Читать книгу Вирус бессмертия - Дмитрий Янковский - Страница 9

ГЛАВА 8

Оглавление

28 декабря 1938 года, среда.

Москва, Петровский бульвар


Варя, поджав ноги, сидела в тяжелом кожаном кресле и всхлипывала. Посреди огромной гостиной высилась наряженная елка, стен не было видно за дубовыми стеллажами с книгами. На каминной полке в рамочке под стеклом красовалась аляповатая грамота с надписью: «Тов. В. С. Варшавскому, профессору-большевику, от имени трудового народа».

– Не реви! – буркнул пожилой мужчина, выходя из дверей кабинета. – Я не могу работать, когда ты плачешь! Мы же с тобой договорились, что завтра все разузнаем. Не может же просто так пропасть человек в Стране Советов!

– Его забрали… – в который уж раз повторила Варя и заревела навзрыд.

– Ну с чего ты взяла? – профессор встал возле кресла и осторожно погладил девушку по голове. – Ну пожалуйста, не реви.

– Мне Роберт сказал, а все знают, что он у них стукачом прислуживает!

– Ну что за терминология, – поморщился хозяин квартиры.

– Хорошо, пусть информатором. Какая разница?

– Надеюсь, ты ему не сказала, к кому собираешься пойти за помощью?

– Сказала! – мстительно процедила сквозь зубы девушка. – Пусть они теперь следят за квартирой товарища Петряхова!

– До чего же ты любишь совершать необдуманные поступки! Это ведь все пустые домыслы, не мог Петряхов быть виновным в смерти твоего отца.

– Вовсе не домыслы, – хмуро ответила Варя. – Уже после похорон папа приснился мне и рассказал, что это Петряхов посоветовал ему взять проводником Асланбека.

– Сон тут ни при чем, – отмахнулся профессор Варшавский. – Послушай специалиста по психологии. Про Асланбека ты и без всякого сна знала, и то, что отец твой был недоволен подготовкой экспедиции, он тоже тебе писал. Но даже если именно Петряхов посоветовал нанять Асланбека, это еще не говорит о злонамеренности. Он мог сделать это по глупости.

– А я думаю, говорит, – возразила девушка. – Петряхов ведь не знал, что мама не захочет жить без отца… Я же видела, как он перед ней хвост распускал!

– Прекрати! – разозлился профессор. – Что ты, девчонка, тогда могла понимать! – Он закашлялся, с непривычки сорвав голос. – В любом случае тебе не стоило его подставлять.

– Почему?! – Варвара подняла на собеседника полные привычного усталого отчаяния глаза. – Почему?

– Это… – Профессор удивился самому вопросу. – Это подло.

– А что мне еще оставалось делать? Не могла же я сказать Роберту, что обращусь за помощью к вам?

– Нет. Этого определенно делать не стоило, – ответил Владимир Сергеевич без прежней горячности в голосе. Он помолчал, потом придвинул к креслу, в котором сидела девушка, стул и сел. – Но ты должна знать, что я не сторонник таких жестких мер. Я стараюсь не вмешиваться в ход событий, а держаться от него в стороне.

– Тогда зачем вы им помогаете? – выпалила Варвара.

– Кому им? Советской власти? Могу объяснить. – Профессор прочистил горло и начал рассказывать таким голосом, каким обычно читают много раз читанную лекцию: – Конечно, не все совершенно в молодом революционном государстве. И я прекрасно вижу, что новый порядок еще слишком молод. Всякая система подобна организму. Группы людей, государства и целые расы повторяют в своем развитии путь одного человека. Детство, юность, молодость, зрелость… – на этом профессор остановился, выбросив из перечня старость и смерть. – Так вот. Если мы рассмотрим подобную аналогию, то поймем, что молодости свойственен максимализм. Молодые часто бывают в некотором роде жестокими. Они не умеют прощать ошибок, потому что сами еще не совершили их достаточно и совершают их. Позже наступает зрелость, человек или государство мудреет, и все переходит в более мирное русло.

– А за спиной остаются горы трупов, – буркнула Варя. – Что вы говорите, профессор!

– Не сгущай краски, Варенька. Да, есть жертвы. Но при любой власти сейчас были бы жертвы. Просто время такое. Жестокое. Я действительно помогаю большевикам своими знаниями, но помогаю им прежде всего повзрослеть. Ничего другого сделать я не могу, а отстраниться не считаю себя вправе. Я люблю Родину и хочу видеть ее цветущей. Хотя бы в будущем. Она выживет, старые корни дадут новые свежие побеги, и когда-то родится племя, не знающее страха. Счастливое, свободное племя. Вот и все! И давай закончим на этом.

Варя покачала головой, и профессор вздохнул.

– Ладно, я не собираюсь тебя переубеждать, ты тоже еще очень молода. По твоему вопросу вот что. У меня есть связи там, наверху, и завтра я справлюсь насчет Павла. А теперь… Наверно, тебе пора домой?

Варя поднялась с кресла и уже хотела покинуть профессорский дом, но, вспомнив выжившего из ума деда, отсутствие брата и весь сегодняшний день, остановилась. Ей не хотелось оказаться в полупустой, прокуренной квартире, где не было даже елки. Они с Пашей собирались купить ее тридцать первого. А теперь… Она прерывисто вздохнула, стараясь не заплакать.

– Владимир Сергеевич! – воскликнула она. – А можно остаться у вас? А? Я так боюсь!

– Но тут до твоего дома два шага. Через бульвар перейти! – удивился профессор.

Девушка помотала головой, и профессор понял, что она вот-вот снова заплачет.

– Боюсь… – прошептала она.

– Ладно, оставайся, – смягчился профессор. – Чаю хочешь?

Варя кивнула.

– Ли! – позвал профессор.

В дверях столовой показался невысокий крепкий китаец лет сорока на вид. Два передних зуба у него были золотыми, что придавало его улыбке оттенок комичности.

– Да, профессор, – с легким поклоном произнес он на очень хорошем русском.

– Приготовь нам чаю, будь любезен, – попросил его Варшавский. – Мне зеленого, девушке черного. С сахаром.

– Ой! Да не надо лишних хлопот! Мне тоже зеленого! – Варе было неудобно. Она считала, что и так доставила хлопоты уважаемому профессору, а теперь еще и чай для нее специально делать. – Прошу вас, не надо!

– Не думаю, что тебе понравится зеленый, – пожал плечами Варшавский. – Ладно, попробуй. Ли, сделай нам в таком случае чайник и три чашки. Ты ведь присядешь с нами?

Китаец кивнул. Варя глянула на него мельком, и взгляды их встретились. На азиатском лице трудно было прочесть эмоции, но девушке показалось, что по нему пробежала едва заметная тень любопытства. Тихо развернувшись, Ли скрылся в столовой.

– Ли – большой человек! Герой! – негромко сказал профессор. – Он, можно сказать, спас всю нашу противооспенную бригаду. Товарищ Ли был у нас проводником, а я руководил группой. Когда мы совершали переход к высокогорному кишлаку, на караван напали басмачи Корзубека. Товарищ Валерий не успел даже «маузер» выхватить – его убили из винтовки. Еще несколько человек погибли в короткой перестрелке. В группе началась паника, нас плетьми согнали в кучу, связали и погнали к границе. Но утром, после первой же ночевки, басмачи недосчитались двоих караульных – они без следа пропали. Этим же днем трое бандитов, ехавших в авангарде, попали под камнепад и погибли вместе с лошадьми. Оставшиеся трое решили остановиться, собрать всю вакцину и послать с ней гонца к Корзубеку. Гонец не вернулся. А ближе к вечеру из-за скалы раздались два выстрела, и оба басмача рухнули на землю. Как же мы обрадовались, когда на поляну вышел улыбающийся Ли с «маузером» Валерия! Он и вакцину вернул, и довел нас до кишлака. Позже, когда меня назначили доктором в крепости, китаец взялся работать поваром. Мы часто встречались, и оказалось, что с ним интересно беседовать. Он рассказывал мне о действии трав и о лечении иглами, а у меня расспрашивал про гипноз. Меня удивляло и радовало, с какой жадностью и легкостью он впитывает полезные знания. Когда пришло время возвращаться в Москву, я спросил, не хочет ли он поработать поваром у меня. Он согласился. Я очень уважаю Ли.

Китаец вновь показался в гостиной, держа в руках толстый деревянный поднос с решеткой. Он поставил сооружение на стол, и Варя увидела расставленные на решетке круглый глиняный чайничек, малюсенькие глиняные стаканчики и чашечки и круглобокую глиняную же скульптурку восточного божества.

Ли снова исчез, после чего вернулся, держа в одной руке спиртовку, а в другой большой сферический чайник. Установив спиртовку прямо на полу, китаец зажег ее от спички и повесил большой чайник над огнем. Затем он взял у камина пуфик и устроился возле спиртовки. Из склянки с притертой пробкой он высыпал в маленький чайник толченые листья и, когда вода в большом чайнике вскипела, начал медленно заливать кипяток.

– Нашу гостью зовут Варвара Стаднюк. Варя, – представил профессор гостью.

– Очень приятно, – кивнул с улыбкой китаец, не отрываясь от чайных забот. – А мое имя Ли. Короткое, да? У русских длиннее.

Его золотые зубы задорно блеснули.

Варя улыбнулась ему в ответ, чувствуя себя неловко. Она не знала, как вести себя в обществе иностранца, но больше всего ее смущала толстая коса, украшавшая прическу Ли. Обычаи, конечно, разные бывают, но чтобы мужчина с косой – это уже чересчур!

– Чай должен завариться, – пояснил китаец. – Он должен отдать кипятку энергию Чи, накопленную от солнца, земли, воды и ветра. В потреблении этой энергии и есть смысл чаепития. Кроме того, ожидание и размеренность делают дух более стойким.

Девушка украдкой скосила взгляд в сторону профессора – она никогда не слышала о таинственной энергии Чи, поэтому боялась, что теория китайца может выйти за рамки материализма. Но Варшавский ничем не выказал иронического отношения к происходящему. Варя решила, что энергия Чи – это некая аллегория, вроде классовой энергии, о которой писал в своей книге Залкинд. А может, это одно и то же, поскольку Залкинд пояснял лишь способы сбережения классовой энергии, но ничего не говорил о ее накоплении.

– А напрямую от ветра, воды и земли человек не может получить Чи? – спросила она для поддержания беседы.

Варшавский удивленно вздернул брови, а китаец спокойно пояснил:

– Может. Но обучение этому занимает много времени. У чая же эта способность есть изначально. Почему бы ею не воспользоваться?

– Только у зеленого?

– Нет. В черном тоже есть. Но в нем чистой энергии остается меньше, чем в зеленом.

Ли разлил чай в стаканчики и накрыл их чашечками. Затем он перевернул свой стаканчик, закрытый чашечкой так, что чай оказался в чашечке, а стаканчик он поднес к носу и долго нюхал его, трепеща ноздрями. На лице его появилось выражение, похожее на выражение Будды – индусского бога, лицо которого Варя видела в отцовском журнале.

Варшавский проделал все в точности, как китаец.

«Наверное, это обязательный ритуал», – подумала Варя и – р-раз! – тоже перевернула свой стаканчик, закрытый чашечкой. Так же, как китаец и профессор, поднесла пустую чашечку к лицу.

Аромат пробежавшего через жасминовые заросли ветра и прогретой на солнце земли заструился в ноздри. И Варе на миг почудилось, что она унеслась в далекую чудесную страну. На миг ей показалось, что она увидела горный пик, за который зацепилось сияющее белизной облако.

Все сделали по маленькому глотку, и Варя тоже.

Чай оказался густым и терпким, но оставлял целый каскад послевкусий – сначала привкус отломанной с крыши сосульки, потом травинки, зажатой летом между зубами, а в самом конце суховатое ощущение, как от шуршащих под ногами осенних листьев. Варя поставила чашечку на стол и с нарастающим изумлением ощутила во рту привкус январского снега, когда сомнешь его в комочек и откусишь хрустящий кусок. Круг замкнулся.

– Ну как чай? – спросил Ли. – Вкусно?

– Ой! – вздохнула Варвара, переполненная эмоциями. – Так удивительно. Не знаю даже, как слова подобрать. Как будто во вкусе этого чая уснул целый год, а потом проснулся, когда я попробовала.

– О! У тебя литературный талант, Варенька, – усмехнулся Варшавский. – Как сказала-то! Не всякий писатель так скажет. Ли, расскажи нам про чай, пожалуйста.

– Пожалуйста-пожалуйста! – кивнул Ли и охотно начал рассказ: – Каждый сорт чая собирают в определенное время и в определенном месте. Чай хранит в своем запахе ощущение места, а во вкусе – смену сезонов. Для чая важно и время года, и время суток, когда его собирают. Даже вода важна для вкуса чая. Для самого дорогого чая воду собирают со сливовых листьев. Этот чай, который мы пьем, не очень дорогой. Называется «Облачный пик». Он растет в моей родной провинции.

– Ой! – воскликнула Варвара. – Как все это удивительно!

Про видение вершины с зацепившимся облаком она говорить не стала. Профессора постеснялась. Это уж точно за пределами материализма. Или, может, материализм имеет более широкие пределы, чем ей говорили?

– У тебя красивый платок, – Ли снова улыбнулся Варе.

– Да, красивый! Говорят, он очень модный, но мне просто понравилось, – смутилась Варя. – Это придумала Зульфия Ибрагимовна, наш ответственный художник на фабрике. Какой-то особый способ печати на шелке. Он позволяет в сто раз повысить выход готовой продукции. Зульфию Ибрагимовну за это изобретение наградили дипломом. Она очень талантливая. Ну просто очень! Если бы не она, на фабрике была бы такая тоска!

– Интересно-интересно! – воскликнул профессор и потянулся к кончику Варвариного платка. – Надо же! Очень любопытный платок. Можно посмотреть поближе?

– Да, конечно, – кивнула Варвара и, сняв платок, протянула его профессору. – Вот.

– Так-так-так! – Профессор расправил платок и вертел его перед глазами, покачивая головой и прицокивая языком. – А ты знаешь, что за узор на этом платке? – сказал он. – Это клинопись! Древнее шумерское письмо. Такими буквами писали пять тысяч лет назад в Междуречье. Странно, что ваша Зульфия Ибрагимовна знает такие вещи. Наверное, она очень образованный человек.

– Да! Она очень умная, – кивнула Варя. – А вы можете это прочесть?

– Ну нет, я не специалист в этой области. – Варшавский развел руками. – Вот мой знакомый, профессор Шилейко, запросто назвал бы тебе каждый знак. Он всю жизнь занимается только Шумером и даже выучил шумерский язык. А ваша Зульфия Ибрагимовна, скорее всего, использовала отдельные знаки из какой-нибудь научной публикации, а не осмысленный текст. Она могла их взять, например, из журнала «Восток», где печатался Шилейко. Вот посмотри, одни и те же знаки повторяются слишком часто. В осмысленном тексте такого быть не может, а в орнаменте это как раз и ценится. Но все равно, это не умаляет достоинств Зульфии Ибрагимовны. И подтверждает мою теорию. Вот такие люди и спасут нашу страну. Люди интересующиеся, энергичные, любящие свое дело.

– Может быть, – прошептала Варя со вздохом, принимая назад свой платок. – Только не все доживут до этого дня, к сожалению.

Она украдкой посмотрела в совсем уже темное окно, завешенное тюлевой занавеской. Окна Вариной квартиры, вернее, квартиры отца, выходили прямо на Петровский бульвар и были отлично видны из квартиры профессора. В большой комнате, где любил, сидя под репродуктором, курить дед, окна светились электричеством, и Варя успокоилась – значит, тетя Вера приходила. Накормила деда, включила ему свет. А незваных гостей там, наверное, еще нет, подумала девушка. Они бы свет включать не стали.

Чай в маленькой чашечке остывал быстрее, чем в обычном стакане, его было удобно и приятно пить, не обжигая язык. Варя допила чашечку залпом, и Ли снова наполнил ее стаканчик.

После второй порции Варя ощутила отчетливый прилив бодрости, настолько сильный, что он походил на опьянение. Он только не был тяжелым, как опьянение, а наоборот – легким и радостным.

«Все с Павкой будет в порядке, – подумалось ей. – Профессор Варшавский поможет обязательно. Отец о нем очень тепло отзывался. И наверху его ценят. Значит, все будет хорошо».

Напряжение дня стремительно покидало ее, наполняя тело золотистым сиянием и жаждой деятельности.

– Очень хороший напиток, – сказала она, обращаясь больше к Ли, чем к профессору. – Он убивает все дурные и бесполезные мысли.

Ли улыбнулся, и вокруг его глаз появились морщинки, как лучи вокруг солнца.

– К сожалению, не каждый может себе позволить такой, – вздохнул Варшавский. – Но от имени трудового народа мне выдают не только грамоты.

«Да он их грабит! – мелькнуло у девушки в голове. – Большевики грабят народ. А профессор их. Понятно, что он взялся грабить большевиков, потому что ничего другого не может с этой властью поделать. Он почти как Робин Гуд. Только Робин отдавал деньги бедным, а что делает с деньгами профессор? Не все же на чай уходит! И что отдает взамен – тоже неизвестно».

Она взглянула на Варшавского с новым интересом. Похоже, есть какой-то способ жить в этой стране и не стать тлей, винтиком, картонной фигуркой или даже карандашным рисунком на бумаге, который можно просто стереть.

Ли трижды наполнял кипятком чайник, и с каждым разом вкус чая менялся, приобретя под конец уже не терпкий, а сладкий, прямо-таки медовый оттенок. Голова слегка пошла кругом. Китаец выплеснул остатки кипятка на фигурку божка, которая все это время молчаливо наблюдала за людьми с края подноса, и неожиданно божок засвистел, как бы в благодарность за приношение жертвы.

– Как это? – удивилась девушка.

– Очень просто, – усмехнулся Ли. – Воздух. Внутри фигурки воздух, кипяток нагревает его, и он выходит наружу через свисток.

Варя подумала, что объяснение простое и реальное, но это не уменьшает его чудесности. Наверное, это и есть счастье: когда простое – чудесно!

– Пора спать, – сказал профессор. – Спальню я позволю себе оставить за собой, с китайцем в одной комнате тебе тоже отдыхать не стоит…

– Что вы такое говорите! – смутилась Варя.

– Да нет! Я не это имел в виду, – усмехнулся профессор. – Ли по ночам занимается, ты можешь помешать ему. Или он тебе. Не смущайся и не сердись!

Глаза Ли снова превратились в два солнышка, а золотые зубы коротко блеснули в электрическом свете. Он уже собирал приборы, составляя их на решетку подноса-короба.

– В общем, спать будешь в кабинете, – закончил Владимир Сергеевич. – Там есть диван. Захочешь почитать перед сном – книги в твоем распоряжении. Ключ в скважине, если боишься, можешь запереться. Лампу перед сном погаси.

Варя кивнула, переступила порог кабинета и заперла за собой дверь. Через полукруглое окошечко над дверью в кабинет попадал свет из гостиной, проявляя из полутьмы занавешенное окно, стол, полки с книгами от пола до потолка и тяжелый письменный стол, на котором стояла лампа с грибовидным абажуром. Зажигать свет не было ни малейшей необходимости, читать не хотелось, поэтому Варя стянула платье, чтоб не помять, взяла с кресла плед, укуталась и свернулась калачиком на диване.

Сон не шел. Варя решила, что, наверное, в чае было слишком много волшебной энергии Чи, так что теперь она гуляет внутри тела теплыми волнами и пока не успокоится – не уснуть. Однако время от времени разум проваливался в дремоту, рисуя перед мысленным взором облачный пик и китайцев, собирающих урожай чая на горном склоне. Ничего подобного Варя в жизни не видела – это было во сто крат интереснее, чем кинокартина в Клубе ткачей.

Странно только, что китайцы переговаривались по-русски, да и тема разговора оказалась далека от сбора чая.

– Но позвольте! С кем имею честь? – спросил один китаец.

Второй ему ответил:

– Зовут меня Дроздов Максим Георгиевич. Работаю комиссаром по науке в НКВД. Этого, полагаю, достаточно.

– Более чем, – сказал первый китаец.

На этом месте китайцы исчезли, а вместо них из сияющего золотом пространства показался чайный божок. Он кружился на месте, точно бумажный кораблик в водовороте ручья, и свистел.

Потом на берегу снова появились китайцы. Один стоял на одном берегу ручья, второй на другом. Они по очереди подзывали к себе китайского божка, и он плыл к ним, как утки на Патриарших прудах плывут за кусочком хлеба.

– И как к вам попали дневники Тихонова? – спросил китаец Максим Георгиевич, прикрываясь рукой от солнца.

– Во время работы на Памире мне довелось держать их в руках, – ответил другой, поправляя на спине большую плетеную корзину. – Но, к сожалению, из крепости я не мог отправить посылку, а потом, во время нападения Корзубека, все бумаги погибли в пожаре.

– То есть письмо вы писали по памяти?

– Да. Я писал трижды. Один раз из Ленинграда, после возвращения с Памира и два раза уже в Москве. Про ленинградское письмо я позже узнал, что директор института не дал ему хода, а уничтожил как противоречащее идее материализма. Он побоялся, что в органах его могут не так понять. На второе письмо я не получил никакого ответа, а третье вот, у вас.

– К сожалению, я получил его лишь несколько часов назад и не успел внимательно ознакомиться. Понял лишь, что важное событие космического масштаба начнется этой ночью и будет продолжаться в течение трех суток. Вы сообщаете, что в дневниках Тихонова событие названо «Голосом Бога».

– Это термин Тихонова, – сообщил китаец с корзиной. – Может быть, это термин Богдана, со слов которого Тихонов делал записи. Но, что наиболее вероятно, это термин первоисточника, созданного монахами в одном из тибетских монастырей. Мне он не очень нравится, хотя в какой-то мере передает суть.

– В чем же, по-вашему, эта суть заключается?

Варя раскрыла глаза, отогнав видение собирающих чай китайцев. Но голоса не исчезли.

– Н-да… Непростой вопрос.

Девушка поняла, что это говорит профессор Варшавский в гостиной, а вот голос его собеседника она слышала впервые.

– Так вот, Максим Георгиевич, – продолжал Варшавский. – Я, понимаете ли, привык говорить языком науки, а перевод в повседневные термины меня утруждает. Теряется четкость мысли.

– А вы не беспокойтесь, – ответил Дроздов. – Если мне покажется, что я упускаю нечто важное, я попрошу вас рассказать все подробненько.

– Как вам будет угодно. Значит, вы хотите знать суть?

Варя поднялась с дивана и, стараясь не шуметь, на цыпочках шагнула к двери. Осторожно вытащив ключ, она прильнула к замочной скважине и разглядела Варшавского со спины, а его собеседника в профиль. Тот сидел в кресле напротив Варшавского. Это был видный мужчина, высокий, жилистый, ухоженный. Особенно бросалась в глаза его аккуратненькая бородка и страшные неподвижные глаза. Она даже испугалась, что он увидит этими буравящими глазами, как она прячется за дверью. Тогда и ей несдобровать, и профессору. Но еще страшнее было отвернуться от замочной скважины и не видеть этого зловещего человека. Господи! Как профессор с ним разговаривает так запросто, и даже голос его не дрогнет? Она умерла бы. От такого не сбежишь, как от товарища Андрея, и не обманешь его, как туповатого трусливого Роберта.

– Суть-то суть, – произнес задумчиво пришелец и потеребил свою бородку. – Понимаете, профессор, есть суть, а есть главное! В данном случае, выражаясь научным языком, главным является то, как услышать Голос этого Бога.

– Я бы назвал это практической стороной вопроса.

– Как хотите это называйте! – пренебрежительно вздохнул Дроздов. – Только объясняйте поскорее. Часики стучат, минутки бегут. Времечко бежит… Понимаете, профессор? А жизнь одна!

– Одна, – вздохнул профессор. – Но боюсь, что без сути явления практическую сторону объяснить будет сложно.

– А вы не бойтесь. Если что, мы позаботимся о вас.

– Хорошо, – мягко сказал Варшавский. – Вы можете себе представить межпланетное пространство?

– Могу, – криво ухмыльнулся Максим Георгиевич. – Давайте не тяните! Мне некогда!

– Отлично. – Варшавский пропустил грубость мимо ушей. – Тогда вы знаете, что, кроме нашей планеты, по орбитам обращается множество иных небесных тел. Только наша планетарная система состоит из девяти планет, а возможно существование несчетного множества других планетарных систем, обращающихся вокруг других звезд.

– Это важно?

– Очень! Дело в том, что все небесные тела обращаются по орбитам согласно законам Кеплера, и их движение так же постоянно и так же предсказуемо, как, к примеру, вращение шестерен в часовом механизме. Еще в Древнем Шумере жрецы умели предсказывать солнечные и лунные затмения. Когда спутник небесного тела совершает полный оборот вокруг него, это называется циклом. Так вот циклы, что важно, весьма отличаются друг от друга по времени. Так, Земля обращается вокруг Солнца за 365 дней, а дальние планеты описывают свой цикл за столетие. Теперь представьте себе сложную систему из множества шестерен, вращающихся с разными скоростями. На каждой из них мы мысленно сделаем отметину только в одном месте. И смею вас уверить, что рано или поздно наступит момент, когда все эти отметины будут указывать в одну сторону.

– Обязательно? – вздернул брови Дроздов.

– Непременно! – уверил его профессор. – Если же с точностью знать скорость обращения каждой шестерни и начальное положение отметин на каждой, то при помощи математических вычислений можно предсказать точное время такого события.

– Выходит, что и планеты могут выстроиться в одну ровную линию?

– Совершенно верно. Такое явление случается время от времени. Вы прекрасно понимаете ход моих разъяснений. Теперь пойдем дальше. Дело в том, что не только планеты обращаются вокруг звезд, но и сами звезды обращаются вокруг некоего центра, называемого центром Галактики. Кроме планет и звезд, межпланетное пространство местами заполнено облаками черной, непроницаемой для света пыли.

– Вы пытаетесь сказать, что вся эта сложноорганизованная материя могла образовать нечто вроде межпланетного разума?

– Это ваш собственный домысел? – осторожно спросил Варшавский.

– А что?

Профессор рассмеялся.

– Довольно странно услышать это из уст человека, не имеющего отношения к науке.

– Вы же не думаете, что в НКВД работают дурачки?

– Увольте, конечно же, нет. Но подобная догадка возникла бы не у каждого ученого! Однако, простите, мы несколько отвлеклись от темы. Несмотря на оригинальность вашей теории, я хотел сказать о другом. Представьте себе, что где-то в глубинах межзвездных пространств вращается небесное тело, способное излучать в пространство волны некоторой длины.

– Радиоволны? – заинтересовался Дроздов. – Такое возможно?

– Ну, возможность некоторых небесных тел испускать радиоволны убедительно доказана Карлом Янским, американским радиотехником, в тридцать первом году. Он зафиксировал источник радиошума в созвездии Стрельца. Но надо сказать, что спектр излучений не ограничивается только знакомыми нам радиоволнами. Он много шире и включает в себя свет как видимый, так и недоступный глазу, а также некоторые виды корпускулярных излучений. Но сейчас неважно, какова природа предполагаемого нами междупланетного источника корпускул, мы лишь предположим, что мощность его такова, что поток испускаемых им излучений может достигнуть Земли. И еще мы допустим, что излучение не распространяется от него во все стороны в мировое пространство, а имеет узкую направленность, как луч карманного фонаря. При таких условиях поток излучения не будет ощущаться на Земле постоянно, а станет результатом множественного совмещения орбитальных обращений, как в описанном мною примере с шестернями. Таким образом может возникнуть эффект периодического достижения Земли потоком корпускул. И если этот поток хотя бы дважды был замечен предыдущими развитыми цивилизациями, то они могли с точностью предсказать время его последующего появления.

– Постойте! – напрягшись, прервал его Дроздов. – То есть вы хотите сказать, что Голосом Бога древние могли назвать просто некий радиошум от природного межпланетного источника? Но какой от него прок для нас? Человек не радиоприемник! Насколько я понимаю, речь шла о некоем послании, в котором зашифровано важное техническое открытие. Или даже точнее – зашифрована схема невиданного оружия для победы мировой революции.

Пришелец впился взглядом в лицо профессора Варшавского так, что Варя испугалась – не прожжет ли этот взгляд дыру в голове профессора. Варшавский же не только не отклонился от этого взгляда, но и ничем другим не выказал стеснения.

– Ну, сам по себе факт наличия в мировом пространстве такого источника может помочь науке в разгадке некоторых тайн… – пробормотал профессор Варшавский.

– Да к черту ваши тайны и секретики для кисейных барышень! – взвизгнул резким голосом человек с черной бородкой. – Мы тут все из кожи вон лезем, а получается, что напрасно?

– Я бы не стал так спешить с выводами, – Варе показалось, что профессор тонко издевается над энкавэдэшником. Он говорил тем голосом, которым обычно читают лекции. – Вы знакомы с термином «ассоциативное мышление»?

– Знаком. Это что-то из психологической науки.

– В общих чертах да. Я не буду вдаваться в длинную лекцию о сигнальных системах живых организмов, скажу лишь, что одна из сигнальных систем человека позволяет получать физический ответ на словесные раздражители. К примеру, если сказать «лимон», у многих людей возникает избыточное слюноотделение, как если бы они действительно попробовали нечто кислое. Так вот, это касается не только слов, но и других раздражителей – зрительных, обонятельных, осязательных. Если мужчине показать фотографию или даже не очень подробный рисунок обнаженной женщины, у него с большой вероятностью возникнет эрекция.

Варя не ожидала услышать подобное от профессора, и у нее жарко вспыхнули щеки.

– Ну, это понятно, – нахмурился Дроздов. – И что из этого следует?

– А то, что не только под воздействием таких прямых и однозначных сигналов возникают реакции нашего организма. Вы никогда не слышали музыки в завывании ветра? Барабанной дроби в ударах дождевых капель по крыше?

Варя почувствовала, что слова Варшавского, произносимые все более монотонным и размеренным голосом, производят на нее странное действие – кровь отлила от щек, а в голове словно образовался медленно растущий снежный ком. Кончики пальцев тоже похолодели. Несмотря на несколько заторможенное состояние, она слышала каждую фразу и могла в какой-то мере понять ее смысл. Она видела, как побледнело лицо Дроздова и как он начал медленно клониться вперед, словно кролик, неосознанно ползущий в пасть удава.

– Яркие вспышки, – продолжал профессор, – складываются в узоры, и ты сможешь увидеть суть мироздания, если будешь безотрывно на них смотреть, слушая мой голос. Спокойствие силы и всемогущества охватывает тебя. Ты сможешь иметь власть над всем миром, если точно выполнишь все, что велит тебе этот голос.

На какое-то время Варя полностью утратила контроль над собой, погрузившись в черное ничто без времени, без пространства, без всяких меток для памяти. Как долго это длилось, она не знала, но выпала из забытья, больно стукнувшись носом о дверь. Из глаз брызнули искры. Может, если бы Дроздову кто-нибудь влепил кулаком по носу, он бы тоже очнулся, а так он сидел напряженный, с побледневшим лицом и внимательно слушал каждое слово профессора.

– Ты идешь по коридору, – добивал его словами Варшавский. – Берешься за ручку двери. Тебя пропускают. Доложи о прибытии, тебя ведь вызывали!

– Прибыл по вашему приказанию, товарищ Свержин, – еле слышно произнес энкавэдэшник.

Варя испугалась. Он говорил, как оживший мертвец из самого жуткого ночного кошмара. Профессор царапнул карандашом по бумаге, сделав пометку в тетради, и спросил:

– Когда ты получил письмо от Варшавского?

– Сегодня вечером, товарищ Свержин.

– Какие меры ты уже предпринял по нему?

– Никаких. Я сразу после разговора с вами по телефону отправился к профессору на Петровский бульвар, как вы и велели.

– Хорошо. Ты внимательно ознакомился с текстом письма?

– Нет. Но с первой страницы ясно, что текст содержит информацию, затрагивающую интересы Советского государства. На мой взгляд, так же важно, что сам Варшавский является носителем этой информации. Мне кажется, было бы оправданно подстроить гибель Варшавского, к примеру, в автомобильной аварии по вине водителя.

– Это я категорически тебе запрещаю! – отчеканил профессор. – Запрещаю! Тебе ни при каких обстоятельствах не велено этого делать. Повтори.

– Не велено этого делать, – вяло ответил Дроздов.

– Хорошо. То есть по тексту письма никаких действий не производилось?

– Нет.

– Кто, кроме меня, знает о письме?

– Только в канцелярии. Они перепутали Грозднова со мной и доставили пакет не по адресу.

– Значит, ты точно ничего не предпринимал по письму?

– Нет.

– Тогда слушай меня внимательно. Сейчас ты закроешь глаза и нормально подышишь. Ровно. Почувствуй, как кровь приливает к лицу, как мерно работает сердце. Ты отдохнул, ты очень хорошо себя чувствуешь. Я просчитаю до десяти и на последний счет ты проснешься, забыв все, кроме того, что нельзя причинять никакого вреда Варшавскому. Это очень важная мысль, она накрепко засядет в твоем мозгу. И если ты вдруг даже подумаешь нарушить наказ, твое сердце собьется с ритма и не успокоится, пока ты не прекратишь думать об этом. Я начинаю считать. Раз, два, три…

Варя смотрела в скважину, похолодев от страха и нереальности увиденного. Она слышала от профессора о гипнозе, но одно дело байки, а другое – увидеть своими глазами. Варшавский закрыл тетрадь и сунул ее под кресло, на котором сидел Дроздов.

– Семь, восемь, девять, десять.

Энкавэдэшник открыл глаза и придал лицу внимательное выражение, как будто разговор о вспышках и дождевых каплях не прерывался ни на секунду. Профессор же продолжил как ни в чем не бывало:

– То есть из хаотичных, казалось бы, шумов человеческий мозг вычленяет какие-то составляющие, из которых формирует образ, руководствуясь только ему известными принципами. В теории можно предположить, что по-особому структурированный шум способен включить в человеческом мозгу неисследованные процессы, в результате которых индивидуум приобретет новые качества.

– Качества чего? – встряхнув головой, поинтересовался Дроздов.

– Вот это доподлинно неизвестно, – пожал плечами Варшавский. – Может быть, качество восприятия, может быть, качество осмысления, а возможно, то и другое вместе.

– Не понимаю, – жестче повторил энкавэдэшник. – Подробненько объясните!

– Хорошо. Кто, по-вашему, совершает революционные научные открытия?

– Не засирайте мне мозги, профессор! – поморщился Дроздов. – Что я вам, студент? Выкладывайте начистоту!

– Хорошо-хорошо. Открытия обычно совершают выдающиеся ученые! Выдающиеся! Из ряда вон! Несмотря на то, что они видят, слышат и даже знают не больше других ученых, они способны как-то по-особенному складывать разрозненные данные в единую картину. Это талант. Но вот в чем причина таланта, почему одним он дан, а другим нет – неизвестно. Так вот, если хотите, мое предположение касательно межпланетного шума заключается в следующем. Он создает в мозгу человека некие дополнительные связи и делает его талантливым. На какое-то время.

– Талант на день, – усмехнулся Дроздов. – Так вы думаете, что человек, услышавший Голос Бога, может за «какое-то время» придумать нечто из ряда вон?

– Просто уверен, – кивнул профессор. – Проблема в том, что суть открытия будет носить вероятностный характер. Мы не можем даже приблизительно предсказать, в какой области возможен научный или технический прорыв. Реципиент способен создать как новый вид оружия, так и аппарат для механической дойки целого стада коров.

– Кого, простите? – Дроздов наклонился вперед.

– Коров.

На несколько секунд воцарилось молчание.

«Меня самого выдоят, – со смесью страха и злобы подумал энкавэдэшник. – Хорошо, что здесь нету товарища Свержина, а то бы прямо на месте меня пристрелил, услышав такое. Жалко, что профессоришку нельзя замочить прямо здесь и сейчас».

От этой мысли неприятно дернулось сердце, но Максим Георгиевич списал это на нервы и недостаток сна.

– А от чего может зависеть направление мыслей этого э… – снова обратился он к Варшавскому.

– Реципиента? – подсказал профессор. – Человека, попавшего под воздействие межпланетного шума?

– Ну да! Да!

– Я склоняюсь к мысли, что решающую роль будет иметь совокупность его моральных, умственных, возможно, физических качеств и личного опыта. Наиболее вероятно, что он попробует решить некую проблему, угнетавшую его в течение жизни. Но это лишь предположение.

– Тогда я задам более конкретный вопросик, – Дроздов откинулся на спинку кресла. – Вы говорили, что Голос Бога уже слышали на Земле, иначе не смогли бы предсказать его следующего появления. Вам известно, где это происходило, кто был реципиентом и что он придумал после этого?

Варшавский задумался.

– Да, вопрос очень конкретный. До крайности, – медленно произнес он. – Понимаете, единственным источником, кратко рассказывающим о тех событиях, является дневник Тихонова. Он записан со слов Богдана, имевшего на руках рукопись первоисточника. Рукопись создана тибетскими монахами, а они, знаете ли, весьма склонны к аллегориям, а порой и некоторым преувеличениям, как мне кажется.

– Но все же?

– Вкратце можно сказать так. Предыдущим реципиентом был тибетский монах. Рукопись сообщает, что, услышав Голос Бога в медитативном трансе, он мысленным взором увидел Знак Бога, который является ключом к расшифровке послания. Что конкретно понимать под термином Знак Бога, я не знаю. Как им пользоваться – тоже неизвестно. Однако рукопись говорит, что тот, кто увидит Знак Бога, как раз и станет обладателем сокровенного знания.

– Каким же сокровенным знанием стали обладать монахи с тех пор? – решил все-таки выяснить энкавэдэшник.

– Я уже говорил, что они были склонны к аллегориям, поэтому вряд ли можно понимать написанное буквально. Однако многие источники утверждают, что монах, увидевший Знак Бога, познал вместе с ним тайну бессмертия, а также научился делать предметы невидимыми. Якобы именно это умение до сих пор позволяет укрывать от ненужных глаз таинственный город Шамбала в Тибете, где живут бессмертные мудрецы, и священную долину Шангри-Ла.

– Вот как? – приободрился Дроздов. – Невидимыми, говорите? Очень хорошо. А то стадо коров каких-то… Невидимым можно сделать и танк!

– Вы так говорите, – усмехнулся профессор, – словно у вас есть подготовленный реципиент и вы собираетесь его использовать этой ночью. Боюсь испортить вам настроение, но для этого вам пришлось бы доставить в Москву настоящего тибетского монаха, а еще лучше отправиться на Тибет. Но вряд ли вы успеете добраться туда.

– Почему же обязательно монаха? – насторожился Максим Георгиевич.

– В дневнике Тихонова совершенно точно указано, что реципиент должен быть девственником, но иметь развитый мозг взрослого человека.

– Думаете, это так важно?

– Возможно, это главное. Человек, одолеваемый сексуальным желанием, сильно зацикливается на нем, а это, поверьте специалисту по психологии, многократно повышает внушаемость. Девственник открывает свои чувства вовне и способен воспринять такое, мимо чего другие пройдут не заметив. Именно с такой целью, я уверен, многие религии предписывают обет безбрачия для монахов. Чтобы легче было вводить их в религиозный транс.

– Интересная гипотеза. Но ведь в теории, как вы говорите, можно найти взрослого девственника и в Москве.

– Не получится. Даже если найдется девственник, вам придется еще выстроить здесь высокую гору, равную средней горе Тибета, да еще из такого бесполезного в обычной жизни камня, как базальт. Где вы возьмете гору базальта в Москве за два дня до Нового года?

– Почему же именно из базальта?

– Ну вы же не думаете, что древние монахи принимали Голос Бога на ламповый радиоприемник?

– Пожалуй, нет, – усмехнулся Дроздов.

– Конечно. В документе сказано, что необходимо взойти на гору из твердого камня. Это перевод. Твердым камнем монахи, скорее всего, называли базальт. Могу предположить, что структура базальта позволяет войти в резонанс с волной междупланетного излучения, после чего на мозг реципиента будет оказано электромагнитное воздействие.

– Значит, от лампового приемника никакого проку не будет? – спросил энкавэдэшник.

– В нашем случае никакого, – развел руками Варшавский. – Кроме того, есть, по всей видимости, и другие препятствия. В рукописи, опять же, сказано, что реципиент специальными упражнениями должен вырастить так называемый «третий глаз». То есть придать определенной области мозга, в районе темени, сверхвысокую чувствительность. Это еще сверх той повышенной чувствительности, какую имеет девственник. Дело в том, что возникшие под действием потока корпускул колебания в базальтовой глыбе будут невероятно слабы. А мозг наш довольно хорошо защищен от излучений черепом и сетью кровеносных сосудов.

– Понятненько, – с нажимом сказал Дроздов, стараясь показать, как он расстроен. – По всей видимости, действительно ничего не получится. Так зачем же вы писали это письмо?

– Я же должен был поставить в известность НКВД, – улыбнулся профессор. – Возможно, если бы вы отреагировали раньше, можно было бы попробовать разработать прибор для улавливания межпланетных корпускул. Сейчас, к сожалению, поздно.

– Так-так. А что наука скажет по поводу такого понятия, как медитативный транс?

– Понимаете, человеческий мозг устроен так, что во время сна у него остается работать некий сторожевой центр. Ну, чтобы разбудить, в случае опасного шума, к примеру. А вот в состоянии гипноза этот центр остается намного более активным и позволяет, минуя сознание, обратиться к подсознанию, например в целях лечения. Но человеку не обязательно для этого приходить на прием к гипнотизеру. На Востоке существует техника самогипноза, то есть медитации. Человек при помощи мантр и специальной музыки сам себя погружает в сложное состояние между сном и бодрствованием, после чего может оказывать воздействие на свой организм с помощью специальных зрительных образов.

– Вам известны какие-либо мантры?

– Нет, – развел руками Варшавский. – Я физиолог, а не этнограф.

Дроздов нахмурился и, теребя бородку, о чем-то глубоко задумался.

– Получается, что в медитативном трансе человек и не бодрствует, и не спит? – бормотал он себе под нос.

– Именно! – подтвердил высказывание Дроздова профессор. – Он может оперировать сознанием, но оно находится в очень заторможенном состоянии. Почти отключено. Это отчасти похоже на очень откровенную молитву. Извините, это все, конечно, устарело, но… факт. Факт!

– А сном заменить медитацию нельзя?

– Отчасти можно, если до самого момента засыпания фиксировать внимание на нужном образе. Но без специальной тренировки это, поверьте, немыслимо.

– Понятно, – энкавэдэшник улыбнулся и пожал профессору руку. – Ну спасибо, профессор! Спасибочко! Я вынужден откланяться, – Максим Георгиевич поднялся из кресла. – Благодарю за содействие. Дела, дела… Контрреволюционный не дремлет враг.

Профессор тоже поднялся.

– Заходите! Обращайтесь! Рад помочь Советской власти!

Они оба пропали из Вариного поля зрения. Потянуло сквозняком, негромко хлопнула входная дверь. Варвара на цыпочках подкралась к окну и, отодвинув гардину, разглядела среди заснеженного двора черную «эмку». Водитель смолил папироску, облокотившись о дверь. Варе показалось, что на заднем сиденье еще кто-то сидит, но разглядеть его в темноте салона было трудно. В глаза бросился только летный шлем, блеснувший кожей в падающем из окон свете.

Вскоре к «эмке» подошел посетитель Варшавского, сел в автомобиль, и машина укатила, растворяясь в круговерти метели.

Варвара снова взглянула на окно дедовой квартиры – свет уже не горел. Хорошо, подумала Варя, значит, соседка зашла еще и вечером и уложила деда спать. Надо будет отблагодарить ее.

Девушка вернулась на диван и снова укуталась в плед.

Опять она не могла уснуть. Только что увиденная сцена гипноза удивила ее гораздо больше, чем летчик в машине энкавэдэшника. Она и думать не думала, что живого, в полном сознании человека можно так легко заставить плясать под чужую дудку.

«Не ударься я носом о дверь, сама бы сделала все, что скажет профессор, – подумала девушка и поежилась от неприятного холодка. – Колдовство какое-то, иначе не назовешь. Может, оттого с Варшавским Советская власть и нянчится, что он любому может приказать пальцем себя не трогать. Прямо не верится. Кто бы сказал, решила бы – байки».

В голове Вари засела навязчивая мысль – а не гипнотизировал ли ее профессор? Может, и чаепития никакого не было? Уж больно странное действие произвел этот чай. Но с другой стороны, профессор знал ее с малолетства, они с отцом иногда встречались. Если он и применил бы гипноз, то уж точно не во вред. Только зачем? Хотя, может, и не профессор ее гипнотизировал? Может, этот странный китаец? Смотрел он странно, тут и гадать нечего. Но мог ли он загипнотизировать гостью профессора в его присутствии? А самого Варшавского? И вообще интересно, действует ли гипноз на тех, кто сам им владеет? Да и сам профессор хоть и знал ее с детства, но близким другом отца не был, и верить ему, как и всякому мужчине… Все они комсомольцы, ученые, начальники, а как до дела дойдет, так…

Чем больше Варя об этом думала, тем страшнее ей становилось. Странности, ничего не значившие всего полчаса назад, теперь казались угрожающими. Ведь под гипнозом человек ничего не соображает, с ним можно сотворить что угодно. Наконец Варя не выдержала и, сунув руку между бедер, исследовала сокровенное место. Там было обычно – никаких признаков чужого вторжения.

Варе стало стыдно за свои подозрения, но зато она сразу успокоилась и закрыла глаза. Теперь мысль о воздействии со стороны китайца казалась абсурдной. Приятный человек. И чай варит волшебный. Зачем ему гипнотизировать бедную девушку, пришедшую за помощью к другу отца? Просто чудесная способность Варшавского повелевать людьми без их ведома спутала мысли. Скорее всего, китаец не владеет гипнозом. Они ведь, кажется, совсем дикий народ. У них в Китае и паровозов-то вроде бы нет.

Варя подтянула плед к самому носу и перевернулась на другой бок.

«Не проспать бы завтра на фабрику», – подумала она механически и приготовилась уснуть, но, вопреки ожиданиям, сон не приходил. В темном, тяжелом, дремотном состоянии Варя ворочалась, отгоняя кошмары. Наконец не выдержала и, отбросив одеяло, поставила босые ноги на пол.

«Лучше почитать, – со вздохом подумала она. – А то от такого сна только утомлюсь больше прежнего. На фабрике-то образованием не сильно займешься, прямо стыдно, честное слово. Профессор вон какой умный, отец был ученым, а я – темнота. Прямо как деревенские, приехавшие на фабрику из колхозов. Отец, был бы жив, со стыда бы сгорел за такую дочку».

Варя решительно натянула платье и, шагнув к стеллажу, подняла взгляд, выискивая что-нибудь интересное для себя. Ее внимание привлекла пачка журналов под названием «Восток», выходивших в издательстве «Всемирная литература». Варя вспомнила, что именно об этом издании говорил Варшавский, когда рассказывал ей о клинописи. И решила, что найдет статью Шилейко и непременно прочитает ее. Тогда она сможет поговорить на равных с товарищем Зульфией, и, может быть, тогда Варю заметят на производстве и дадут направление в вуз.

Девушка протянула руку и наугад вытянула из пачки один журнал. Это был старый, выпуска 1923 года, номер. Варя перевернула страницу и сразу же наткнулась в оглавлении на статью Шилейко, который представлял отрывок самого древнего в истории человечества художественного текста в собственном переводе.

«Может, на моем платке отрывок как раз отсюда, – подумала Варя. – Наверное, Зульфия Ибрагимовна читала эту статью».

Варя с интересом открыла журнал и начала читать, стараясь не думать обо всех бедах этого дня, а как следует вникать в смысл статьи.

«До меня уже многие исследователи переводили текст эпоса о Гильгамеше на европейские языки, – писал Шилейко. – Не хотелось бы вдаваться в критику досточтимых коллег, но их переводы, в частности перевод Дорма на французский, изобилуют массой неточностей и отсебятины. Кроме того, они по большей части опирались на так называемый «классический», аккадский клинописный текст заклинателя Синлекеуннинни в одиннадцати таблицах (я, однако, предполагаю, что их было двенадцать, хотя бы исходя из того, что шумеры использовали шестидесятеричную систему математических исчислений, просто двенадцатая таблица не сохранилась до наших дней). Исследователи используют этот текст, несмотря на то, что совершенно определенно он представляет собой в высшей степени творческую переработку гораздо более ранних, еще доаккадских источников. Таким образом, в уже переработанный текст вносятся дополнительные переработки, в результате чего становится чрезвычайно сложно вычленить зерна истины. Особенно критично я отношусь к переводу Гумилева, выпущенному отдельной книгой в 1918 году. Несмотря на то, что автор неоднократно ссылался на якобы использование моих собственных рекомендаций в толковании «Гильгамеша». На самом же деле текст Гумилева является не чем иным, как перекладом французской версии Дорма, да еще в огромной степени переосмысленным самим Гумилевым. На мой взгляд, эту работу нельзя считать научной.

С моей стороны было бы крайне опрометчивым вовсе отказаться от перевода аккадского источника Синлекеуннинни, я трудился над ним несколько лет и уже подготовил перевод полностью. В скором времени ожидается его выход в издательстве «Всемирная литература» в томе «Ассиро-вавилонский эпос».

Однако сейчас я хочу привлечь ваше внимание к более раннему тексту, в котором также фигурирует Гильгамеш. Этот текст имеет серьезные смысловые отличия от более поздних, адаптированных версий. Так, например, Гильгамеш и Энкиду лишены всяких сверхъестественных черт, Гильгамеш является властителем города Урука, вполне человеком. Есть и более серьезные различия. По некоторым признакам текст этот можно отнести к периоду ранней шумерской цивилизации и датировать приблизительно 2700–2900 годами до нашей эры. Несмотря на то, что я занимаюсь переводом шумерских и вавилонских текстов давно, меня не покидает ощущение бездны времени, пролегшей между нами и людьми тех времен. В любом случае текст, написанный около пяти тысяч лет назад, можно назвать первым дошедшим до нас художественным произведением.

К сожалению, сохранился лишь малый фрагмент раннего текста, и я не посчитал возможным разбавлять его собственными измышлениями. Поскольку мой перевод отрывка по разным причинам не вошел в том «Ассиро-вавилонский эпос», я публикую его в этом досточтимом журнале».

Прочитав предисловие, Варя ощутила, что прикоснулась к чему-то значительному. Пять тысяч лет! Эта цифра не укладывалась в сознании. Сон окончательно отступил.

«Интересно, как люди жили в те времена, – подумала она. – О чем думали, о чем мечтали…»

Она прочла первые строки перевода и удивилась, насколько примитивный, казалось бы, текст захватывает и пробуждает воображение. Картинка перед мысленным взором рисовалась настолько отчетливая, что Варя ощутила теплый ветер неизвестного мира.

* * *

Солнце – лик великого бога Шамаша,

подбиралось к зениту,

По улицам огражденного Урука шел торговец

Иттихурат,

Направлял он стопы свои к жилищу заклинателя

Пшиуннини.

Ткани его одежды были грубы,

Тело не было умащено елеем,

Солнце жгло его обнаженные руки.

Пот пропитал одежду его,

Ноги его распухли,

Сандалии жестоко теснили.

Торговец добрался до дома, где жил заклинатель,

Дверь он увидел, срубленную из черного кедра.

Дверь была украшена тонкой резьбою,

Железные бляхи ее украшали, подобные звездам…


Варя прервалась и вспомнила гипноз, в который она чуть не погрузилась от размеренных слов профессора. Эффект от чтения перевода хоть и был похожим, но казался теперь не опасностью, а скорее призывом, ключом от двери, в которую ее приглашали войти.

Вирус бессмертия

Подняться наверх