Читать книгу Золотые цикады сбрасывают кожу - Анатолий Стрикунов - Страница 4

Из дневника А. Ланской, 16 апреля

Оглавление

Сижу и ничего не делаю, лежу и ничего не делаю. Стою и ничего не делаю. И за это платят нормальные деньги. Что за чудесная работа, удивитесь вы, и будете неправы. Отчасти. Почему отчасти? Это только со стороны кажется легко – сидеть и лежать. А если лежать четыре академических часа? И все на одном боку?

При всей кажущейся простоте работа натурщицы не сахар. Но меня устраивает. Во-первых, можно молчать. Сколько угодно. Во-вторых, можно молчать. И в-третьих, можно молчать. И ни о чем не думать. Или думать. Кому как нравится. Потом идти по улице, не спеша. Или спешить, если торопишься.

Сегодня эта работа кажется подарком судьбы, обнаженка делает Тебя недосягаемой для уродов. Впрочем, не только для них. Ты – никто. Ничто. И есть несколько часов, чтобы восстановиться. Жуткий вечер и бессонная ночь кого угодно доконают.

Ничто сидит на тумбе и размышляет. Звучит глупо, но дело обстоит именно так. «О чем размышляете?» – равнодушно из вежливости спросите вы, Татьяна Дмитриевна. Раньше, в школе мы вели дневники и читали их подружкам. Я – Тане.

Девичьи посиделки на кухне, настежь распахнутые голубые глаза Танюхи. Огромные. Одноклассница владела редким даром – сопереживать.

Сейчас Т.Д. скучает в Бельгии, а я – «девушка с кувшином». Сижу в полу-лотосе, рядом стоит медный кувшин. Чуть дальше расположился толстый дяденька-ветеран. Какой войны он не сообщает, но аппетит у коллеги отменный, ежедневно пожирает девять пятислойных бутербродов. Три с ветчиной, три с колбасой, три с икрой, о чем громогласно информирует присутствующих.

В этой группе мы работаем обнаженку. В двух других (позирую на трех курсах) у меня портрет и фигура. Кроме дяденьки ветерана в аудитории есть еще экстрасенс, хиппи и программист.

Подиум, на котором девушка с кувшином олицетворяет Восток, прямоугольный, он стоит на четырех полутораметровых фанерных кубах. Я соответственно возвышаюсь над студентами, бредущими по тернистой тропе искусства. И постепенно начинаю угорать от истеричного хохота. Разумеется, сохраняя невозмутимый вид.

В самом деле, смешно: сидит голая тетка, глядит на молоденьких мальчиков и девушек и размышляет о Л… В младших классах никогда не писали это слово полностью.

Нет, мысли о бурном романе, огнедышащих поцелуях и прочих атрибутах романтической драмы не посещают девушку с кувшином. Разве на миг, мелькнут рыбкой, выскочившей из воды, чтобы, коснувшись волос исчезнуть в ночном море.

И ненавидим мы, и любим мы случайно,

Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,

И царствует в душе какой-то холод тайный,

когда огонь кипит в крови.


В душе – холод, а в крови – огонь. Вот так.

Еще неделю назад я репетировала главную роль. Но в подземном переходе продавщица цветов с музыкальным именем Элина простодушно сообщила размер месячного заработка. Почувствовала себя аквалангистом на глубине, у которого барракуда внезапно вырвала дыхательную трубку. По закону Мэрфи (если неприятность может произойти, она произойдет) в этот момент директор театра дефилирует мимо. Рядом очередная секретарша, Мила. Кстати, действительно миленькая. У него хобби – менять секретарш. И ламбрекены в кабинете. Раз в квартал.

Увлеченно рассматриваю кактусы. Репетиция еще не окончена, формально могут обвинить в прогуле. Периферийным зрением фиксирую телодвижения руководства.

Выбрав 19 черных роз, официальный секс-символ театра (реально – женоненавистник) галантно подает их Миле. Девица приходит в восторг и на выбритой щеке Кима Михайловича появляется коралловый оттиск женских губок.

Продолжаю внимательно изучать длину кактусовых колючек, лелея надежду остаться незамеченной. Наивная.

– Почему вы не на рабочем месте?

– А на фиг такое рабочее место нормальной актрисе?

У Кима меняется форма черепа (выражение лица у него не меняется никогда):

– Как расценивать ваши слова?

– Реплика персонажа из «Красной книги».

Прощай театр.

Лгать себе занятие бессмысленное, причина разрыва с театром не в деньгах.

Звонок. Студенты оживились. Староста, рыжий мордоворот объявляет перерыв.

Так в чем причина? Макс? Роковой бой-френд?

Пришла пора расставить точки над «и»? Неслучайно Ты сидишь на этом чертовом фанерном параллелепипеде? Неокрашенном.

Бывают мгновения, когда вдруг ощущаешь не случайность, значимость происходящего. Это может быть взгляд или жест, или излишне небрежное прощание. Или пренебрежительный поклон. Ты недоуменно пытаешься сообразить, что стало основанием для подчеркнуто холодного невнимания, но только спустя годы приходит ответ. И ситуация предстает в совершенно ином свете.

Первая встреча с Ним. Осенний дождливый день, небольшая булочная. "Кофейники" – особый народец. Рефлексирующий. Наблюдать за ним наслаждение. Если кто-то из постоянных посетителей исчезает, значит – роман. Как вариант – свадьба. Сколько романтических приключений, жгучих взглядов, коварных интриг вмещает в себя невзрачная булочная на углу пятиэтажки?!

Итак, сцена № 1. Принцесса жует черствый эклер, запивая маленькими глотками горячего кофе. Женский голос за спиной:

– Сандра?

Оборачиваюсь, едва не выронив от радости чашку:

– Карина?! А-а-а! – кричу, – попалась! Где ты?! Как?.. В первый момент я даже не заметила, что бывшая одноклассница не одна. Карина спохватилась и представила спутника. Высокий, элегантно одетый молодой человек, стоящий рядом с ней, оказывается муж. Насмешливый, холодный взгляд, длинные светлые волосы, небрежно спадающие на плечи, манера держаться – копия молодой ОТул.

– Максим, – наклоняет он голову, и волосы падают на лицо. Небрежным движением руки поправляет прическу.

Произношу свое имя и выслушиваю рассказ подружки о свадебном путешествии в Непал.

Разрекламировав обряды аборигенов, одноклассница плавно переходит к актуальной проблеме поиска статуэтки орла. Молодожены торопятся на день рождения друга Макса, а именинник коллекционирует хищных птиц…

Обмениваемся телефонами, и я вновь отмечаю картинный жест руки, поправляющей шевелюру. Остался в памяти и взгляд Макса, равнодушный и одновременно оценивающий, будто сделали рентгеновский снимок.

Звонок. Фантастически неприятный у него звук.

К подиуму, дожевывая шницель, приближается староста:

– Вечерком поработаешь дополнительно? Есть замечательная идея – плакат, посвященный жертвам репрессий.

– Sorry.

Понятливый. Марширует к своему планшету.

Золотые цикады сбрасывают кожу

Подняться наверх