Вот и нашли тысячу карбованцев, – говорил хозяин, – они не валяются“. Но бывало и наоборот: цены падали. Таинственные силы мирового рынка находили себе пути и в Яновку. Возвращаясь из Николаева, отец сумрачно говорил: „Кажуть, что… как ее звать… Аргентина много хлеба выкинула на сей год“.

Жизнь здесь регулировалась исключительно ритмом земледельческого труда. Все остальное казалось безразличным. Все остальное, кроме цен на мировой бирже (выделено мной. – А. Щ.) зерна».

(Л. Д. Троцкий)

Если же перейти от экономики к образу жизни семьи Бронштейнов, то он был интересным. «Живя вдали от городов, на своей аренде, мельнице, корчме и тому подобное, украинский еврей мало-помалу эмансипировался из-под влияния раввинов и общины, которые прежде держали его в ежовых рукавицах, особенно во всем, что касалось религии…»

(И. Г. Оршанский)

Вообще-то Давид Бронштейн явно делал минимум того, что было положено, дабы не угодить в «гои». Например, Лейба не ходил в хедер – традиционную школу при синагоге. Но осваивать азы грамотности он был послан все-таки в школу в еврейской колонии.

«Мать закончила при мне деловой разговор: за столько-то рублей и столько-то пудов муки учитель обязывался в своей школе, в колонии, учить меня русскому языку, арифметике и библии на древнееврейском языке. Объем науки определялся, впрочем, смутно, так как в этой области мать не была сильна».

(Л. Д. Троцкий)

Но традиционный образ жизни евреев был Давиду Бронштейну не интересен. Так, в семье говорили не на идиш, на русском (точнее – на «суржике» – распространенной в тех местах смеси русского и украинского). Лейба идиш вообще не знал. Кстати, он сам называл этот язык «жаргоном».

Да и вообще. Троцкий в начале книги «Моя жизнь» подчеркивает, что он, дескать, не из помещиков. Но как-то сбивается на стиль дворянских мемуаров. Местами можно подумать – фамилия автора не Бронштейн, а Голицын или Оболенский.

«Бронштейны стремились поддерживать в семье стиль жизни, резко отличавщийся от быта украинских и русских крестьян или евреев-колонистов Громоклеи (ближайший крупный населенный пункт. – А. Щ.). Дети находились под присмотром нянь. Их обучали музыке. В доме было немало русских книг и журналов. Мать Троцкого, Анна Бронштейн, родом из Одессы, любила читать художественные произведения и привила детям любовь к чтению. Как и во многих помещичьих семьях того времени дети пробовали сами писать. Лейба писал стихи и даже попытался издать домашний журнал».

(Юрий Емельянов)

Что же касается взглядов, принятых в семье Бронштейнов, то они были вполне лояльны к существующему строю. Разные ограничения, существовавшие в Российской империи для евреев, их не слишком волновали. Одним из самых неприятных ограничений была процентная норма для «лиц иудейского веросповедания» (а не евреев по национальности) при поступлении в учебные заведения. Но в Одессе эти правила не соблюдались. Так что, когда настала пора послать Лейбу учиться, никаких проблем не возникло. Давид Бронштейн полагал, что «царской власти еще на двести лет хватит», – и был вполне этим доволен. Чем плоха стабильность для зерноторговца?

Сталин против Троцкого

Подняться наверх