Читать книгу Дуэт для одиночества - Алена Жукова - Страница 5

Часть первая
Глава 5

Оглавление

В начале октября Хлебниковы уехали.

Все лето до отъезда Паша прожил в раздвоенном сознании, и жизнь его напоминала двустворчатый шкаф с витражами, который занимал половину их комнаты. Шкаф скрипел и разваливался, но цветные стеклышки не потеряли яркости. Когда распахивалась створка с изображением сценок из семейной жизни, наружу вываливался изъеденный молью трухлявый скарб, вперемешку с бумажными клочками нотариальных справок, доверенностей и квитанций, а плотно прикрытая дверца с лесной нимфой символизировала для Паши райский сад, куда попасть было невозможно.

Лизочка послушно сдала все экзамены и была принята в консерваторию. По поводу ее успешного поступления Вера Николаевна закатила шумный банкет в лучшем ресторане. На торжество был приглашен Паша с семьей, профессор Анисов, овощебаза и близкие друзья. Лизу наряжали и причесывали, как невесту. Вера настояла на воздушном кремовом платьице с глубоким вырезом на спине. На плечи был наброшен газовый шарф и ему в тон подобраны перчатки и туфли. Черные локоны были собраны высоко на затылке и заколоты перламутровым гребнем, а на открывшейся длинной шее, смуглой и чуть изогнутой, красовалась тоненькая жемчужная ниточка – мамин подарок на поступление. Все заметили, что Лиза как-то сразу повзрослела и очень похорошела. Молчал только Паша, он отводил глаза и сосредоточенно накладывал салат в тарелки жены и тещи. Муся все время вскакивала и танцевала со всеми подряд знакомыми и незнакомыми мужчинами. Она говорила колкости, Лизку назвала кремовым пупсом, а ее маму Карабасихой.

В процессе очередной дикой пляски Муська сломала каблук и, угомонившись, вышла покурить. Лиза пошла за ней следом. Этого никто не заметил, даже Паша, а потом, когда они вернулись, Муся заявила во всеуслышание, что теперь Лиза ее аккомпаниатор, что Пашу она с этой должности увольняет, а Лиза – прелесть, и они будут с ней дружить. Весь остаток вечера они провели вдвоем. Муся что-то возбужденно рассказывала Лизе, а Лиза внимательно и напряженно слушала. Паша с тревогой наблюдал за внезапно возникшей близостью двух женщин и понимал, что это неспроста. Как же удалось этой девочке так быстро расположить к себе его жену, умницу и злюку. «Что это? Зачем ей это, что задумала?» – спрашивал себя Паша. Очень скоро он получил ответы на эти вопросы.


Лиза стала часто бывать в их доме. Муська зазывала ее по поводу и без повода. Они действительно сели репетировать Сибелиуса, но играли меньше, чем шептались. Однажды он, вроде в шутку, поинтересовался, уж не о нем ли девушки толкуют, на что Муся сказала: «А то о ком же еще?» И добавила: «Мы тебя уже по косточкам разложили, а потом собрали, да что-то парочка осталась, не косточек, правда, а мягких мест, вроде как уже без надобности». Паша злился на Мусю, подозрительно косился на Лизу. Но, как ни странно, его все-таки радовало то, что его ученица, совершенно не скрывая, ищет любой предлог, чтобы с ним увидеться.

«Это что же, может, она в меня действительно влюбилась? – думал Паша, замирая от Лизочкиного голоса, смеха, но тут же гнал от себя наваждение. – Нет, не может быть, обычная гормональная болезнь роста, проходящая без особых осложнений для организма, как все болезни детского возраста».


Музыкальная общественность города была возбуждена предстоящими гастролями «безумного француза», пианиста и композитора, последователя нововенской школы и родоначальника ультрамодного направления в современной музыке. Он ехал по приглашению консерватории и самого Анисова. Поговаривали, что француз несколько дней проведет у Анисова на даче и особо приближенные к профессору смогут лично познакомиться и услышать «живую легенду». Паша, конечно, принадлежал к таким везунчикам, но Муся посеяла в его душу сомнение.

– И не надейся, – сказала она, попивая чаек. – Никто тебя на дачу не пригласит. Ты теперь вроде прокаженного. Ты же отъезженец, а тут иностранец, знаменитость, а рядом переводчик-гэбист, а все вокруг знают, что ты предатель, от тебя лучше подальше держаться.

Паша психанул, но в глубине души допускал Муськину правоту. Хоть уже в стране языки поразвязались и был объявлен курс на строительство «социализма с человеческим лицом», но те, кто не хотел его строить, пакуя чемоданы для выезда на ПМЖ в капиталистический лагерь, по-прежнему воспринимались чуть ли не врагами народа. Анисов молчал, но неожиданно позвонила Лиза. Она сказала, что профессор пригласил нескольких учеников и ее тоже, причем предупредил, что маэстро, возможно, захочет познакомиться с молодыми дарованиями, послушать их. Ей Анис посоветовал сыграть вариации. Лиза интересовалась, может ли Паша разок-другой пройтись с ней по вариациям и еще – захватит ли он ее с собой или ей самой добираться рейсовым автобусом. Поездка должна была состояться через день. Паша назначил урок на вечер, а вот по поводу дачи ответил неопределенно. После пятого или шестого раза он наконец дозвонился на анисовскую дачу. Муськины злобствования оказались пророческими, но Анисов после всех туманных намеков, вдруг в сердцах выругавшись, сказал следующее:

– Ты, Пашка, прости. Знаешь, бери-ка свою Лизку, и приезжайте. Ты ее учитель и мой ученик. Вы – моя гордость. Хочу, чтобы француз вас услышал.


Дачный поселок вытянулся на косе, разделяющей открытое море и пресноводные лиманы. Несколько десятков дач были отданы во владение разным творческим союзам. Какого-то особенного творческого духа, парящего над этим дачами, не ощущалось. Народ отдыхал, жарился на солнце, просаливался в морской воде, ел, пил. Иногда, правда, можно было услышать невнятное бормотание рояля со стороны композиторских дач да увидеть парочку выставленных за калитки мольбертов у художников, а вот кинематографисты, писатели и журналисты полностью растворялись в многолюдных шумных компаниях с их бесконечными ночными купаниями и воплями подвыпивших девиц. Жаркое лето остывало, но море, прогревшись до дна на мелководье, булькало, как закипающий суп, заправленный для красоты светящимся в темноте планктоном.


Лиза вошла в воду, и волоски на руках и ногах, как иголочки на елке, засветились фосфоресцирующим зеленоватым огнем. Она оттолкнулась от илистого дна и поплыла. Еще в ушах молоточками стучал рояль, а сердце подпрыгивало от возбуждения, но было ясно, что волшебство сегодняшнего вечера уже позади. Через час они сядут с учителем в машину и уедут. И останется тут, на берегу, этот праздник, восторг, испуг и радость, ее трусость и потрясение. Лиза плыла навстречу кривой луне, и лицо ее тоже кривилось от смеха и слез.


Весь вечер она обмирала от мысли, что придется играть. Из показанных великим музыкантом композиций ничего не запомнила. Казалось, что в уши вставили затычки, а на голову надели цинковое ведро. Кроме гулкого шума и стука собственного сердца, ничего не слышала. Учитель разговаривал с маэстро на корявом французском. Переводчик, еще с утра, мучился животом и постоянно выбегал из комнаты. Анисов хихикал и, подмигивая, уверял, что если тому станет еще хуже, то опять полечим. А если лучше не станет, то вызовем «Скорую». Пусть в больницу везут, с глаз долой. Лиза сидела в уголке с двумя студентами-выпускниками, которые должны были играть дуэт для рояля и флейты знаменитого француза. Она подумала, что, даже если они будут плохо играть, все равно он их похвалит, ведь они играют его музыку, а вот при чем тут Бах в ее, Лизином, исполнении? Ребята сыграли замечательно, а новая фортепианная соната Павла Хлебникова понравилась гостю так, что он просил опять и опять играть отдельные части. Уже все устали, и Лиза втайне надеялась, что дело до нее не дойдет. Но стало досадно – а вдруг не вспомнят, не попросят к роялю, ничего не скажут.

Принесли кофе и десерт. Разлили шампанское. Поднимали тосты за гостя и хозяев, за учителей и учеников, за музыку и вдохновение. Лиза тоже выпила бокал, голова легонько качнулась и, как воздушный шарик, отделилась от тела, закружившись под потолком вместе с ночными мотыльками, налетевшими на свет лампы. И в этот момент старый профессор тяжело встал и подошел к Лизе. Он взял ее за руку и сказал: «Твоя очередь». Он вел ее к роялю, как на первый бал, словно сейчас она должна была танцевать свой первый вальс с тем единственным, которого потом будет любить всю жизнь. Она села, казалось, неестественно прямо и далеко от рояля. Ее балетная нога нащупала педаль, руки мягко взлетели, шея красиво изогнулась, и пальцы побежали по клавишам. Анисов искоса поглядывал на француза и посмеивался. Мужской интерес и любопытство, с которым тот рассматривал юную красотку пианистку, сменились вниманием, потом удивлением и, наконец, восхищением. Он не дал ей сыграть и половины, зааплодировав, вскочил и подбежал к роялю. Это могло показаться невежливым, но не тут и не с ним. Он встал на одно колено и поцеловал Лизе руку.

– Perfection! Elle est perfection absolue![1] – задыхаясь, говорил он. Потом молол всякую чепуху, что готов взять ее в ученицы, увезти, устроить ей турне по Европе. По-видимому, сказалось выпитое за последние сутки шампанское, которое Анисов ящиками закупал перед гастролями француза. Паша мрачно наблюдал за прыжками гастролера и за смущением ученицы. Она не понимала слов на чужом языке, искала глазами переводчика. Переводчик спал на диване в соседней комнате, держась за живот, – слабительное, подлитое в его суп профессором, действовало до сих пор. Паша подошел к ним ближе и попросил маэстро повторить фразу. Когда начал перевод, слова застревали в горле. Он смотрел в широко распахнутые, испуганные глаза своей ученицы и говорил, что великий музыкант готов стать ее учителем и что, если она захочет, у нее будет все – Европа, слава, успех. Он готов взять на себя все затраты по обучению в Париже и уже сейчас начать подготовку концертной программы с оркестром. Пока Паша все это говорил, в голове вертелось: «Старый супник, паскудник, развратник, ишь, чего захотел, девчонку в Париж, себе под крыло. Да не под крыло, под брюхо. Вон какое нарастил, набулькал на своем «бордо». А у нее в глазах слезы счастья стоят. На меня смотрит, словно не понимает, о чем речь идет. О будущем твоем, моя девочка, о том, что впереди может быть другая, удивительная жизнь, в другом мире, на другом уровне. Бери, хватайся, беги отсюда, только ему ничего не позволяй, даже так смотреть, говорить, за руку брать…»

Лиза дослушала Пашин перевод и с грацией королевы повернула голову в сторону француза.

– Переведите ему, Павел Сергеевич, – сказала сухо. – Спасибо за предложение, но у меня уже есть учитель, которого я не променяю ни на какую Европу.

Паша чуть не поперхнулся, но радостно перевел. Француз поднялся, еще раз поцеловал Лизину руку и, хлопнув Пашу по плечу, сказал:

– Tu es chanceux![2]


После все пошли купаться. Лиза отплыла подальше от плещущейся на мелководье компании и продолжала грести навстречу восходящей луне. Она слышала их голоса и смех, слышала, как они хором звали ее и просили далеко не заплывать. Ей хотелось, чтобы Паша поплыл и они оказались одни в этой густой, теплой и светящейся воде. Если бы он догнал ее, подхватил на руки, потом закружил, поднимая брызги! Она не знала, что Паша не умеет плавать, поэтому стоит сейчас по пояс в воде и с тревогой всматривается в темноту. Лиза обернулась в сторону берега и увидела освещенные окна дач, огоньки раскуриваемых сигарет. Она повернула назад и очень скоро вышла из воды, освещенная ярким пламенем разбитого у лодочного причала костра. Возле него сидели дачники дружественных творческих союзов. Никого из гостей Анисова не было. Все слушали усатого и чуть лысоватого гитариста, певшего хриплым голосом про лесоповал. Песня звучала отчаянно, с надрывом. Вдруг на полуслове она оборвалась, и гитарист, всматриваясь в темноту, произнес:

– Афродита! Смотрите – вот это да! Просто богиня, выходящая из ночного прибоя! Остановись, мгновенье…

Все обернули головы. Паша вынырнул из черноты и смотрел на Лизу издалека. Он слышал все, что говорил усатый. И ему опять, в который раз за сегодняшний день, хотелось каждому мужику, смотрящему на нее, выколоть глаза. Лиза подсела к огню. Возле нее уже вился какой-то смазливый брюнет. Он протянул полотенце и стакан. Предложил пойти вместе и поискать ее дачу. Лиза смеялась, ей нравилось быть в центре внимания. Паше, конечно, хотелось, чтобы она встала, ушла, обозвала бы всех козлами и побежала искать его, а найдя, упала в объятья. Но ученица сидела и слушала прерванную песню. Паша не выдержал и вышел к свету. Она увидела его и радостно помахала. Зазвучали последние гитарные аккорды. Все зааплодировали и наперебой стали заказывать другие песни. Гитарист обернулся к Паше и прищурил глаз.

– Ты дочуру далеко от себя не отпускай, украдут. Жена, наверно, тоже красавица. Ты, давай, смотри в оба. Ух, и повезло же тебе, несчастному…

Паша хотел было огрызнуться, но Лиза усмехнулась и, повиснув на учителе, парировала:

– А он мне не папа, и жена у него не красавица. Он мой учитель, самый лучший и талантливый. И мне с ним очень повезло.


Возвращались они в город глубокой ночью. Паша вел машину, Лиза сидела рядом, а на заднем сиденье посапывал скрипичный дуэт.

«Хорошо, что ребята на последний автобус опоздали, – думал Паша, – как бы я с ней теперь ехал, после причала этого. Она специально в другую сторону от костра побежала. Как маленький ребенок, под лодку нырнула, спряталась, ждала, что найду. За ногу цапнула, как кошка. Затянула туда, опять губами впилась. Что же делать, мучение ты мое. Не могу я больше терпеть, а права не имею, в отцы гожусь. Да и не любит она меня, просто опыта никакого со сверстниками, вот и репетирует, проверяет свою женскую силу. А как хороша была в купальнике своем тоненьком, в песке, налипшем на бедра. Как пахла остро и сладко, вроде морем, но еще чем-то, только ей свойственным, – неужели так может пахнуть человеческий пот? Вот сейчас рядом сидит и волна этого теплого, хлебно-медового запаха щекочет нос. Колени развела, расслабилась, неужели заснула?» Он мельком глянул и понял, что девочка его спокойно спит, чуть приоткрыв рот. Он представил, как проник бы рукой между этих колен и нащупал там горячую, скользкую складочку, как раздвинул бы ее пальцами, как коснулся бы языком…

1

Совершенство! Абсолютное совершенство! (франц.)

2

Ты счастливчик! (франц.)

Дуэт для одиночества

Подняться наверх