Читать книгу Звенья разорванной цепи - Алла Бегунова - Страница 3

Глава вторая
Бойцы вспоминают минувшие дни

Оглавление

Супруг курской дворянки появился на набережной Южной бухты не из досужего любопытства. Во-первых, в ведении конторы Севастопольского порта находились складские помещения, там расположенные, и князь периодически делал им ревизию. Во-вторых, в контору сегодня в двенадцать часов дня доставили толстый пакет из Санкт-Петербурга с красными сургучовыми печатями. На пакете указывались его должность, чин и фамилия, но Мещерский знал, что внутри находится послание для Флоры от ее начальника, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй, действительного статского советника Петра Ивановича Турчанинова. Именно таким образом осуществлялась конфиденциальная переписка Аржановой с секретной канцелярией Ее Величества.

Однако это было первое письмо из столицы после возвращения Флоры домой. Видимо, ее отпуск закончился, и начальство извещало об этом Анастасию, сообщая ей о новых целях и задачах. Михаил тому обрадовался. Он рассчитывал вновь стать полезным русской внешней разведке, найти место в ее планах на будущее. Тогда, глядишь, и отношения с женой изменятся в лучшую сторону, она перестанет его игнорировать в супружеской постели.

Мещерский вручил Анастасии пакет прямо в прихожей особняка. Аржанова передала детей няньке Арине, поднялась к себе в кабинет и быстро вскрыла большой конверт из коричневой крафт-бумаги.

«Милостивая моя государыня Анастасия Петровна! – писал ей Турчанинов своим особым, четким, как бы квадратным почерком. – Из Вашего последнего донесения усмотрел я, что после великих трудов в Стамбуле и при крепости Очаков пришли Вы в отдохновение, силы восстановили, почему и готовы приступить к прежней работе в Крыму. Извещаю Вас о важных событиях, имеющих касательство до настоящей нашей войны с турками. Сведения сии получены из конфиденциальных источников при дворе султана, нами проверены и сочтены точными. Посему императрица имеет поручения ко всем сотрудникам секретной канцелярии Ее Величества…»

Далее действительный статский советник сообщал Флоре, что в конце марта сего, 1789 года, умер повелитель всех правоверных султан Абдул-Гамид Первый и на престол в Турции вступил его племянник, Селим Третий, 28 лет от роду. Молодой самодержец был преисполнен самых решительных намерений и грозил Российской империи продолжением военных действий, приостановленных было из-за зимы и тех поражений, что нанесли османам русские войска. Наиболее чувствительным из них являлось взятие крепости Очаков.

Селим Третий назначил нового коменданта крепости Эски-Хасан-пашу. Тот на собственные средства собрал и вооружил семитысячный ударный отряд и дал клятву султану Очаков вернуть обратно. О том, что крепость разрушена почти до основания и перестала существовать как стратегический пункт, турки не думали.

Капудан-пашой османского флота на Черном море Селим назначил своего друга и наперсника – двадцатипятилетнего Хуссейна. «Едва зная читать и писать, как все серальские чиновники, – уточнял Турчанинов, – он горд столько же, сколько они, но с весьма легкими понятиями и большой деятельностью. Он вздумал о себе, будто нет искуснее его адмирала, как и то, что флот турецкий, согласно представлениям сераля, не имеет равных». На том основании задиристый Хуссейн обещал повелителю правоверных в скором времени вернуть полуостров Крым под его скипетр.

Требовалось только разгромить молодой российский Черноморский флот. После этого высадка многотысячного турецкого десанта на полуостров трудностей не представляет, утверждал Хуссейн. Тем более, мусульман-единоверцев там с нетерпением ждут крымские татары. Они, достав из схронов оружие, тотчас нанесут удар русским в спину. Джихад восторжествует, грязные собаки-кяфиры, истекая кровью, уберутся прочь. Над всей Османской империей, необъятной и могучей, засияет солнце победы. Ислам – самая мирная религия на Земле – будет и дальше распространяться беспрепятственно.

Селим Третий настолько уверовал в обещания молодого флотоводца, что уже назначил очередного крымского хана из династии Чингизидов. Их, разновозрастных потомков рода Гиреев, жаждущих возвращения к власти, при султанском дворе теперь обреталось немало. Они говорили самодержцу, будто имеют массу сторонников в Крыму. Селим Третий подумал и выбрал из всех претендентов Бахт-Гирея, тоже молодого, заносчивого и очень самонадеянного человека. Правда, он бывал в Бахчисарае лишь в раннем детстве, и оттого Турчанинов не считал его связи с исламским террористическим подпольем в Крыму прочными и разносторонними. Скорее, от его имени начнет действовать турецкая разведка «Мухабарат», наш противник давний и многоопытный.

Когда османские войска с помощью Аллаха разобьют неверных, то Бахт-Гирей на турецком корабле приплывет из Стамбула в Гезлеве. Как в старые добрые времена, он предъявит подданным султанский фирман на правление татарским государством в Джума-Джами, крупнейшей мечети ханства. Затем, предводительствуя отрядами восточных всадников, преданных ему безгранично, новый хан победоносно вступит в Бахчисарай, столицу полуденной страны. Беям и мурзам придется проголосовать за его избрание правителем…

Завершив изложение стамбульских новостей, начальник секретной канцелярии спрашивал Флору, могут ли воплотиться в жизнь эти пылкие крымские мечтания придворных Селима Третьего и как, по ее мнению, необходимо поступать, дабы они ни в коем случае не осуществились.

Впрочем, кроме письма Турчанинова, довольно пространного, в пакете имелись и какие-то другие документы и бумаги, но прочитать их сразу Аржанова не успела. Горничная Глафира пришла к ней и сказала, что стол к обеду давно сервирован, что дети очень проголодались, что прибыл гость – поручик Екатеринославского кирасирского полка Чернозуб…

Курская дворянка переоделась к обеду и спустилась на первый этаж в столовую. Досифей, наряженный в ливрею с золотыми позументами, тотчас принес из кухни и поставил на стол фаянсовую супницу с крышкой. Право разливать первое блюдо по тарелкам принадлежало только хозяйке дома. Открыв крышку и повернув несколько раз половник на дне объемистой посудины, Аржанова наполнила первую тарелку красным густым борщом и подала ее мужу. Вторым на очереди был гость, поручик Чернозуб. Потом по тарелке борща получили дети. После этого Анастасия обеспечила горячей едой себя.

Пока происходил этот ритуал, Досифей на подносе подал мужчинам по стограммовой чарке водки с закуской – двумя маринованными зелеными огурчиками длиной чуть более мизинца, прозрачными и хрустящими. Полковник и поручик выпили, не чокаясь, лишь поклонившись княгине Мещерской. Она сказала им: «На доброе здоровье, господа!»

Чтобы дети не мешали родителям, их кормлением занималась нянька Арина. Княжна Александра уже умела держать ложку между пальцами. Маленький князь Владимир сжимал ее всей пятерней. Борщ они уплетали за обе щеки, ибо длительные прогулки по берегу моря, как правило, вызывают отменный аппетит.

Первое блюдо – не время для бесед и обсуждения кулинарных способностей повара. Борщ или суп съедают в молчании, не торопясь, но и не медля, дабы горячее не превратилось в холодное и не утратило бы своих вкусовых качеств. Допускаются лишь короткие реплики, вроде той, что произнес, промокнув губы салфеткой, поручик Чернозуб:

– От це борщ як борщ! Дуже смачно!

Не будучи с детства обучен дворянским манерам, казак Полтавской губернии за годы службы в Российской императорской армии усвоил правила хорошего тона почти в полном объеме. Много тому способствовало его производство в первый офицерский чин весной 1787 года и постоянное общение с Анастасией Аржановой, охрана которой ему была поручена в том же году. Говорил он по-прежнему на некоей смеси «ридной мовы» с русским языком. Однако это не мешало членам разведывательно-диверсионнной группы его понимать.

Воспоминания о поездке в Стамбул и боевых действиях при крепости Очаков у Чернозуба остались замечательные, хотя при подрыве турками минных галерей возле крепости он получил легкое ранение. Рассуждения о прошлых операциях в среде сотрудников секретной канцелярии Ее Величества считались дурным тоном. Потому поручик Екатеринославского кирасирского полка пришел в гости к командиру с другими намерениями – посоветоваться о будущем. Следовало только дождаться перемены блюд, и когда подали биточки с гречневой кашей, Чернозуб громогласно объявил:

– Ваш-выско-бродь, зараз прийшло мени на ум, шо вже пора жениться.

– А невеста-то имеется, Остап Тарасович? – спросила Аржанова.

– Та як же ж, ваш-выско-бродь. Само собой.

– Кто такая?

Могучий украинец потупился и ответил не сразу:

– Не наша вона зовсим, ваш-выско-бродь. Из басурманов будэ.

Михаил и Анастасия, переглянувшись, одновременно положили вилки на стол, а нянька Арина еле слышно хихикнула. С очаковскими невольницами в доме Мещерских, приставленными к кухне и уборке комнат, она встречалась ежедневно и первой догадалась, кого имеет в виду отважный кирасир. Из темных, не умеющих ни читать, ни писать, ни считать и забитых турецких рабынь да сразу в жены русского офицера – судьба поистине завидная. Интересно, как к подобному превращению отнесутся князь и княгиня? Коли принимают они у себя поручика Чернозуба, то и будущую его супругу усаживать рядом с собой за стол им придется.

– Видимо, ты говоришь о черкешенке шестнадцати лет от роду по имени Зухра из гарема анычарского аги, что досталась тебе по распределению от генерал-фельдмаршала Потемкина-Таврического, – сказала после долгого молчания Аржанова. – Думаю, ее лучше продать. Здесь, в Севастополе, за черкешенку дадут хорошие деньги. Они тебе нужнее. Ведь ты собирался купить или построить собственный дом…

– Грошей для хаты и так выстачить. Але бильше потрибна гарна жинка, – когда Чернозуб начинал волноваться, он полностью переходил на родной язык.

– Бесспорно, некоторые кавказские женщины очень красивы, – гнула свое курская дворянка. – Но нрав имеют угрюмый, неприветливый. Злы они, как настоящие ведьмы.

– А казачья нагайка на шо? – добродушно улыбнулся украинец.

По его разумению, это был сильный аргумент в пользу женитьбы на басурманке. Другие, более весомые свои аргументы в беседе с господами он приводить просто постеснялся. Они были из сферы интимных отношений. Не мог же, в самом деле, Чернозуб рассказывать вслух, с каким возбуждающим его бесстыдством действует Зухра в постели, сколько способов удовлетворения мужчины она знает, какие у нее упругие груди и ягодицы, а язык способен выделывать такие штуки, о которых кирасир и от бывалых солдат никогда не слыхивал.

Чернозуб переводил взгляд с Аржановой на полковника и ждал их ответа. Но они оба молчали, делая вид, будто очень заняты биточками и салатом, изготовленным из свежих, оранжерейных помидор, сладкого перца и зеленого лука, у Мещерских всегда подаваемого ко второму блюду. Флора понимала, что казак Полтавской губернии и словом не обмолвился о главном. Она-то знала про развращенность женщин из мусульманских гаремов. Невольницы сами рассказывали ей об этом и в Очакове, и в Бахчисарае, и в Гезлеве. За высокими стенами и закрытыми дверями иногда творились совершенно невероятные вещи. К чему только ни принуждали воины Аллаха своих безответных наложниц! Фантазия восточных сладострастников не имела предела, а у их несчастных жертв не было никаких возможностей противостоять изощренному насилию.

Находя молчание слишком затянувшимся и даже неприличным, князь Мещерский обратился к супруге:

– Qu, est que t u pence de sette histoire? Il a besoin de notre aide? Ou non?

– Cette histoire me ne plait pas, – ответила она.

– Mais qu,est f faire?

– Donner conseil qualities a notre ami…[4]

В том, что поручик Екатеринославского кирасирского полка сейчас поведал им, и в том, что он утаил, виделось Флоре новое проявление кризиса, постигшего ее прославленную команду. Никогда прежде смелый и преданный делу богатырь Чернозуб в пристрастии к слабому полу замечен не был. Наоборот, он демонстрировал презрение к женщинам. В его глазах лишь одна прекрасная Анастасия Петровна, умевшая отлично стрелять, фехтовать, ездить верхом на бешеном своем жеребце Алмазе и ничего на свете не боявшаяся, возвышалась, подобно скале, над стадом, как он говорил, «безмозглых телок». И вот кирасир попался в сети к восточной телке. Впрочем, тому причиной мог быть и возраст. Буйная молодость миновала. Остапу Тарасовичу исполнилось тридцать восемь лет.

– Разве нельзя, добрый мой друг, – предложила ему Аржанова довольно-таки распространенный вариант у господ и крепостных, – тебе просто-напросто жить с этой самой Зухрой?

– А мои диты? – вдруг насупился Чернозуб. – Хиба ж це дило, шоб росли воны байстрюками, без роду-без племени? Шоб усякая вуличная шпана на их бы пальцамы указувала?.. Нет, я того не желаю!

Князь Мещерский решил вмешаться в беседу и, конечно, на стороне жены. Он строго разъяснил бывшему подчиненному:

– Не забывай, Остап, ты ведь – офицер Российской императорской армии. Ты должен испрашивать разрешение на брак у начальства. В рапорте необходимо указать имя невесты, ее происхождение, материальный достаток. Что ты напишешь там о турецкой невольнице?

– То-то и воно, ваш-выско-бродь, – грустно согласился поручик Чернозуб. – Потому зараз прийшов я до вас за советом. Бо чую, шо не даст свого дозволення командир гарнизонного севастопольского батальона подполковник Соколинский…

– Ну, сие не трудно, поручик, – сказала Аржанова. – На любого своенравного подполковника найдется полковник, а то и генерал.

– Мабуть, допомогните, ваш-выско-бродь? – с надеждой взглянул на нее Чернозуб и даже руку к груди прижал, поклонившись.

– Выход, конечно, есть.

– От це дуже добре, ваш-выско-бродь! – кирасир приободрился.

Аржанова взглянула на него испытующе: поймет ли он новую задачу, сможет ли ее исполнить? Все зависит от того, насколько послушна ему басурманка, а то ведь бывает и так, что полностью лишается соображения вроде бы зрелый, мужественный и разумный человек от этаких сексуальных экзерсисов с молоденькой стервой.

– Придется твоей Зухре креститься, то есть принять православие. – серьезно произнесла курская дворянка. – Иначе ничем ее дурную натуру не обратаешь. Потом буду просить за тебя самого капитана бригадирского ранга, Федора Федоровича Ушакова. Он-то человек добрый, ко многим сострадательный. Если, разумеется, не служить у него на корабле. Венчание – в городском храме во имя Святого Николая Угодника. Скажи ей о том, чужестранке…

– Та важко мени з нею объясняться, ваш-выско-бродь, – признался храбрый кирасир.

– А в постели как объясняешься? – не удержалась от колкости Анастасия.

Казак Полтавской губернии густо покраснел:

– Тамо ничого объяснять ей нэ трэба. Усе сама знае. Тильки повертайся з нею, да не зевай!..

Услыхав такой откровенный ответ, князь и княгиня Мещерские рассмеялись. Вторая часть обеда с компотом и яблочным пирогом прошла в непринужденной обстановке. Аржанова рассказала поручику Чернозубу, что прибыла новая инструкция из Санкт-Петербурга и согласно ей придется им снова путешествовать по побережью Крымского полуострова. Начинать Флора думает с западной стороны, с Гезлеве, ныне именуемом Евпаторией…


Аржанова очень любила крымскую степь, но только – весной, в апреле и мае, пока жаркое южное солнце не иссушит трáвы, бархатным ковром ее покрывающие. На этом зеленом бархатном ковре проступали дивные узоры: то поля лиловых фиалок, то всплески бело-желтых ромашек, то острова красных тюльпанов, то прогалины светло-лиловых крокусов.

На двух баркасах они сначала переправили лошадей, строевых и вьючных, через главный севастопольский рейд на Северную сторону. Потом оседлали, сели и поехали по степной грунтовой дороге на запад. Слева за рыжими невысокими холмами виднелось море, омывающее песчаные берега возле деревни Учкуевка. Справа расстилалась неоглядная широкая степь. Жаворонки, празднуя весну, пели где-то высоко в голубом небе, а степь цвела, жила, дышала благоуханным морским воздухом полуденного края. Аржанова вдохнула его всей грудью и захотела сама, как жаворонок, взлететь над бесконечным простором.

Между тем, одетая в офицерский мундир, подаренный ей Потемкиным-Таврическим, Флора ехала не впереди отряда, а во втором его ряду. Ее серый арабский жеребец Алмаз это сильно не любил и рвался вперед, отчего Анастасии приходилось крепче сжимать шенкеля и натягивать повод. Но правила безопасности на крымских дорогах они усвоили давно, проверили собственным печальным опытом и пока не собирались от них отступать. Таким образом, в колонне по два всадника в ряд первое место занимали поручик Чернозуб и сержант Прокофьев.

Команда в пятнадцать кирасир и драгун, числившихся при севастопольском гарнизоне, была сформирована быстро. Стоило лишь Аржановой предъявить подполковнику Соколинскому приказ, адресованный ему из Санкт-Петербурга. Весьма удивился подполковник занятиям очаровательной супруги князя Мещерского. Оказывается, по поручению Императорской Академии наук она изучала флору Крымского полуострова и обязывалась ежегодно представлять в столицу гербарии, собранные в разных районах Таврической области России. Гербарии эти имели столь необыкновенную ценность, что к охране оных и самой их собирательницы Военная коллегия предписывала Соколинскому привлекать не менее полувзвода кавалеристов в полном снаряжении и вооружении с запасом патронов на двадцать выстрелов.

Анастасии хотелось бы думать, что новое поручение императрицы позволит ей вновь собрать и привести в рабочее состояние свою знаменитую команду. Бездеятельность, которой предавались ее люди в течение трех месяцев, а также – большое количество золотых и серебряных монет, попавших к ним при разграблении крепости Очаков, по ее мнению, сослужило плохую службу тем, кто ранее государево дело умел поставить выше своих прихотей, или, по крайней мере, умело сочетал и то, и другое.

Первым откликнулся на ее зов поручик Чернозуб.

Успокоение снизошло на кирасира. Аржанова, как и обещала, сначала устроила крещение Зухры, при котором та получила имя Зои, святой мученицы, казненной за преданность вере Христовой во втором веке нашей эры, но именно 2 мая, когда надели серебряный крестик и на черкешенку. Затем последовало венчание. Хитрая девчонка без колебаний приняла оба обряда, так как уже находилась на третьем месяце беременности.

Борис Прокофьев, из однодворцев городка Вольска Саратовской губернии, обученный чтению, письму и счету, приглашение Флоры тоже счел за особую честь. Он ездил вместе с ней в Стамбул, проявил храбрость при штурме Очакова и по представлению княгини Мещерской получил чин сержанта и серебряную овальную медаль на голубой муаровой ленте, с памятной надписью. На очаковские деньги он купил двухкомнатный домик с огородом и садом на Корабельной стороне. После чего… посватался к Фатиме, невольнице, отданной Аржановой Потемкиным.

Дело в том, что курская дворянка заставляла турецких рабынь забыть об их прежнем, полуживотном существовании. Она велела им снимать безобразный хиджаб и черную чадру хотя бы во внутренних помещениях линейного корабля «Святой Владимир», сидеть за столом рядом с мужчинами из ее команды, что являлось, согласно законам шариата, ужаснейшим преступлением для женщины. Мусульманки плакали и отказывались. Тогда Аржанова пригрозила сечь их плетьми за непослушание. Ведь этих несчастных так обычно и наказывали в гаремах за самые незначительные проступки.

Кроме того, Флора не поленилась провести с ними несколько бесед на тюрко-татарском языке о том, что женщина есть такое же творение Всевышнего, как мужчина, только гораздо лучше его, ибо наделена способностью вынашивать и рожать детей, продолжая род человеческий на Земле. Невольницы буквально оцепенели от страха. По их представлениям, за подобное неслыханное богохульство кара Аллаха должна немедленно пасть на русскую госпожу. Но Аллах почему-то не вмешался, и эти разговоры продолжались, наполняя сердца бывших наложниц совершенно новыми чувствами.

Очаковский берег давно скрылся за водной гладью. Турция с ее зверскими обычаями и нравами исчезла, как фантом, привидевшийся человеку с больным воображением. Общие обеды делались все непринужденнее. Кирасиры галантно ухаживали за турчанками. По-видимому, тут сержант Прокофьев и обратил внимание на Фатиму, довольно миловидную, всегда приветливую.

Пример поручика Чернозуба вдохновил его на решительный шаг. Аржанова, высоко ценя морально-боевые качества Прокофьева и рассчитывая на дальнейшее сотрудничество с ним, согласилась, но при тех же условиях: сначала крещение, потом венчание. Фатима в тревоге спросила ее, как быть с калымом, он останется в ее семье или отойдет госпоже? Курская дворянка усмехнулась. Только мусульмане додумались покупать себе жен за деньги, как лошадей или верблюдов. Русские поступают совсем наоборот. Жена приносит свое приданое мужу, и таковое приданое она за турчанкой даст обязательно.

Теперь сержант ехал впереди и заботливо оглядывался на добрую госпожу. Сорок турецких золотых флори молодые потратили с толком. Во-первых, купили двух коров и два воза сена для них. Во-вторых, солому на крыше дома заменили красной черепицей. В-третьих, приобрели много нужной хозяйственной утвари. В-четвертых, двенадцать монет оставили для будущего младенца. В придачу ко всему Фатима, нареченная при крещении Фаиной, оказалась женой справной, работящей, безотказной в постели.

Из прежних знакомцев Анастасии, унтер-офицеров Екатеринославского кирасирского полка, прошедших с ней крымско-татарскую закалку, один Семен Ермилов не ездил в Стамбул и не сражался с турками у стен Очакова, о чем, кстати говоря, очень жалел. Зато сейчас именно он вел свою лошадь рысью рядом с курской дворянкой, чуть-чуть касаясь ее колена своим коленом. Сержант развлекал Анастасию Петровну куртуазным разговором о прекрасной погоде, способствующей их путешествию. Подобно Чернозубу и Прокофьеву, Ермилов имел рост около 190 сантиметров, мощную фигуру, обладал огромной физической силой и всеми навыками бойца спецподразделения.

Что скрывать, Аржанова питала склонность к этим русским богатырям, не раз выручавшим ее из беды. Как живой щит, прикрывали они ее от татарских стрел, османских сабель, от шальных пуль лесных разбойников на московской дороге. Потому, повернув голову к Ермилову, с ласковой улыбкой внимала она немудреным солдатским рассказам и в нужных местах восклицала: «Неужели?», «Ах, нет, такого не может быть!» или «Да-да, конечно!»

Согласно Уставу конного полка 1778 года «в замке», то есть позади курской дворянки, ехал меткий стрелок Николай с егерским штуцером, в походе всегда вынутым из чехла и заряженным. Его посадили на толстого, неповоротливого мерина по кличке Гнедко, самого спокойного и тихого во всем кирасирском табуне. Новоявленный капрал севастопольского гарнизона ездил верхом неважно и едва ли бы справился с управлением каким-нибудь бодрым, энергичным конем. Даже сейчас, при движении отряда неширокой рысью, Гнедко приходилось понукать, и Николай был занят этим, по сторонам не оглядывался.

Он с радостью покинул дом, где неделю назад его жена Арина родила мальчика, как две капли воды похожего на князя Мещерского. Младенца уже крестили и нарекли Алексеем. Большой, толстый, горластый, он кричал по ночам, требуя еды. Арина вставала к сыну. Николай видел, как пухлыми губками новорожденный жадно хватал сосок ее округлой груди, полной молока. Трогательный сюжет, излюбленный иконописцами, но ведь это был не его ребенок.

Между тем перед отъездом Флоры в Евпаторию супруг завел с ней разговор о том, как бы и ему поехать с ней в составе этого отряда. Он-де волнуется за нее и готов, как прежде, взять на себя заботы о безопасности.

– Но зачем, милый? – улыбнулась ему Аржанова. – Пятнадцати кавалеристов – вполне достаточно.

– Достаточно для чего? – не уступал полковник.

– Согласись, что времена изменились. На территории полуострова находится Крымский корпус генерала Каховского численностью до двадцати тысяч человек, в Севастополе на базе Черноморского флота еще – около восьми тысяч матросов и солдат. В самом Гезлеве, то есть в Евпатории, расположен пехотный батальон усиленного состава и батарея на двенадцать орудий.

– Тогда почему ты едешь туда?

– Хочу встретиться с кое-какими людьми.

– С татарами?

– С исламскими террористами, – уточнила Аржанова. – Далеко не все правоверные мусульмане поддерживают этих бандитов. Так что у меня всегда есть шанс…

– Следовательно, надежный защитник тебе не нужен?

– Помилуйте, ваше высокоблагородие! – с притворным удивлением произнесла курская дворянка. – Разве это подходящее занятие для заместителя управляющего конторой Севастопольского порта – скакать неведомо куда по степи день и ночь? Да ведь капитан первого ранга Доможиров тебя не отпустит. И будет совершенно прав!..

Никогда прежде не ездила Флора в Гезлеве-Евпаторию по западному, как бы дугой изогнутому побережью полуострова. Места же здесь были красивейшие. Оживляли их четыре достаточно большие, по крымским меркам, реки: Бельбек длиной 63 км, Кача – 68 км, Альма – 84 км и Булганак протяженностью 52 км. Все они впадали в Черное море, но начинали свой бег на северо-западных склонах главной горной гряды. Весной, при таянии снегов в горах, реки становились бурливыми и полноводными, однако долгим засушливым летом они быстро теряли живительную для этой земли влагу. Но долины их, особенно при впадении в Черное море, отличались богатым и разнообразным растительным миром.

Первый привал кавалеристы, жалея Аржанову, давно не ездившую верхом на дальние расстояния, сделали у реки Бельбек. Привязав Алмаза к высокому вечнозеленому дереву можжевельника, курская дворянка размяла в пальцах его душистый прошлогодний плод-шарик черно-фиолетового с сизым налетом цвета и спустилась к реке. Бельбек, разлившийся на своем каменистом нешироком русле, шумел, плескал светлой водой, а иногда нес на мелких волнах подарки из предгорных южных лесов: обломки веток, сосновые шишки, коричневую утлую листву, уцелевшую от прошлого лета.

Ополоснув лицо и руки, Анастасия на минуту залюбовалась пологой речной долиной, освещенной солнцем. Она уже бывала в Турции, на Мраморном море и в лесах, его окружающих. Удивительным было сходство здешней природы со средиземноморской. К колыбели европейской цивилизации – Средиземноморью – вышла Россия, присоединив к себе Крым. Драгоценное сие приобретение должны хранить и беречь, как зеницу ока, все последующие поколения россиян!

Второй привал, уже с ночевкой, путешественники сделали вблизи реки Булганак. Здесь у дороги располагалась деревня Кишине (совр. село Табачное – А. Б.), где жили вовсе не татары, а переселенцы из Молдавии. Политика правительства Екатерины Второй, направленная на изменение национального состава населения на полуострове, осуществлялась, хотя и более медленно, чем государыня того хотела. Молдаване, ненавидевшие своих давних поработителей – турок, поселились фактически на побережье, получив во владение обширные земельные и лесные угодья. Если будет нужно, то ружья, порох и свинец им быстро доставят из симферопольского арсенала. Пусть их нелюбовь к мусульманам в нужный момент претворится в жизнь и поможет русским создать еще один опорный пункт обороны.

Самый богатый человек на селе – это мельник, и на его подворье остановилась княгиня Мещерская. Только он о том не догадывался, так как переговоры с ним вел на российско-украинском наречии поручик Чернозуб. По рукам ударили скоро. За пять серебряных рублей офицеру – комната, унтер-офицерам – две, солдаты спят на сеновале, лошадям по гарнцу овса и сколько угодно сена, на ужин постояльцам – три кувшина вина, жареный гусь на шесть килограммов весом и котел мамалыги с лепешками из пшеницы.

На ужин в горницу, освещенную лучинами, унтер-офицеры пригласили хозяина. Аржанова в своем зеленом кафтане с красным воротником, лацканами и обшлагами сидела в углу под иконами и помалкивала. Она вертела в руках, чтоб не отличаться от Чернозуба, Прокофьева и Ермилова, глиняную короткую трубочку, но, естественно, не курила. Разговор пошел длинный, однако познавательный. Мельник повествовал путешественникам о событиях давно минувших – о Русско-турецкой войне в 1770 году в родных его степях, когда входил он в отряд арнаутов, или конных молдавских партизан, помогавших русским. Чернозуб, имевший за сражение при Кагуле серебряную медаль, подтвердил его рассказ. Молдаванин, узнав, что поручик – из тех самых новотроицких кирасир, которые порубили османов в их лагере, расчувствовался и принес в дар бутылку самогона двойной очистки, светлого, как слеза. Ветераны сдвинули глиняные чарки, выпили и пообещали друг другу задать жару бусурманам, коль сунутся они сюда, на Крымскую землю…

Уж совсем недалеко от Евпатории увидела Анастасия еще одну крымскую достопримечательность – очень большое, но неглубокое соляное озеро под названием Сасык. Озеро кормило жителей трех деревень, расположенных по его берегам: Биюк-Акташи, Айдар-Газы и Эски-Карагурт. Татары не пахали, не сеяли и не жали. Они выгораживали в водоеме участки, выпаривали оттуда воду, собирали поваренную соль и с выгодой ее продавали. За этой вкусной сасыкской солью в Гезлеве приходили купеческие суда из Турции, Франции, Италии.

Озеро от моря отделяла неширокая полоса земли, и грунтовая дорога на Евпаторию пролегала как раз по ней. Резвым аллюром преодолели ее кавалеристы. Мелкие камни из-под копыт лошадей падали в озеро, но не подняли на его поверхности даже брызг, так тяжела была от высокого содержания соли его серая, неподвижная вода.

За озером, видимые издалека, вставали белые стены крепости, возведенной здесь турками в XV столетии. Бастионы и башни, сложенные из бута и местного ракушечного камня-известняка, по всему периметру растянулись на три километра. Но грозный вид старинная османская твердыня имела лишь издали. Вблизи становились заметны разрушения на верхушках стен, трещины, змеившиеся между каменными плитами. Ров, прежде достигавший глубины трех метров и заполненный водой, теперь пересох, почти весь разрушился. Он зарос кустами кизила и шиповника, причудливо искривленными, покрытыми красной корой деревцами земляничника мелкоплодного – типичного крымского растения.

Тем не менее в крепости имелось пять ворот, запиравшихся на ночь. Первые – «Искеле-Капусу», или Ворота Пристани, выходили на море. Вторые – «Ат-Капусу», или Лошадиные ворота, находились на западной стороне стены и вели на Тарханкут, степной, пустынный край полуострова. Третьи – «Ак-Мулла-Капусу», или Ворота Белого Муллы, а также четвертые – «Одун-Базар-Капусу», или Ворота дровяного базара, прикрывали дороги на северо-восток: на Бахчисарай, Карасу-базар, Ак-Мечеть (то есть Симферополь), Перекоп.

Команда Аржановой подъехала к пятым воротам – «Топрак-Капусу», иначе – Земляным. Их украшала большая четырехугольная башня. На каменной ее вершине древние строители вырезали «гребешок» – символ данного фортификационного сооружения, и он отлично сохранился. Земляные ворота в высоту достигали пяти метров, в ширину – четырех. Свод их был полукруглым, внутри его поддерживали пять мощных арок. Длина проезда в воротах составляла примерно десять метров.

При необходимости они, конечно, могли стать дополнительным пунктом обороны. Только никто и никогда не штурмовал Гезлеве. Лишь однажды, в 1736 году, русские подошли к ней, наступая от Перекопа. Но ворота оказались открытыми. Трехтысячный турецкий гарнизон заблаговременно погрузился на корабли, стоявшие в гавани, и спокойно отплыл в Стамбул, оставив пришельцам с далекого Севера боевые трофеи – 21 медную пушку. Возможно, это являлось лучшим решением. Русские тогда не имели сил удержать завоеванное и вскоре ушли из Крыма, а турки вернулись и правили своей колонией еще почти пятьдесят лет.

Разумеется, не янычар в намотанной на голову цветной чалме, а русский солдат в черной фетровой шапке с козырьком и потертой зеленой куртке спросил у Чернозуба документ о проезде в крепость. Таковой имелся, снабженный печатью штаба Черноморского флота и кудрявой подписью Федора Федоровича Ушакова, в апреле сего года произведенного в контр-адмиралы. Створки Земляных ворот заскрипели, раздались в стороны, и команда кавалеристов, сдерживая лошадей, проскакала десять метров по утрамбованной земле в туннеле под надвратной башней.

За воротами Аржанова, знавшая Гезлеве как свои пять пальцев, приказала повернуть налево, в сторону моря и двигаться к старо-османской части города. Там располагалась соборная, или «пятничная», мечеть Джума-Джами, огромная, украшенная двумя минаретами, столь же внушительное здание турецкой бани возле нее, большой постоялый двор под названием «Сулу-хан» и текие (монастырь – А. Б.) дервишей, чей купол поднимался над городской застройкой примерно на пятнадцать метров.

Курская дворянка предполагала поселиться в «Сулу-хане», заведении, ей хорошо известном, солидном и достаточно дорогом. Его здание, возведенное в традициях средневековой мусульманской архитектуры, чем-то напоминало оборонительное сооружение. Толстые стены из камня без окон на первом этаже, крытая галерея вокруг обширного внутреннего двора, всего одни ворота из дубовых досок. На первом этаже находились склады и конюшни, на втором – жилые помещения с узкими, похожими на бойницы окнами.

Ворота «Сулу-хана» в этот предвечерний час были распахнуты настежь, и русский отряд, тесно сбившись, на коротком галопе влетел во двор, где и остановился. Солдаты спешились, взяли лошадей под уздцы, стали оглядываться. Судя по пустующим коновязям и конюшням, особого наплыва постояльцев здесь не наблюдалось. Человек в красной турецкой феске и суконном кафтане, подпоясанном шелковым кушаком, вышел во двор из дома, чтобы поговорить с вновь прибывшими. Сначала он держался важно, но когда увидел Аржанову, то обрадовался и воскликнул по-русски:

– Моя прекрасная госпожа! Какими судьбами вы здесь?

– Добрый день, Энвер! – ответила ему Анастасия. – А где твой отец, достопочтенный Шевкет-ага?

– Полгода назад он покинул наш мир и ныне, я в том уверен, пребывает в раю, – на лицо Энвера набежала тень. – Его должность управляющего «Сулу-ханом» досталась мне. Никто из моих старших братьев не пожелал вернуться в Гезлеве.

– Случай весьма печальный, – курская дворянка вздохнула. – Но что делать, все мы смертны, друг мой.

– Вижу, вы приехали сюда по делу, – управляющий, или по-турецки – назир, окинул быстрым взглядом команду кавалеристов.

– Как всегда, Энвер.

– После столь долгого отсутствия рад приветствовать у себя в гостях несравненную Анастасию-ханым и ее доблестных слуг! – он отвесил низкий восточный поклон, сперва приложив обе руки ко лбу, потом – к сердцу.

– Найдется ли в «Сулу-хане» место для усталых путников?

– Места сколько угодно, госпожа. Война сильно мешает коммерции. Купеческих судов из Стамбула и Синопа совсем мало. Все боятся новой севастопольской эскадры.

– Пусть боятся, Энвер! – Флора усмехнулась. – Для тебя же я привезла некоторую толику золотых монет.

– Да вознаградит Аллах вашу щедрость и доброту, госпожа! – Энвер, сообразительный малый, сразу догадался, о чем говорит Аржанова, но виду не подал. – Что будете заказывать на ужин?

– Обожаю турецкую кухню в натуральном ее исполнении. На первое – гювечь, на второе – берек с рыбой, на третье – пахлава, чай, фрукты. Не забудь про кувшины с бузой для солдат.

– Сколько кувшинов, Анастасия-ханым?

– Думаю, десяти хватит…

Энвер, младший сын первой жены назира Шевкет-аги, попал в поле зрения русской внешней разведки в 1778 году. До того времени шестнадцатилетний турок-мусульманин учился в медресе при текие дервишей и хотел посвятить свою жизнь служению Всевышнему. Но отец его не одобрил этих намерений. Он отправил сына в Ени-Кале, к своему двоюродному брату, который торговал лесом, и его партнерами являлись русские. Энвер, ведя документацию в конторе родственника, легко освоил язык неверных. Еще он стал посещать чайхану, где играли на деньги в кости, нарды, шашки и шахматы. Там он несколько раз проигрался до последнего акче. Выручил юношу из беды приказчик греческого коммерсанта Микаса Попандопулоса, тогдашнего резидента нашей разведки в Крымском ханстве. Сумма, указанная в трех долговых расписках, очень огорчила бы Шевкет-агу, если бы он узнал о ней. Однако эта тайна осталась ему неизвестной. Расписки передали в распоряжение Аржановой при первой ее командировке на полуостров. Сначала она использовала Энвера, так сказать, «втемную», предложив ему быть при ней переводчиком, а затем – и учителем тюрко-татарского языка.

Плененный красотой русской госпожи, молодой мусульманин с восторгом согласился. При второй поездке Флоры на полуостров в 1782 году сын назира, к тому времени ставший дервишем, снова увязался за Аржановой и был с ней при обороне горной крепости Чуфут-Кале от наемников-чеченцев, присланных бунтовщиком Бахадыр-Гиреем. Теперь курская дворянка напомнила ему о давнем долге и открыто предложила стать конфидентом, то есть осведомителем секретной канцелярии Ее Величества в Крыму, благо положение странствующего дервиша способствовало сбору информации. Энвер сразу дал согласие, ибо боялся гнева отца, безгранично доверял Анастасии-ханым и знал, что русские всегда платят хорошо.

Таким образом три его долговые расписки нашли свое место среди документов Флоры и остались непогашенными. Вознаграждение турок получал каждый раз сообразно своим донесениям. Особенно денежными были для него годы 1782-й и 1783-й, когда на полуострове возник мятеж против законного правителя – светлейшего хана Шахин-Гирея, и когда тот отказался от трона в пользу Екатерины Второй. В 1787 году Аржанова также пользовалась его услугами при подготовке визита императрицы на полуостров.

Затем наступила пауза, о которой Энвер очень сожалел. Бросив бродяжничать с дервишами, он по просьбе Шевкет-аги, уже сильно болевшего, вернулся в Гезлеве и стал помогать родителю в «Сулу-хане». Прекрасную русскую госпожу турок видел около года назад. Он лишь изредка получал от нее записки на арабском языке с пожеланием успеха в делах и обещанием скорой встречи. И вот эта встреча произошла.

Энвер сам наблюдал за приготовлением блюд, заказанных Анастасией-ханым. Он распорядился использовать только свежайшие, наилучшие продукты из кладовой постоялого двора. Правда, в чайхане для дорогих гостей накрыли ужин по-турецки, то есть на низких столиках, за которыми следовало сидеть на кожаных подушках. Но ложки, вилки и ножи – предметы европейского обихода – в «Сулу-хане» уже появились. Назир Энвер-ага пожелал русским хорошего аппетита и удалился. Он знал, что Аржанова будет ужинать вместе с кирасирами и ей не надо мешать. Его время наступит позже. Он должен подготовиться к беседе.

Однако долго обдумывать свое новое донесение ему не пришлось. Энвер был в курсе всего, ныне происходящего в Джума-Джами и вокруг нее, потому как постоялый двор считался вакуфом этой мечети, то есть ее недвижимым владением, вечным и неотчуждаемым. Доходы от работы «Сулу-хана» поступали в распоряжение настоятеля храма и тратились им на различные нужды. Например, на ремонт здания, на поддержку неимущих прихожан, на религиозные праздники.

После присоединения Крымского ханства к России под названием Таврическая область османская разведка обратила особое внимание на соборные мечети, расположенные в приморских городах полуострова. Туда могли свободно приходить купеческие суда из разных стран. Так стараниями турок некоторые мусульманские храмы превратились в центры подпольной, подрывной работы против российской администрации. Первый раз имама Джума-Джами, спрятавшего группу лазутчиков из Стамбула, ящики с порохом и оружием, разоблачили – не без помощи Энвера, конечно, – летом 1784 года. Исламских террористов заковали в кандалы и по этапу отправили в Сибирь, священнослужителя вместе с семьей выслали на родину, в Турцию.

Вместо этого провалившегося шпиона султан нашел для Гезлеве-Евпатории другого, более опытного и хитрого.

Хаджи-Джафар-эфенди получил отличное богословское образование в Стамбуле, совершил хадж в Мекку и потому носил на черно-каракулевой крымской шапке белую чалму из муслина. Весь Коран он знал наизусть и легко цитировал по памяти священные тексты, что производило на верующих неизгладимое впечатление. До осени 1787 года новый имам Джума-Джами жил тихо, как агнец небесный. Он старался наладить дружеские отношения с властями Евпатории и ничем не вызывать подозрений. Энверу даже стало неинтересно наблюдать за ним. Ни одного опрометчивого шага, ни одного двусмысленного слова на еженедельной пятничной проповеди в мечети.

Но война, объявленная Османской империей нашему государству, все изменила. У Джума-Джами начали постоянно крутиться местные фанатики-татары, мечтавшие о возвращении турок в Крым. Конфидент секретной канцелярии Ее Величества с псевдонимом Дервиш знал, о чем они говорят, собираясь после вечерней молитвы в доме Хаджи-Джафар-эфенди: о высадке многотысячного османского десанта на западном берегу полуострова, о прибытии сюда нового крымского хана, назначенного султаном, – Бахт-Гирея…

В девятом часу вечера назир «Сулу-хана» постучал в дверь комнаты, занимаемой курской дворянкой. Она сидела на низком диванчике – «сете» около горящего мангала и собиралась пить зеленый чай. Слуга назира вошел следом за ним, поставил на шестигранный столик «къона» поднос с восточными сладостями и двумя чашками кофе по-турецки и удалился.

– Рассказывай о новостях, Энвер, – сказала княгиня Мещерская.

– Одна новость у меня хорошая, – молодой турок улыбнулся. – Недавно я смог заплатить калым за Мариам, среднюю дочь Ильяса, владельца столярной мастерской. Ей – тринадцать лет, она стройна, как тополь…

– Значит, ты вкушаешь радости плотской любви?

– Каждую ночь, а иногда – и днем.

– Поздравляю! – Аржанова поднесла к губам металлическую чашечку с горячим кофе.

– Но другие новости, госпожа, гораздо хуже. Имам Хаджи-Джафар-эфенди почти сформировал отряд из сорока человек, готовых взяться за оружие и здесь помогать высадке турецкого десанта. Они ждут скорой доставки пороха и вооружения из Стамбула.

– Неужели крымские воины Аллаха позабыли о традиционных луках и стрелах и наконец-то научились заряжать кремнево-ударные мушкеты? – удивилась Флора.

– В данный момент ружей у них нет. Но если получат, то, наверное, научатся. Уж очень они злые и отчаянные.

– Ты узнал, когда прибудет корабль?

– Пока нет. Дело в том, что у имама есть сторонники в порту, владельцы четырех двухмачтовых рыбачьих фелюг. Они могут уходить от берега на пять-шесть миль и встречать парусники из Турции в открытом море. Незаметную перегрузку там осуществить легко.

– Плохо, Энвер, – покачала головой Анастасия. – Для поиска врагов командирам крейсерских судов севастопольской эскадры нужны более точные сведения.

– Я составил донесение, госпожа, – назир «Сулу-хана» опустил руку за пазуху своего суконного кафтана и извлек бумажный свиток. – Имена владельцев фелюг в нем указаны. Может быть, командир гарнизонного батальона в Гезлеве просто их арестует и тогда…

Однако Дервиш не договорил. Стекло в окне со звоном раскололось на куски, в комнату влетела и воткнулась в пол длинная стрела, посредине обернутая полоской холста, для надежности прихваченного сапожной дратвой. Энвер опустился на колени, подполз к стреле, выдернул ее из пола и размотал неровно отрезанный холст. На нем черными чернилами была выведена кириллицей татарская фраза: «Кызъ Шайтан-нынъ! Иолджу олмак бунданъ!»

– Дочь Сатаны! Убирайся вон отсюда! – вслух перевела Аржанова.

– Это все он, – пробормотал молодой турок, не поднимаясь с колен. – Хаджи-Джафар-эфенди.

Тут дверь с шумом распахнулась. На пороге вырос могучий поручик Чернозуб с большим армейским пистолетом в руке. Сначала он бросил тревожный взгляд на курскую дворянку и с облегчением перевел дух, а потом наклонился к Энверу и взял у него стрелу.

– Мы услышали звон стекла и сразу догадались, – на чистом русском языке произнес казак Полтавской губернии. – Из своего окна мы увидели человека, убегающего по улице. Темнота скрыла его.

– Совсем они тут обнаглели, – задумчиво сказала Флора и развернула донесение евпаторийского осведомителя секретной канцелярии Ее Величества, чтобы немедленно его прочитать.

Энвер, смелостью в бою никогда не отличавшийся, на коленях же добрался до диванчика, который стоял далеко от окна, сел на него и большим красным платком вытер пот, льющийся со лба. Он надеялся, что с улицы разглядеть людей на втором этаже дома и в слабо освещенной комнате никому не удалось бы. Стреляли просто по окну. Но террорист, конечно, знал о проживающей в этом номере русской путешественнице.

Такие сведения мог ему передать лишь человек, работающий в «Сулу-хане». Следовательно, под подозрение попадали два конюха, повар и его помощник – мальчишка-поваренок, конторщик и три прислужника, накрывающие столы в чайхане и убирающие в комнатах за постояльцами. Можно предположить, что имам Джума-Джами при постоянных и дружески-деловых отношениях с Энвером не очень-то ему доверяет и потому держит в «Сулу-хане» своего лазутчика. Подобный вывод огорчал Дервиша больше всего и заставлял беспокоиться о будущем.

– Хорошее донесение, подробное и основательное, – нарушила молчание курская дворянка, отложив в сторону бумагу. – В связи с военными действиями против османов ставки по вознаграждению конфидентов у нас возросли. Ты, Энвер, получишь за него десять золотых червонцев. Плюс к ним – четыре рубля серебром за разбитое окно и те неприятные чувства, которые ты испытал при сем внезапном приключении…

На следующий день с утра пораньше поручик Екатеринославского кирасирского полка Остап Чернозуб отправился в штаб-квартиру гарнизонного батальона и встретился там с его командиром – подполковником Шаболдиным. Он передал подполковнику стрелу, но без полоски холста с татарской надписью и свой рапорт, в коем описывал случившееся в «Сулу-хане» и требовал разбирательства по существу дела. Это не вызвало у командира батальона никакого энтузиазма. Он сказал кирасиру, что татары здесь пошаливают давно, а коль стрела никого не задела, то и причин нет начинать следствие.

Гораздо больше Шаболдина заинтересовало прибытие в крепость, его командованию вверенную, княгини Мещерской, супруги заместителя управляющего конторой Севастопольского порта. Он что-то уже слышал об этой женщине, хотя и занял свою должность относительно недавно, полгода назад, будучи с повышением в чине переведен из Копорского пехотного полка. Чернозубу пришлось довольно долго отвечать на вопросы любознательного штаб-офицера. Сошлись на том, что завтра подполковник нанесет визит знатной даме в ее апартаментах на постоялом дворе между десятью и одиннадцатью часами утра.

Тем временем сама Аржанова беседовала с Абдулла-беем из рода Ширин, при хане Шахин-Гирее бывшем каймакамом, то есть управляющим округом Гезлеве, и его младшей сестрой Рабие. Беседа протекала в саду городской усадьбы татарского вельможи, под журчание фонтана, в тени огромного тисового дерева, на хорассанском ковре, расстеленном на невысоком квадратном топчане под ним. Абдулла-бей по традиции угощал дорогую гостью кофе, сладкими коржиками «къурабие», засахаренными фруктами.

Восточный этикет позволял ему при этом полулежать на подушках, курить кальян, с умилением наблюдать за детьми от четырех его жен, играющими неподалеку в прятки. Рабие, чья красота с возрастом не увядала, а только делалась более пышной и яркой, с обожанием смотрела на русскую подругу. Ведь они давно не видались.

Аржанова приехала к Абдулла-бею с просьбой о сотрудничестве. Он по-прежнему принадлежал к так называемой «русской партии», имевшей среди крымско-татарской знати немало сторонников. В 1783 году крымчанин вместе со старшим братом Мехметом оказал русским большие услуги, обеспечив спокойное и бескровное отречение от престола последнего крымского правителя – светлейшего хана Шахин-Гирея. Награда за таковое деяние была щедрой. Род Ширинов существенно увеличил свои земельные владения на востоке полуострова. Да и в округе Гезлеве Абдулла-бею передали поместья двух мурз, по глупости и упрямству сбежавших в Турцию.

Курская дворянка рассказывала бывшему каймакаму о штурме османской крепости Очаков, о молодом султане Селиме, пожелавшем снова оккупировать Крым, о татарском недоумке Бахт-Гирее, согласившемся занять странную должность хана, у которого нет ханства. Абдулла-бей только улыбался. Рядом с ним на подушке лежал переплетенный в желтую сафьяновую кожу томик стихов Гийаса ад-Дина Умара ибн Ибрахима ал-Хайама. Этот знаменитый персидский поэт, философ, математик и астроном жил в XI столетии в провинции Хорассан.

Абдулла-бей выучил персидский язык, равно как и французский, в медресе для детей султанских придворных в Стамбуле, затем путешествовал по Европе, участвовал в Первой русско-турецкой войне и летом 1770 года наблюдал разгром османской армии при реке Кагул. Крымско-татарский отряд спасся, вовремя бежав с поля битвы в крепость Ак-керман. С тех пор блестящий представитель старинного и богатого рода Ширин разуверился в мощи повелителя всех правоверных. Он поставил на пришельцев с далекого Севера и не прогадал. Но успех в жестокой игре не изменил его характера, довольно-таки флегматичного.

Ныне, перечитывая произведения Умара ибн Ибрахима ал-Хайама, крымчанин нашел в них подтверждение своим мыслям. Он решил переводить рубаи, или четверостишия на тюрко-татарский язык, дабы донести до соплеменников, еще не успокоившихся после недавних событий, великую мудрость древнего философа. В ответ на суровые речи русской путешественницы Абдулла-бей тоже процитировал стихотворение из книги, переплетенной в желтый сафьян:

«Мы из глины, – сказали мне губы кувшина, –

Но в нас билась кровь цветом ярче рубина…

Твой черед впереди. Участь смертных едина.

Все, что живо сейчас, завтра – пепел и глина!»


Аржанова сильно сомневалась в том, что завтра станет пеплом и глиной. Это как-то не входило в ее планы и абсолютно противоречило намерениям правительства императрицы Екатерины Второй. Подобных превращений россияне ожидали только от своих лютых врагов, а сами хотели жить долго, бурно, богато и счастливо, торжествуя победы, радуясь новым свершениям.

Однако намек татарского вельможи Анастасия поняла. Прибегнув к причудливому восточному красноречию, Абдулла-бей, человек умный, известный и влиятельный, отказывался снова помогать ей, вмешиваться в русско-турецкие распри. Не спеша покуривая кальян в саду, где в конце апреля распустились бело-розовые цветы на абрикосовых деревьях, где пели птицы, где фонтан вел неумолчный рассказ о чем-то прекрасном, но – увы! – непонятном, он вроде бы советовал Флоре забыть о таком фантоме, как долг службы, и взглянуть на окружающее иначе.

Рабие, подав вторую чашку кофе княгине Мещерской, встретилась с ней взглядом и в испуге опустила глаза. Русская путешественница сердилась. Если же Аржанова приходила в ярость, то никакого задушевного разговора у них обычно не получалось. А младшая сестра Абдулла-бея хотела побыть с подругой подольше и приглашала ее в турецкую баню, ведь сегодня среда – женский день в этом роскошном помывочном заведении.

Молчание становилось угнетающим.

Татарский вельможа, хитро щуря глаза, наблюдал за гостьей. Понемногу она справилась со своими чувствами. Никогда нельзя откровенничать с этими собаками-мусульманами. Сколько ни плати им золота, они останутся прежними – людьми иного, варварского кочевнического мира, чуждого христианским ценностям. Быть готовым к любой неожиданности есть удел всех, кому государыня поручила дружить с ними во имя единства великой Империи.

Горячий черный кофе, наполнявший чашку до краев, показался Аржановой на вкус горше, чем полынь. Но курская дворянка медленно выпила его, поставила чашку на столик и, улыбнувшись Рабие, спросила, сейчас она хочет ехать в баню или попозже. Младшая сестра Абдулла-бея радостно хлопнула в ладоши:

– Шу-саатъ, джаным!

– Пек яхши[5].

Турецкая баня, или «хамам», располагалась в Гезлеве-Евпатории совсем недалеко от соборной мечети Джума-Джами и, пожалуй, не уступала ей по красоте архитектурных форм и добротности. Девять куполов с круглыми окнами на самом верху, толстые и высокие стены, сложенные из бута и местного оолитового известняка, нарядная арка у главного входа. Внутри имелся просторный предбанник с мраморными полками и полом, за ним так называемый аподиторий – квадратное помещение с фонтаном – и далее – девять отсеков-комнат и небольших залов, где клубился плотный желтоватый пар, из кранов текла холодная и горячая вода, и на теплом мраморном подиуме, облитом мыльным раствором, сидели и лежали обнаженные мусульманки.

Хамам – единственное публичное место для восточной женщины, куда она могла выйти из своей тюрьмы-гарема, избавившись от жесткого и бесконечного контроля и угнетения. Оттого турчанки и татарки проводили в бане по нескольку часов. Сначала они принимали водные процедуры, потом переходили в аподиторий и, отдыхая от парной, располагались там на мраморных скамьях, пили кофе и шербет, курили кальян, болтали и смеялись. Собственная и чужая нагота нисколько их не смущала. Наоборот, с особой чувственностью, присущей южным народам, они наслаждались ею, оценивающе разглядывали друг друга и со знанием дела обсуждали женские прелести, иногда вспоминая и о некоторых деталях мужской красоты.

Когда Аржанова осенью 1780 года впервые попала в евпаторийскую баню, то была ошеломлена подобными откровенными нравами. Здесь Рабие увидела русскую путешественницу и сама познакомилась с ней. Крымская красавица сходу предложила Анастасии свою любовь. Однако никаких инструкций на сей счет Флора от начальства не получала. Кто такая Рабие, она тоже не знала и вежливо отклонила необычное предложение. Лишь позже выяснилось, что старший брат юной татарки – каймакам округа Гезлеве, и он давно ищет надежный контакт с русскими.

Естественно, разработку нежданно появившегося сторонника поручили Флоре. Она понравилась татарскому вельможе. Вероятно, рекомендации его любимой сестры тут сыграли роль. Их сотрудничество оказалось плодотворным и вполне успешным, кардинально повлиявшим на политическую ситуацию в Крымском ханстве. От него выиграли все: и Абдулла-бей, и курская дворянка. Между погонями, засадами, перестрелками, а также переговорами с кичливой крымско-татарской знатью кое-что перепало и страстной Рабие…

За прошедшие девять лет ничего не изменилось в великолепной бане возле мечети Джума-Джами. Котлы все также нагревали воду, и она по свинцовым трубам поступала к кранам. Поверхность мраморного подиума оставалась гладкой и теплой. В отдельном кабинете по-прежнему трудилась отличная массажистка Эмине, а в небольшом бассейне, куда вела дверь из кабинета, плескалась чистейшая вода, достигавшая температуры человеческого тела. За бассейн брали особую плату, и младшая сестра любителя персидской поэзии уже за него заплатила. Совместное купание сулило много возможностей для тайных, сокровенных прикосновений.

Аржанова окунулась два раза, целомудренно поцеловала подругу в щеку, потом завернулась в простыню и ушла в аподиторий. После сегодняшего разговора с Абдулла-беем никакие обязанности службы не давлели над ней.

Конечно, кто-то из женщин, связанных с исламским террористическим подпольем, увидел здесь русскую «Кызъ Шайтан-нынъ». Разносчица шербета наливала из кувшина сладкий охлажденный напиток в фарфоровую пиалу, которую Анастасия держала в руках, отвечая сестре бывшего каймакама, усевшейся рядом с обиженным видом. Но никто не осмелится убивать гостей могущественного Абдулла-бея в городе, некогда ему подвластном…

Разговор с княгиней Мещерской получился вовсе не таким, как ожидал подполковник Шаболдин. Он прибыл на рандеву точно в назначенное время, вручил прекрасной даме букет белых роз, поцеловал протянутую руку и принялся осыпать собеседницу комплиментами в том старинном великосветском духе, когда сам служил сержантом в лейб-гвардии Семеновском полку в Санкт-Петербурге. Анастасия молча подала командиру гарнизонного батальона сложенный вдвое лист гербовой бумаги с водяными знаками, красной государственной печатью и подписью царицы «Екатерина» – простой, без завитушек и росчерков, легко читаемой.

Несколько удивленный, Шаболдин раскрыл лист и увидел, что это – рескрипт государыни, в коем предписывалось всем должностным лицам Российской империи оказывать всемерную помощь подательнице сего документа и выполнять ее просьбы незамедлительно. Теперь он вспомнил, где встречал княгиню – на царском приеме в Бахчисарайском дворце в мае 1787 года. Командир Крымского корпуса генерал-поручик Каховский сказал штаб-офицерам пехотных полков Копорского и Вятского, присутствовавшим на приеме, буквально два слова об этой красавице.

Таким образом, от куртуазной беседы ему пришлось отказаться. С милой улыбкой Анастасия Петровна предложила подполковнику чашечку кофе в утешение и вместе с ним села за столик, где стояла ваза с бисквитами, сахарница и молочник. Шаболдин добавил в чашку молока и сахара, откусил изрядный кусок от пирожного и приготовился слушать. Аржанова начала читать ему выдержки из донесения евпаторийского конфидента секретной канцелярии Ее Величества, подписывавшегося псевдонимом «Дервиш».

Кое-что о кипучей деятельности имама Хаджа-Джафар-эфенди командир гарнизонного батальона знал, но относил это к особенностям существования мусульманской общины, или «джамаата». Вмешиваться в исламскую религиозную жизнь приказа у него не было, наоборот – был приказ сохранять дружественный нейтралитет.

Аржанова между тем достала из походного баула небольшую книжку в коричневом кожаном переплете с вытесненными на обложке золотыми арабскими буквами и пояснила подполковнику:

– Так выглядит Коран, их священная книга.

Шаболдин удивился:

– Вы всегда возите ее с собой?

– Приходится. Иногда помогает при общении с мусульманами в крымской степи. Но надеюсь, нашим потомкам здесь понадобится только Библия, – она привычно листала страницы, водя пальцем по строчкам справа налево, как ведется арабское письмо. – В Коране есть немало текстов, прямо призывающих ненавидеть иноверцев и бороться с ними. Ну вот, например, сура четвертая «Женщины», аят 86-й: «Сражайся же на пути Аллаха!»; – аят 143-й: «Не берите неверных друзьями… Разве вы хотите дать Аллаху ясный довод против вас?»; – аят 150-й: «И уготовили Мы неверным унизительное наказание». Далее, сура пятая «Трапеза», аят 56-й: «О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями… А если кто из вас берет их себе в друзья, тот и сам из них. Поистине, Аллах не ведет людей неправедных!»

Открыв книгу на данной странице, Анастасия передала ее Шаболдину. Он взглянул на закорючки, точки, палочки, тире, волнистые линии, из которых состояла арабская каллиграфия, с интересом. Но узнаваемыми для европейца оставались лишь цифры.

– Чертова грамота, – усмехнулся подполковник.

– Нет, изучить ее можно, – ответила княгиня.

– И какой вывод?

– Очень простой. Переход «джамаата» от мирных молитв в мечети к поголовному истреблению неверных происходит слишком быстро и порой совершенно необъяснимо для нас. К этому надо быть готовым…

Потом они обсудили ближайшую задачу. Четыре фелюги, принадлежавшие местным рыбакам-татарам Инаету, Исляму, Максуду и Джанибеку, следовало вывести из строя на летние месяцы, пока османская эскадра с десантом на борту и оружием для повстанцев имеет шанс выйти в море и легко добраться до крымских берегов. Можно как бы случайно, по ошибке открыть по ним стрельбу из орудий крепостной батареи при возвращении в порт с уловом. Можно ночью на стоянке у причала пропилить в лодках дно. Можно применить репрессии к самим рыбакам, объявив их выход в море, скажем, по вечерам незаконным…

После встреч с Энвером, Абдулла-беем, Рабие и подполковником Шаболдиным курская дворянка намеревалась поехать дальше на северо-запад полуострова, в селение Курулу-Кыпчак, местожительство карачи (князя, крупного землевладельца – А. Б.) Адиль-бея из старинного рода Кыпчак. Он тоже поддерживал русских в 1782 и 1783 год, а в 1787-м, во время путешествия императрицы в Крым, продал Потемкину двести упряжных лошадей и более тысячи верховых. Кроме того, крымчанин командовал тремя сотнями своих воинов в конном татарском полку, сопровождавшем Екатерину Алексеевну от Перекопа до Бахчисарая, и в награду получил из рук царицы бриллиантовый перстень с ее вензелем.

Карачи Адиль-бей, в отличие от бывшего каймаками, иностранными языками не владел, в философии, литературе и истории не разбирался, читал и писал с трудом. Зато считал он виртуозно. Потому весьма прибыльно вел дела, торгуя с российскими купцами знаменитой крымской пшеницей, поваренной солью, кожей и опять-таки лошадьми, табуны которых в его обширных владениях не поддавались счету. Аржанову он давно знал и обычно принимал радушно.

Однако, расстелив на полу своей комнаты в «Сулу-хане» большую, метр на полметра, карту полуострова, Аржанова задумалась. Степные ковыльные равнины, сплошь закрашенные на карте желтым карандашом, тянулись от Евпатории на север, к перешейку, соединявшему Крым с европейским континентом. Черные квадратики, обозначавшие поселения, и красные нити грунтовых дорог, попадались здесь редко. Рек не было вообще. Лишь коротконогие и густогривые лошадки Адиль-бея могли чувствовать себя хорошо на этих обезвоженных пространствах. А турецкому десанту нечего делать в пустыне с выжженной травой, где летом жара достигает примерно тридцати пяти градусов.

Следовательно, и визит в Курулу-Кыпчак вовсе необязателен. Тем более что карачи привык к щедрым подаркам. Особенно он любил русские драгоценные меха – шкурки горностая и соболя. Теперь же Флора их не получила. В секретной канцелярии Ее Величества решили: хватит баловать крымских беев и мурз! Присягу на верность самодержице Всероссийской они подписали и ныне являются такими же ее подданными, как и прочие племена и народы, огромную Империю населяющие.

Как бы то ни было, но Курулу-Кыпчак и его владелец Адиль-бей со своими родственниками-степняками находился на отшибе в бывшем Крымском ханстве и большого влияния на жизнь крымско-татарского государства давно не оказывал. Подлинные творцы его внешней и внутренней политики, естественно, жили в столице, и одним из них являлся Али-Мехмет-мурза из рода Яшлав. Престарелый мурахас, или член ханского совета – Дивана – при Шахин-Гирее исполнял обязанности министра иностранных дел и твердо выступал за сближение с Россией.

Он трижды посещал Санкт-Петербург, встречался с Екатериной Второй и произвел на нее наилучшее впечатление. «С такими умными и дальновидными людьми мы будем вести переговоры!» – сказала великая царица.

Весной 1782 года турки организовали на полуострове антиправительственный мятеж. Прежде всего они хотели уничтожить представителей «русской партии» среди крымско-татарской знати. Государыня приказала своей разведке защитить их. Аржанова вывезла Али-Мехмет-мурзу и его многочисленное семейство в крепость Чуфут-Кале по соседству с Бахчисараем. Атаки мятежников на горную цитадель успехом не увенчались, разведывательно-диверсионная группа Флоры их отбила. Так Анастасия спасла не только жизнь Али-Мехмет-мурзы, четырех его жен, девяти наложниц и самого младшего его сына, Бекира, но и имущество татарского вельможи (в бейлик рода Яшлав входила и Чуфут-Кале) от разграбления наемниками турок чеченцами.

Неужели мурахас забыл об этом?

По карте курская дворянка измерила расстояние от Евпатории до Бахчисарая. Пожалуй, двух дней им хватит, чтоб его преодолеть. Анастасия проложила маршрут от Земляных ворот крепости мимо соляного озера Сасык и городка Саки, мимо деревень Камышлы, Контуган, Дорт-куль, Отели-Эли (совр. населенные пункты Ивановка, Тепловка, Раздолье и Кочергино – А. Б.). Далее начинались земли рода Яшлав, и Анастасия пребывала в уверенности, что там ее кавалерийский отряд встретят подобающим образом, по всем правилам восточного гостеприимства.

Перед отъездом Аржанова, одетая в пехотный офицерский мундир, вечером прошлась по берегу моря. Ее сопровождали Чернозуб, Прокофьев и Ермилов. Они осматривали окрестности и рассуждали о том, насколько удобны эти места для высадки вражеского десанта и обороны от него.

Их ботфорты увязали в желтовато-сером песке. Справа поднималась южная стена крепости, самая длинная и самая прямая во всем фортификационном сооружении. Слева расстилалась водная гладь, освещенная закатным солнцем. Море тихо накатывало на пологий берег одну за другой мелкие волны. Над ними кружились чайки, иногда испуская пронзительные крики.

Впереди уже показалась башня над «Искеле-Капусу», или Воротами Пристани. Метров за двадцать до них кромка воды подходила к стене совсем близко и потому здесь располагался Балык-базар, или Рыбный базар. Рыбаки пригоняли сюда ялики и лодки после утреннего и вечернего лова. Они продавали свою добычу, разложив ее на парусиновых полотнищах, расстеленных на песке. Рыба еще шевелила хвостом и плавниками, открывала рот, иногда пыталась подпрыгнуть и вернуться в родную стихию. Чаще всего тут попадалась кефаль, султанка, скумбрия, ставрида. Но встречались и крупные породы. Например, осетры, ценившиеся гораздо выше черноморской мелочи.

Когда Флора с кирасирами приблизилась к Балык-базару, рыбаки почти закончили торговлю. Ни кефали, ни ставриды, ни скумбрии не осталось. Лишь огромный, иссиня-черный и как бы бархатный осетр длиной более полутора метров, обложенный мокрыми зелеными водорослями, лежал на песке. Ряд белых отметин-выступов на хребте и на боках, вытянутая голова с хищным носом, четыре белых усика под пастью и мощный хвост треугольной формы делали его подлинным властелином водных глубин. Черные бахромчатые жабры рыбы судорожно поднимались и опускались. Осетр был еще жив и спокойно смотрел на скучный земной мир зеленоватым круглым глазом.

– Эй, где хозяин? – по-татарски крикнула Анастасия, склонившись над великолепным представителем морской фауны и любуясь его видом.

Из двухмачтовой фелюги, чей острый нос врезался в песок недалеко от осетра, появился коренастый человек лет сорока, в черно-каракулевой круглой крымской шапочке. Он окинул русских пристальным взглядом:

– Я – хозяин. Чего желают господа?

– Сколько стоит твоя рыба?

– Недорого. Пять рублей серебром.

От такой наглости Чернозуб машинально схватился за эфес шпаги, ибо столь невероятных цен на Балык-базаре не существовало. Однако Аржанова, усмехнувшись, остановила поручика и продолжила разговор с продавцом:

– В каком месте ты поймал осетра?

– У мыса Лукулл, господин офицер.

– Довольно далеко от Гезлеве, – покачала головой Флора.

– Да. Но только там они и водятся.

– Твое судно легко преодолевает большие расстояния. Вижу, ты – умелый и храбрый мореход. Как тебя зовут?

– Инает-ага, – приосанился он.

– А, значит, это ты пообещал Хаджи-Джафар-эфенди встретить турецкое судно в открытом море через неделю?

– Не понимаю, о чем вы говорите, господин офицер, – лицо татарина сделалось злым и напряженным, черные глазки забегали.

– Не бойся, я шучу. Просто я покупаю у тебя осетра, – Аржанова вытащила из внутреннего кармана зеленого кафтана кошелек и отсчитала монеты. – Но наши русские шутки имеют обыкновение сбываться в жизни. Не так ли, достопочтенный Инает-ага?

Зажав в кулаке деньги, рыбак некоторое время смотрел на нее в растерянности, потом окликнул помощника. Тот пришел с багром.

– Рыбу надо оглушить. Пока жива, она может сильно ударить хвостом кого-нибудь из вас. Да хранит вас Аллах, конечно! – подобострастно поклонился покупателям Инает-ага.

– Нет, – ответила ему княгиня Мещерская. – Ты ничего не сделаешь осетру. Мы выпустим его на волю. Он слишком красив, чтобы стать пищей. Пусть живет. Если не будешь валять дурака, ты еще встретишься с ним у мыса Лукулл.

Повинуясь приказу, рыбак и его помощник подняли осетра и на куске парусины оттащили в воду. Уходя в сине-зеленую ее толщу, морской красавец на прощание действительно мощным ударом хвоста взметнул целый фонтан. Соленые брызги окропили лица всех участников сцены у Ворот Пристани. Курская дворянка, улыбаясь, пошла дальше. Но татарину было не до улыбок.

Скорость движения кавалерии в походе определена инструкцией, помогающей сохранять силы лошадей. Начинать следует шагом и так двигаться не менее двадцати минут. Затем можно десять минут пройти рысью, после нее – пять минут коротким галопом, после него – полчаса шагом, дабы дыхание животных восстановилось.

Ровная дорога без поворотов, спусков и подъемов весьма способствовала правильному чередованию этих аллюров, за чем внимательно наблюдал поручик Чернозуб. Он как командир отряда вместе с сержантом Прокофьевым ехал впереди, задавая ритм остальным всадникам. Отлично выезженные лошади шли в колонне по две, на строго определенном расстоянии – полкорпуса – одна за другой. Серый арабский жеребец Алмаз, на котором ехала Аржанова, сперва пытался нарушать строй, но, укрощенный властной рукой хозяйки, вскоре покорился четкой организации крымского похода. Благодаря этому Анастасия могла, придерживая повод и упираясь ногами в стремена, спокойно смотреть по сторонам. Весеннюю разнотравную степь она сравнивала с чудесной книгой природы, сейчас раскрытой на двух ярких страницах. Над ней возвышался голубой хрустальный купол небосвода, где высоко-высоко парили и звонко пели жаворонки.

С некоторых пор Флора стала ценить минуты подобного умиротворения. Оно приходило к Анастасии в расцветающем весной севастопольском саду, у моря на закате дня, в степи, широко раскинувшейся от края до края горизонта. Курская дворянка вдруг почувствовала, что в ее жизни, мало напоминающей райскую идиллию, должно появиться место для уединенных размышлений. Наверное, сказывался возраст. Этой осенью ей исполнялось тридцать четыре года, но никто не давал их княгине Мещерской. Максимум – около тридцати.

Молясь в церкви, Аржанова всегда благодарила Господа Бога нашего Иисуса Христа и своих предков за этот бесценный дар – красоту, энергию, моложавость. Однако давно предпочитала не рубить с плеча, как десять лет назад, а, сосредоточившись, представлять себе ход событий, искать истинные их причины и следствия, определять роль, которую могли бы в них играть разные знакомые и не очень знакомые ей люди.

Впрочем, сегодня в двух километрах от деревни Камышлы умственные построения Флоры дали досадную осечку.

Дорога по большей части оставалась пустынной. Вероятно, поэтому они не обратили внимания на две крытые татарские повозки, или арбы, с привязанными к ним верховыми лошадьми и пятью всадниками, их сопровождавшими. Обоз появился за поворотом, когда кавалерийский отряд начал спускаться в низину. Медленно, поднимая тяжелыми колесами белую крымскую пыль, обоз тащился русским навстречу. Он занимал значительную часть дорожного полотна. Невольно Чернозубу пришлось взять вправо, выйти на обочину, уступая путь повозкам.

Обоз почти поравнялся с отрядом, и тут раздался первый выстрел, затем второй и третий. Огонь вели из прорезанных в первой крытой арбе отверстий. Могучего вороного жеребца по кличке Гром, на котором сидел Чернозуб, исламские террористы уложили сразу. Анастасия, резко склонившись вниз, за шею Алмаза, избежала второй пули. Третья же попала ее боевому товарищу в левую лопатку. «Араб» с диким ржанием сначала встал на дыбы, а потом рухнул, придавив телом хозяйку к земле.

Теперь она была на виду и совершенно неподвижна.

Поручик Чернозуб еще только-только поднимался на ноги, оглушенный и обрызганный кровью из размозженной головы своего коня. Остальные лошади от внезапного грохота выстрелов шарахнулись в степь. Кавалеристы с трудом остановили их там, пытаясь повернуть обратно. Потому без всяких помех, даже демонстративно, татарин в зеленой чалме шахида встал в арбе во весь рост и навел ружье на Аржанову. Однако нажать на спуск ему не удалось.

Как же едко шутили в походе кирасиры над ленивым неповоротливым Гнедко и его неумелым всадником Николаем! Зато сейчас толстый гнедой мерин в степь не бросился. Он лишь пятился по дороге назад, мотая вислоухой головой. Молодой слуга княгини Мещерской сдернул с плеч егерский штуцер и произвел выстрел навскидку, ибо времени на тщательное прицеливание через «диоптр» он уже не имел.

Николай попал шахиду в живот. Рослая фигура воина Аллаха будто переломилась пополам, длинное ружье выпало из рук, а сам он повалился на дно арбы. Это послужило сигналом для остальных. Они вскочили на привязанных к повозкам оседланных лошадей и, нещадно нахлестывая их ногайками, поскакали в сторону деревни Камышлы.

Чернозуб, добравшись наконец-то до пистолетов, спрятанных в двух кожаных кобурах при седле, выстрелил татарам вслед. Начали стрелять по ним и другие кавалеристы, вернувшиеся к дороге. Все пули, как говорится, «ушли за молоком». Прокофьев и Ермилов, взяв с собой шестерых солдат, пустились в погоню. Но, конечно, догнать восточных наездников не смогли. Те словно растворились в желтом степном мареве.

Жаворонки пели по-прежнему звонко. Их песня, состоявшая из чередования коротких и длинных звуков с посвистом, лилась над неподвижным, ровным, бесконечным пространством. Аржанова подняла глаза к небу и возблагодарила Всевышнего за удачу. Пусть вороной жеребец Гром лежал бездыханным, а ее верный Алмаз пытался подняться, но это у него не получалось. Ее правая нога, придавленная к земле при падении лошади, болела сильно, но едва ли тут пострадала кость. Все остальные бойцы отряда были живы, здоровы и взволнованно обменивались впечатлениями от недавней схватки.

Исламские террористы бросили на дороге обе арбы и своего тяжело раненого товарища. Прихрамывая и опираясь на руку сержанта Прокофьева, Флора доковыляла до первой повозки: шахид в залитом кровью кафтане лежал там, прижав руки к животу. Рана его была смертельной и доставляла мусульманину страшные мучения.

– Как тебя зовут? – спросила Анастасия.

– Имран-мурза из рода Мансур.

– Где ты научился стрелять из ружья?

– В Стамбуле.

– Тебе много заплатили?

– Деньги тут ни при чем, – глаза раненого сверкнули. – Убивать вас, кяфиров, велит Аллах, Всемилостивейший и Всемогущий. Джихад скоро победит. Вы все станете нашими рабами!

Аржанова вздохнула:

– На самом деле у тебя мало времени, Имран-мурза. Ответь-ка мне лучше, когда турецкий корабль прибыл в Крым, и где ты высадился на берег?

– В Алуште. Больше я ничего не скажу, – гримаса боли исказила лицо татарина.

– Как хочешь, правоверный. Есть какие-нибудь просьбы?

– Дай воды. Жар сжигает мои внутренности.

– Воды? Да сколько угодно, – она протянула ему свою походную флягу. – Но в рай к гуриям-девственницам ты уже не попадешь. Ведь ты не исполнил поручения имама Хаджа-Джафар-эфенди и меня не застрелил.

– Дочь Сатаны! Ты приговорена, и тебя убьют другие!

– Молчи, безумец. Этого не случится!

С такими словами Анастасия отошла от арбы. Имран-мурза из крымско-татарского рода Мансур, старинного, знатного, но обедневшего и всегда выступавшего против русских, жадно припал к горлышку фляги. Он быстро осушил ее до дна. Пить при ранении в живот нельзя категорически, и конец шахида стремительно приближался. Кровотечение усилилось, боли – тоже. Татарин молился и просил проклятых кяфиров прикончить его.

Кирасиры не обращали на вопли раненого никакого внимания. Они окружили меткого стрелка Николая, пожимали ему руку, хлопали по плечу, громко восхищались его подвигом. Доля похвал досталась и ленивцу Гнедко, стоявшему рядом. Ему скормили целых две пшеничных лепешки «пита», обильно намазав их медом. Мерину угощение понравилось и, требуя добавки, он толкал головой молодого слугу княгини Мещерской.

Тем временем Флора, поручик Чернозуб, сержанты Прокофьев и Ермилов устроили военный совет. Само по себе нападение их не испугало. Бойцы разведывательно-диверсионнной группы, действовавшей в Крыму с 1780 года, попадали и в более жесткие переделки. Хотя власть на полуострове тогда вроде бы принадлежала русскому союзнику – светлейшему хану Шахин-Гирею, турецкая разведка «Мухабарат» в мусульманском и средневековом по своему устройству государстве чувствовала себя как дома, проводила операции нагло и уверенно.

Разложив карту прямо на дороге, они обсуждали варианты дальнейших действий. Целью их поездки являлась встреча с бывшим мурахасом – Али-Мехмет-мурзой, проживающим в Бахчисарае. Переговоры с ним должна вести Аржанова. Но дорога впереди еще длинна, и было сомнительно, выдержит ли этот путь Анастасия. После падения вместе с Алмазом правая нога у нее начала опухать так сильно, что пришлось разрезать ботфорт от щиколотки до колена и приложить к икроножной мышце спиртовый компресс.

– Та ни як же ж це неможно, ваш-выско-бродь! – говорил Чернозуб, в тревоге глядя на Аржанову. – Трусись воны в блин, цьи бусурманы! Треба нам дуже швыдко вертаться у Севастополь.

– Наверное, ты прав, – отвечала ему курская дворянка, трогая рукой лоб: у нее поднималась температура.

– Возьмем трофейную арбу, – предложил Прокофьев. – Вы поедете в ней, устроившись на одеялах.

– А мой Алмаз?

– Разрешите доложить, ваше сиятельство, – сержант вытянулся по стойке «смирно». – Пуля раздробила жеребцу лопатку… Если выживет, он все равно будет хромать. Это – уже не строевая лошадь. Оставим его здесь. Орлы-стервятники и черные грифы расклюют труп.

– Что?! – Флора в бешенстве подняла глаза на Прокофьева. – Ты чего городишь, сержант?.. Бросить Алмаза на съедение хищным птицам?!

Потупившись, кирасиры замолчали. Они знали, как привязана к своей лошади княгиня Мещерская, как «араб» спас хозяйку при османской засаде у деревни Джамчи, как уносил ее от преследования мятежников в этой же северо-западной степи. Но есть предел любви к животному, особенно – в армейской кавалерии. Как бы ни одушевляли его люди, настроенные романтически, животное все-таки – не высшее творение Господа Бога, наделенное сознанием, памятью и даром членораздельной речи.

Аржанова, стараясь не показывать своей боли, выпрямилась. В руке она сжимала хлыст, купленный в прошлом году во Франции, стране, где знают толк в дрессировке лошадей. Кирасиры вполне допускали, что Анастасия Петровна, здорово рассердившись, может сейчас отстегать их этим хлыстом. Служивые готовились безропотно принять командирскую выходку, настаивая при том на своем рациональном предложении.

Однако на глазах курской дворянки показались слезы. Они струились по ее прекрасному, но совершенно неподвижному лицу, спускаясь на суконный отложной воротник офицерского кафтана. Доселе небывалое и невиданное зрелище – чтоб госпожа Аржанова когда-нибудь плакала при них! – поразило доблестных воинов в самое сердце. Не сговариваясь, суровые мужики грохнулись перед ней на колени и смиренно вопросили, что предполагает ее сиятельство сделать с Алмазом, и могут ли они помочь ей.

Анастасия, владевшая медицинскими навыками примерно в объеме военно-фельдшерской школы, объяснила кирасирам свой план. Сперва надо извлечь из раны пулю и мелкие костные осколки, обработать ее спиртом и зашить, затем наложить повязку, зафиксировав неподвижно левую лопатку и ногу несчастного скакуна. После чего следует поместить Алмаза в татарскую повозку и в ней доставить в Севастополь. «Араб», даже хромой, будет жить у нее на конюшне как заслуженный ветеран боевых действий с противниками Российской империи. Она станет рассказывать дочери и сыну о его подвигах. Не исключено, что Алмаз еще даст потомство, столь же отличное по экстерьеру, неутомимое в скачке, преданное одному хозяину. Пусть его род продлится на радость потомкам князей Мещерских!

4

– Что ты думаешь об этой истории? Он нуждается в нашей помощи? Или нет?

– Эта история мне не нравится.

– Но что делать?

– Дать ценный совет нашему другу… (фр.)

5

– Сейчас, душа моя!

– Очень хорошо…(тюрк. – татар.)

Звенья разорванной цепи

Подняться наверх