Читать книгу Записки из арабской тюрьмы - Дмитрий Правдин - Страница 9

Глава 9

Оглавление

Капрану Тамилу меня из рук в руки передал дежурный офицер. Тамил подобострастно выслушал его наставления. Мол, это иностранец и ни один волос не должен упасть с его головы, а не то забудь об амнистии.

Капран и сам хорошо понимал, что я не простой зэк. Такого еще не было, чтоб дежурный офицер лично приводил в камеру заключенных. Обычно их приводили дневальные из числа зэков, постоянно дежуривших у входа в жилой сектор. В их обязанности входило разводить вновь прибывших по камерам, приглашать тех, к кому пришли родственники на свидания, разносить продуктовые передачи. А также они были ходячими источниками информации и негласными почтальонами – передавали записки из камеры в камеру.

«Младшой» похлопал меня по плечу и пошел по своим делам, а я остался один на один с арабскими уголовниками. Ноги отказывались идти, было ощущение, что из них вынули кости и мышцы, а взамен набили ватой. Страх пронзил меня до мозга костей и стал накапливаться в остальных клетках организма.

Пахан Тамил с нескрываемым интересом рассматривал меня:

– Русский? – довольно сносно спросил он.

– Да! – ответил я. – А ты знаешь русский язык?

– Немного. У меня мать полька, а отец араб, сейчас живет в Италии. Еще был в Украине. – Тамил показал рукой на второй ярус кровати, стоящей напротив телевизора. – Иди, садись туда.

Ноги не слушались, не хотели идти и сгибаться в суставах – страх парализовал их. Собрав всю свою волю в кулак, я с трудом доковылял до кровати. Сильные руки помогли мне взобраться, Тамил сел рядом.

– Я тут шеф, – громко произнес он. – Можешь называть меня Тони или Тамил. А тебя как зовут?

– Евгений.

– Еф-фхе? Ефехен? – попытался произнести мое имя Тони-Тамил, но не смог.

– Ев-ге-ний. – по слогам произнес я.

Капран промучился минут пять, но имя мое оказалось ему не по зубам.

– Ладно, будем звать тебя Руси или Иван, – подытожил пахан. – Хорошо?

– А Руси это русский? – поинтересовался я.

– Да, по-арабски русский – «руси».

– Возьми! Это тебе. – Тамил протянул целую пачку сигарет «Марс» и коробок спичек.

Я хоть и не страдал табачной зависимостью, однако, дабы не обидеть хозяина, взял подарок. Одну сигарету закурил сам, другую предложил новому «другу».

Со всех сторон ко мне потянулись грязные руки с давно нестриженными грязными ногтями:

– Атынь духан! (Дай закурить!)

Пахан так грозно посмотрел на просивших, что мне стало не по себе.

– Барра!!! (Пошли вон!!!) – крикнул он им, а повернувшись ко мне, добавил: – Не надо им давать, это тебе.

Я в знак согласия кивнул головой.

Начав искать глазами пепельницу, я вдруг заметил, что все стряхивают пепел прямо на пол и туда же посылают окурки. Чтоб не выглядеть белой вороной в лице новых «друзей», присоединил свой бычок к уже валявшимся их собратьям на полу.

В тюрьме разрешалось курить только сигареты двух сортов – «Марс» и «Кристалл». И тот и другой «чудо» местной табачной промышленности.

«Марс» упакован в красную с белым картонную пачку по 20 сигарет с желтым фильтром и имел две разновидности – легкие и простые. Стоили 1,5 динара (порядка 30 рублей по курсу 2008 года). При курении были похожи на «Приму» с фильтром. «Кристалл» был в мягкой бумажной пачке белого цвета с синими буквами на арабском и французском. Емкость пачки – 20 сигарет с белым фильтром. При курении с закрытыми глазами догадаться, что это табачное изделие, было невозможно. Сено, чай – все что угодно, но отнюдь не табак! Хотя стоила одна пачка динар (приблизительно 20 рублей по курсу 2008 года), что для тюремного бытия довольно дорого. Одним словом, такое г…о!

И «Кристалл», и «Марс» можно было купить только в местном тюремном магазине. И только на местные тюремные «деньги». В качестве последних использовались квадратные кусочки цветной бумаги с отпечатанным типографским способом номиналом и оттиснутой красными чернилами круглой гербовой печатью. Имели хождение квадратики в 10, 20, 50, 100, 500 миллимов и 1 динар, и все были разного цвета. Причем цвета менялись каждый квартал, и неизрасходованные «деньги» надлежало обменять на новые в течение двух дней по истечении срока. В противном случае к оплате не принимались.

Запас денежных средств пополнялся по-разному. У одних при водворении в тюрьму были с собой деньги, их изымали, а взамен давали «фантики». Ко вторым приходили родственники и пополняли их лицевой счет. Третьи работали в тюрьме и получали грошовую зарплату. Но больше 25 динаров в одни руки за один раз не давали в целях профилактики грабежей и воровства.

Для того чтоб получить «фантики», необходимо написать заявление на имя кассира и на следующий день выдавали запрашиваемую сумму. Кто не умел писать, обращались к Тамилу, за один динар он охотно «помогал».

Во время ареста у меня оставалось 3 динара, 560 миллимов. При водворении в тюрьму мне выдали расписку, что от меня получено 3560, но чего не указали. Миллимов? Динаров? Долларов? Непонятно.

«Друг» Тамил, помимо арабского и французского, прекрасно владел итальянским и польским, но вот русским неважно. Видно, что когда-то говорил по-русски, но, как он признавался, за семь лет тюрьмы многое подзабыл. Потому зачастую мешал русские слова с польскими и итальянскими.

Общение нам давалось тяжело, где на пальцах, где путем рисования на бумаге, но мало-мальски друг друга понимали. Привожу уже «обработанную» в ходе мытарств информацию.

В первую очередь стали выпытывать, за что я попал сюда. Во время нашего разговора десятки пар глаз с нескрываемым интересом изучали меня. Словарный запас капрана был весьма ограничен, поэтому из всего моего рассказа он сделал вывод, что упекли меня в тюрягу за убийство жены. О чем он и поведал остальным сокамерникам. Я хоть и пытался его разубедить в неправильном истолковании моих слов, но не хватило словарного запаса. Теперь все в камере считали, что я – убийца, многие стали смотреть на меня с уважением, а некоторые и с откровенным страхом. Убийц во всех тюрьмах мира уважают и побаиваются.

Тони-Тамил попросил показать расписки, выданные в камере хранения. Я не мог отказать «другу», тем более что и самому было интересно узнать, что там написано. Оказалось, что в опись имущества не вписали и 1/3 имевшихся в наличии вещей. Не были также вписаны и золотые изделия, оставшиеся от Наташи.

То золото, что в момент смерти было на ней, цифровой фотоаппарат и наличные деньги, находились якобы в полиции, в сейфе. Следователь заверил, что вернут, когда освободят, хотя никакой расписки не оставили и никакого акта изъятия не составляли.

Как потом оказалось, все те вещи, включая золото, не были внесены в протокол осмотра, а после и вовсе бесследно исчезли. Канули и те, что якобы хранились в полицейском участке. Я понимаю, что у Наташи было много дорогих, добротных вещей, но за каким они стырили ее кредитные карточки, пластиковую карточку банка «Санкт-Петербург», карточки для скидок магазинов «Дикси» и «Пятерочка»? Заводит в тупик и пропажа моего читательского билета в публичную библиотеку Санкт-Петербурга? Ну он-то им зачем? Там же моя фотография! Неужто собрались посетить Публичку на халяву?

Прочитав в описи о двух дорогих телефонах, капран уважительно посмотрел на меня. Но когда он прочитал, что мною сдано на хранение 3560 денежных средств, то вообще пришел в неописуемый восторг и заявил, что я его самый близкий друг на Земле.

Этот дурик решил, что я владею 3560 евро, и ему даже не пришла мысль в голову, что это может быть 3560 миллимов (порядка двух евро по курсу 2008 года). Все-таки давала о себе знать длительная тюремная изоляция.

Настроение новоиспеченного «друга» было превосходным, он излучал саму добродетель. Позже я узнал, что этот тип решил наложить свою гнусную лапу на мои деньги, а так как добровольно я их не отдам да к тому же еще являюсь подданным другой державы, он решил записаться ко мне в «хое», так в Тунисе называют друзей.

Новоиспеченный друг выключил телевизор, встал в полный рост и заявил во всеуслышание, что отныне я его друг, и кто вздумает меня обидеть, будет иметь дело с ним.

– А зачем ты телевизор выключил. – спросил я.

– А я тут бос, – выпятив могучую грудь, пробасил новоявленный «дружбан». – Захочу – вообще никто смотреть не будет!

Тут подошло время очередной серии арабского «мыла», который Тамил любил смотреть. Взглянув на часы, показывавшие полшестого, время начала сериала, пахан включил «ящик» и вперился в экран.

Часы в камере – не роскошь, а предмет первой необходимости. Среди заключенных были правоверные мусульмане, которым необходимо пять раз в день молиться. В газетах, которые распространялись по тюрьме, на каждый день давалось точное время начала молитвы. И чтоб намаз совершался без опозданий, требовалось знание точного времени.

А надо сказать, что в тюрьме были запрещены любые колющие и режущие предметы. Отсутствовали металлические ножи, ложки и вилки, имелись только полиэтиленовые одноразовые. Тарелки и кружки из пластика. Продуктовые передачи приносили в пластиковых коробках, как правило из-под мороженого, в пластиковых опять же корзинах. Запрещены зеркала, бритвы, ножницы, на окнах отсутствуют стекла, а вот часы разрешили. Года три назад был бунт, поднятый ваххабитами, требовавшими предоставить им часы. Просьбу выполнили. Хотя в часах тоже есть стекло, администрации пришлось закрыть на это глаза. Все равно, по статистике, чаще всего вскрывают вены с целью суицида и режут недругов именно бритвами и длинными отращенными ногтями.

Видел я, правда, как одному пытались перерезать горло пластиковым ножом, но, естественно, ничего не получилось. Но напугать – напугали! Зэк, если захочет вскрыть вены или кого-то порезать, всегда найдет, чем это сделать. Почти у каждого на мизинце был ноготь в 1,5–2 см в длину, которым можно было и в носу, и зубах ковырять, а при желании пустить в ход как оружие.

До своей поездки в Африку я думал, что все фильмы делятся на три категории – хорошие, плохие и индийские. Сейчас я добавлю, что после индийских следует ставить арабские, в частности египетские.

До того момента, пока я не понимал арабского языка, я к этим фильмам относился равнодушно. Но по мере пополнения своего словарного запаса арабскими словами, я стал присматриваться и к арабским фильмам.

Зрелище не для слабонервных! Шестидесятилетние толстые тетки, смуглые от природы, густо намазывали кожу лица белилами и на этом фоне рисовали при помощи косметики новое лицо. Причем кожа и руки оставались смуглыми и сморщенными от времени. Они много говорили, как сказали бы в России, «трещали», пели и пытались трясти своими жирными телесами, исполняя подобие танца живота. Все это было сдобрено бабаханьем по многочисленным барабанам и мерзким звуком зокры – музмаром. Сюжет, как правило, был незатейлив, сценаристы не утруждали себя изысками. Все ставки делались на игру актеров, которая, мягко говоря, оставляла желать лучшего.

В каждой сцене безобразно кривили рожи, что, по замыслу режиссера, обозначало гамму чувств и переживаний, отражающихся на лицах героев. А по мне, это выглядело, по меньшей мере, кривлянием и клоунадой. Даже старые комедии с окунанием лица в торт и паданьем на ровном месте казались шедеврами на фоне данных, пардон, фильмов.

Причем арабские киноленты в большинстве и не были комедиями, некоторые как раз именовались трагедиями. Но как увидишь на экране размалеванную тетку, решающую вопросы жизни и смерти с плюгавым лысым мужичонкой, ежеминутно шевелящим своими усами и сдвигающим брови к переносице, то хочется откровенно ржать, а не сострадать. Ибо играют они юных влюбленных. Коим злые силы не дают быть вместе. А у самих актеров уже правнуки в пятом классе учатся, и этот факт никакой грим не скроет.

Удивительно, но у этих «фильмов» масса поклонников, хотя в разговоре многие соглашаются, что на свободе подобную чепуху не смотрели бы. Но годы, проведенные в неволе, дают о себе знать, чувства к прекрасному атрофируются, сказывается длительное пребывание в мужском коллективе, поэтому любая женщина, увиденная на экране, кажется воплощением красоты и желания. И ничего, что она страшная и старая, главное – она ЖЕНЩИНА! Так что подобные «шедевры» в местах лишения свободы всегда идут на ура.

В тюрьме дополнительно налажена трансляция видеофильмов по кабельному телевидению. По вечерам показывают либо египетские, либо американские фильмы. Первые идут на египетском диалекте арабского языка, а вторые дублированы на французском, который большинство сидельцев не понимают. Но все равно смотрят, так как показывают вожделенную западную жизнь, у которых она ассоциируется со свободой. Просто сидят и тупо смотрят, не понимая слов.

В принципе все голливудские стрелялки настолько стары, что многие видели их еще на воле. Очень часто крутили «Рембо». Выбор фильмов невелик, тем более что их повторяли с завидной периодичностью, через месяц-другой, и многие знали их содержание наизусть.

Телевизионных каналов в тюрьме всего четыре: 7-й канал – правительственный, 21-й – проправительственный, «Ганнибал» числится как коммерческий, но, по сути, правительственный, есть еще итальянский канал – «Районо». Остальные «глушатся», непонятно только, отчего позволяют смотреть «Районо», ведь там в избытке показывают обнаженных итальянских красавиц, что негативно сказывается на психике заключенного.

Очень многие после просмотра бегают в туалет онанировать. Как шутят сами зэки, «Йохнук сардук». В переводе на русский – «Душить петуха». Вот они своего «петуха» в туалете и «душат».

Надо сказать, что туалет в камере отличается от толчка в КПЗ. Это отгороженный двухметровой стеной угол, размерами 1,5 на 1 метр, имеет входную дверь, но без засова. Унитаз близнец кэпэзэшного – вровень с полом, сбоку кран и литровая пластиковая кружка для гигиены. Прежде чем зайти в туалет, необходимо постучаться и узнать, нет ли там кого. Считается западло не постучаться в дверь и зайти, когда там занято.

Кроме своего прямого назначения, туалет используют и как душ. Набирают в тазик воды и, поливая ковшиком, моются. Таз и ковшик передают родственники.

Новоиспеченный друган предложил мне такой «душ», я с радостью согласился, так как больше недели не мылся и не брился. Мне выдали полиэтиленовый тазик, ковшик, шампунь, туалетное мыло, чистое полотенце и чистые «гавайские» шорты. Я поинтересовался, а когда ж мне выдадут белье, одежду, полотенце – ну в общем все то, что полагается заключенному.

Мой вопрос изрядно развеселил сокамерников, оказывается, здесь ничего никому никто не выдает. Одежда, постельное белье, одеяла и прочая утварь обеспечивается родственниками. В камере есть кровать с поролоновым матрасом и все. Если родственники не принесут, будешь спать на голом матрасе и то, если повезет, а то многие и на полу спят, и на полках из-под вещей.

Кран для воды был один – холодный, но вода вполне пригодна для мытья, так как нагревалась градусов до сорока. Зашел в кабинку, повесил штаны на дверь, из них выпала чудом сохранившаяся у меня после многочисленных обысков монета в 50 миллимов. Я слышал, как она упала на пол и покатилась, через секунду выглянул из-за двери, ее уже нигде не было видно. Моментально сперли! Я не стал устраивать разборки и наживать врагов, просто сделал вывод – «что упало, то пропало!» работает в данных условиях хорошо.

Я с удивлением отметил, что вода, смываемая с моего тела, была до неприличия черной, сказывалась неделя, проведенная в КПЗ. Я тщательно вымылся, вымыл голову шампунем, постирал свою одежду и надел подаренные шорты. Вода освежила и прибавила сил. Страх потихоньку проходил, но я еще с опаской оглядывался на своих сокамерников.

Народ окружал разношерстный, и молодежь от восемнадцати годиков, и старики с трясущимися руками, перед законом все были равны.

Я больше недели не видел себя в зеркало, но ощущал, что на лице выросла неуемная поросль. Я спросил у своего «друга» насчет побриться, но он объяснил, что сегодня не получится.

Как оказалось, сам тут не бреешься. Парикмахеры – хажими, каждый день, кроме воскресенья и праздничных дней, с 10 утра бреют и стригут заключенных. У них имеются специальные станки, по форме – опасная бритва, где имеется специальный пазик, куда они вставляют половинку безопасной бритвы типа нашей «Невы» или «Рапиры». По пять человек от камеры выстраиваются вдоль стены и ждут брадобреев.

Намыливаешь лицо, у кого есть – кремом для бритья и помазком, у кого нет – намыленной мылом рукой натирают щеки, затем тебя бреют. Лезвие тупое, бреют не гладко, но думаешь не об этом, а о том, как бы не порезали. Та как в момент бритья хажими умудряется разговаривать со знакомыми, курить, пить кофе и в промежутке брить твои щеки. Как это у них получается – не знаю, но надо отдать должное – ни разу не порезали!

Но вот ждать их – целая проблема! Намылишься, стоишь – ждешь, а он по дороге встретит знакомого и беседует, а мыло сохнет, пока подойдет – уже корка на лице, идешь по новой намыливаться, а у него либо лезвия заканчиваются, либо ушел куда-то.

Но это не самое противное. Больше всего меня злило, что они никогда не мыли станки. Поскребет чью-нибудь прыщавую рожу, посрезает гнойные прыщи, а затем, не промывая станок, меняет лезвие и ну другого обхаживать.

Я пытался возмущаться, но куда там! Гогочут, показывают белые зубы и говорят: «Хорошо!» Я, между прочим, научил их этому слову.

В общем, гигиены никакой! Долго небритым тоже не походишь, начинают насекомые заводиться, коих здесь бесчисленное множество, да и начальство может в карцер определить с небритой-то харей. Но все равно всех побрить не успевают. Хажими 30 человек, а заключенных на два корпуса больше трех тысяч. Вот и ходишь в окружении небритых физий.

Я теперь по телеку как вижу какого-нибудь мачо небритого, много их за последнее время в сериалах да рекламах снимается – стоит потный с небритой мордой, и красотки ему улыбаются, у меня ассоциация сразу возникает – зэк! Причем зэк зачмыренный, забитый!

В тюрьме особым шиком считалось ходить гладко выбритым, а тех, кто был забит, не мог себе этого позволить, выгоняли из очереди назад. Я, правда, брился через день, у меня среди хажими даже друзья появились. Они за честь считали русского побрить. Бывало даже, подойдешь к нему, а у него последнее лезвие осталось, так он ко мне подойдет, а своих пошлет. Хоть я и не курил, но пачку сигарет всегда держал при себе, чтоб нужных людей угостить. В тюрьме за хорошую сигарету много чего сделать можно. Но, правда, это уже потом было, когда освоился да язык подучил.

Вышел я, значит, из душа, в руках мокрая одежонка, тут же услужливые руки подхватили ее, развесили на решетки, к утру высохла. Духота неимоверная, снова покрылся потом, будто и не мылся. А Тамил и говорит, чего, мол, сам-то стирал, есть же специальные люди – сказал бы – мигом организовали. Да ладно, говорю, руки, чай, не отсохли, и сам себе постираю. Дяде чужому – увольте, а себе чего ж не постирать. Пахан скалится белозубо, ну ладно, поди проголодался, сейчас есть будем. Есть сильно не хотел, но чтоб влиться в коллектив, решил принять предложение.

Записки из арабской тюрьмы

Подняться наверх