Читать книгу Кусатель ворон - Эдуард Веркин - Страница 5

Часть первая
Золотое кольцо
Глава 4
Нежданный друг

Оглавление

Я выглянул в окно.

Пыли в стеклах много, а я ее специально не протирал, для настоящести.

Так вот, выглянул.

Прямо напротив редакции на моем мопеде сидел какой-то каверзный тип. Сидел, выжимал сцепление, давил на тормоз, довольно нагло себя вел, я разозлился. Очень сильно. То есть совсем очень сильно, даже нащупал в кармане баллончик, хотя с таким хлыщом я мог и без баллона справиться.

Что вот это такое – залезть на чужой мотоцикл и нагло на нем подпрыгивать, а? Разве можно себе такое позволять? Ну ладно, если тебе восемь лет, а тут…

Лет пятнадцать с виду.

В костюме. Никто не ходит в костюме в пятнадцать лет. Ну, разве что на свадьбах, похоронах и на ЕГЭ. Ладно, придется разобраться. Видимо, один из моих недоброжелателей, в последнее время много их у меня завелось, если по моему блокноту, то двадцать три, то есть это из действующих, из активных, потенциальных я вообще не считал. И каждый из этих граждан мечтал плюнуть мне в ухо отравленной слюной во время моего дневного отдыха в подшивках «Крестьянки».

Отправился разбираться.

Будка… Ну, то есть Незабудка поглядела на меня с уважением, сморщила глаз, почесала ухо. А я ей кивнул. Выбежал на улицу.

Пыль, пыльное лето какое-то, даже скоростные поезда пылят, никогда такого не случалось. А этот на мотоцикле так и сидит.

Я приблизился к мотоциклу и сказал:

– Ку-ку.

Наглец обернулся.

– Привет, дружище, – улыбнулся он.

– Привет…

Как-то у меня за ухом заболело, вот когда дужкой очков натрешь, а потом загниет и ночью дергает, вот и сейчас сразу задергало, и сразу в палец, между ухом и пальцем натянулась горячая струна, и этот, который сидел на мотоцикле, он за нее дернул.

– Я вижу, камрад Геннадий неплохо поработал над своим пепелацем, – сказал наглец. – Тюнинг, кастомайзинг, фрезеровка. О, ручки с подогревом! И вообще… Молодцы.

А он изменился, подумал я. И очень. Голос вот как был, так и остался. Хотя, пожалуй, стал повзрослее. И поувереннее. И вообще. Изменился. Солидняк, мне бы так. А времени всего ничего прошло, года два. Или больше уже?

– Двигатель увеличенного объема, дисковые тормоза, тюнинговый бак…

– Ты стал разбираться в технике? – спросил я.

– Приходится, знаешь ли. Положение обязывает, нельзя отставать, ну и все такое. Так где наш Геннадий?

– В Ярославле, в Суворовском училище.

– Вроде же тебя отец хотел в Суворовское… – вспомнил Жмуркин.

– А отправился Генка.

Какая-то мелодрамь, подумал я. Друзья встречаются через двадцать лет, один так и остался сантехником, сидит в трубе, а другой заведует политехническим институтом. Плывут на плоту, песни поют, робинзонят. Тот, кто в трубе, пытается показать, что жизнь удалась. Интересно, кто из нас в трубе?

Неловко. Говорить не о чем, а лет прошло всего немного…

Жмуркин, покоритель подпространства, исследователь жизни, Одиссей экзистенции, человек, устремленный в будущее. Кажется, он хотел стать режиссером. Интересно, стал? Прическу другую сделал, ботинки чистит, в галстуке, что самое странное.

Жмуркин помял галстук.

– Генка да, в Суворовском… То есть оно не совсем Суворовское, там какой-то кадетский корпус с химическим уклоном. Короче, сплошная армия, а потом можно в какую-то бронетанковую академию…

– Однако… Веление души?

– Отец законопатил.

– Это по-нашему, по-древнегречески.

– Ну да, по-древнегречески.

Я улыбнулся. Жмуркин продолжал изъясняться вычурно. Как раньше. Все как раньше…

Жмуркин улыбнулся в ответ, протянул руку, я пожал. Рукопожатие у Жмуркина выросло, как и он сам, стало мощным.

Очки исчезли. Линзы. Или операцию сделал. И прыщи тоже. Наверное, тоже операцию, сейчас их как-то вакуумом высасывают, вряд ли прыщи могли пройти так бесследно. Хотя духовное возрождение и все такое прочее, сначала избавь от прыщей душу, затем они сойдут и с лица, так говорил Заратустра.

– Значит, Геннадий двинулся по военной стезе… Да… А тебя как в журналистику занесло? – спросил Жмуркин. – Ты ж вроде не подавал…

– Жизнь заставила, – ответил я.

– А конкретнее? Мне просто интересно – вот живут люди, живут – а потом вдруг раз… И журналисты.

– Одного моего далекого предка покусали собаки, – ответил я. – Это если вкратце.

– А, теперь понятно. Все, вопросов больше не имею, так оно обычно и случается. Знаешь, а на одного моего предка упал горячий самовар. Наверное, это тоже как-то влияет.

Я согласно кивнул. Давно подозревал, что в роду Жмуркиных не все так просто.

– А ты как… – я помотал пальцем в воздухе. – Как тут оказался? Ностальгия? Решил посмотреть, как мы тут в навозе копошимся?

Жмуркин ухмыльнулся.

– Не, я тут проездом в Копенгаген. Знаешь, еду я себе в Копенгаген, вдруг вижу – знакомые места, ну, стоп-кран и сорвал, вышел вдохнуть родной воздух, зарыться ноздрями… Ну и вот – незваный друг на пороге, поджимайте, товарищи, ноги.

Я не нашел что сказать.

– Шучу, конечно. Я по делу.

Жмуркин слез с мотоцикла.

– Тут есть какая-нибудь… столовая? Кажется, за углом была?

– Закрыли. Можно просто, на Набережную сходить, там пирожки. А ты что, теперь по столовым специализируешься?

– Почти, – уклончиво ответил Жмуркин. – Пойдем, что ли, на Набережную.

И Жмуркин двинул первым. Непринужденно, отметил я, раньше он так не ходил. Раньше он все вдоль стенок, да с полуоглядом, на полусогнутых, и в каждом кармане по баллончику, в левом с паралитиком от гопников, в правом перцовый от доберманов… А теперь расправив плечи, – атлант, однако.

Интересно, чем он теперь все-таки занимается?

Слишком самоуверен. И как-то респектабелен. Разбогател, что ли? Или папа-министр нашелся? Подался в бандиты? Молод. Телеведущий? Молод. Или все-таки секта? Вот Жохова тоже выглядит опрятно, а как рот раскроет, так клей из-под обоев вытапливается. Пиджак дорогой. Что же нужно ему? Заявился после стольких лет…

Вышли на Набережную, Жмуркин огляделся и повернул налево, через двести метров мы устроились в летнем кафе «Карпаччо», Жмуркин заказал мороженое и кофе. Я ничего заказывать не стал, примерно полгода назад я написал небольшую заметку под названием «Карпаччо из Кукараччо», с тех пор я не рисковал здесь обедать, поскольку однажды видел, как официантка плюнула в мою тарелку.

– Да… – Жмуркин вытянул ноги. – Да… Темпора мутантур, как говорили древние. Я вижу, ты процветаешь? Репортерствуешь? Бередишь буржуазные язвы? Не даешь уснуть этому унылому болоту?

– Ну, в меру сил…

– Правильно и делаешь, – похвалил Жмуркин. – Журналистика – это перспектива, ты уж мне поверь. За медиа будущее, ты работаешь в правильном направлении. Главное, не размениваться по мелочам…

Жмуркин сделал круговое движение пальцем.

– То есть? – спросил я.

– Я видел твои работы в Интернете. Быдлески – это, конечно, интересно, в чем-то даже художественно. Та, где негр играет на гитаре, неплоха. И вообще – галерея образов отличная, просто «Мертвые души». Где ты негра, кстати, раздобыл?

– Да живет тут у нас один, Васей кличут, он в пожарной работает…

– Вася хорош, конечно. И там, где трактором рыбу ловят… Есть в этом нечто наше, русское, бескрайнее. Но если по большому счету, это все мелочи, друг мой.

Мне что-то не понравилось, как он со мной разговаривал. Поучающее. Как тренер с сопляками.

– Конечно, ты стараешься работать, критически оцениваешь действительность, ты стал занозой в своем маленьком городишке… Однако ты немного не с той стороны подходишь к проблеме.

Тут я не выдержал и перебил:

– Послушай, Жмуркин…

– Стоп, – Жмуркин значительно покачал головой. – Нет, Виктор, я теперь не Жмуркин.

– То есть?

– То есть поменял. Фамилию то есть. Теперь я…

– Ромодановский, – перебил я. – Валуа-Победоносцев. Кошкин-Трубецкой?

– Не надо впадать в крайности, друг мой. Теперь я Скопин.

И Жмуркин кивнул приветственно.

– Скопин-Шуйский? – уточнил на всякий случай я.

– Просто Скопин, без Шуйского. Это, кстати, девичья фамилия моей мамы. И вообще наша родовая фамилия, между прочим. Восходит к польским королевским родам…

– Зачем? – спросил я.

Жмуркин зевнул.

– Зачем восходит? Или зачем поменял?

– Зачем все-таки поменял?

– Ну… Понимаешь ли, этого требовало… Одним словом, Жмуркин – слишком легкомысленная фамилия. У нас с такой нельзя чего-либо добиться.

– У кого это – у нас?

– У нас, у политиков.

Я ожидал чего-то такого. Во всяком случае, это было логично для Жмуркина, его по жизни всегда кидало. Теперь вот политика.

Достал телефон, сфотографировал. Но Жмуркина это не очень смутило, похоже, что к вниманию прессы он был привычен.

– А я думал, ты в кинематограф подался, – сказал я. – Вроде собирался… Мартин Скорсезе, Джеймс Кэмерон, все такое.

– Ошибки молодости, – улыбнулся Жмуркин. – Мало ли кто чем… Кино лишь отражает действительность, мы же ее преобразуем! Отчасти формируем. Это, сам понимаешь, совсем другой уровень.

– Снежный человек, – припоминал я. – Ферма пираний, Новый год…

– От пираний до политики – рукой подать. История знает много примеров: Рейган, Шварценеггер…

Я улыбнулся. Странный все-таки день. С утра саранча, потом ракета, потом… Потом, кажется, Лаура Петровна. В моей голове выстроилась странная цепочка: саранча – ракета – Лаура Петровна. Неспроста все это было, теперь я вижу. Если утром саранча и Лаура Петровна – в обед политик Жмуркин. Что-то будет вечером…

– И вообще, война и политика – единственные занятия, достойные мужчины, – изрек Жмуркин.

И тут узнал его окончательно. Жмуркин. Да, вырос, да, посерьезнел и сделал операцию на глаза, фамилию поменял, костюм надел, а все тот же Жмуркин. Хочет войти в вечность и раскинуть там свои шатры.

– И ты сейчас… – протянул я. – Кто? Действительный статский советник? Или это… тайный уже?

– Молодежное правительство области, – Жмуркин достал из кармана удостоверение и сунул мне под нос.

Книжка была солидная, с орлом, с флагом, с печатями, позавидовал немного – это тебе не куценькое удостовереньице журналистской студии «Окуляр», с которым с трудом пускают даже в местное УВД.

– Комитет по работе с молодежью, значит… – прочитал я вслух.

– Он самый.

– И как работаете?

– По-разному. Фестивали, олимпиады, праздники, походы, следопыты. Тренинги. Короче, организуем.

– Кого? – не понял я.

– Молодежь, я же тебе говорю.

Принесли мороженое, Жмуркин… то есть теперь уже Скопин, достал футляр, из него большую серебряную ложку и стал ею мороженое есть – деловито, без удовольствия, как манную кашу. Даже с некоторым чувством отвращения.

Я подумал, что это из-за политики. Многие знания – многие печали, тяжела ты, шапка Мономаха, в Кремле не надо жить, преображенец прав, и все остальное, знаем, в культурке чуток разбираемся.

– Организуем молодежь, – повторил Скопин-Жмуркин. – Государство в последнее время обращает, знаешь ли, внимание. Средства выделяют.

– Да…

– Я работаю в международном отделе, – сказал Жмуркин с достоинством. – Связи с общественностью, то, се, пиар, улучшение имиджа области…

– У нас плохой имидж? – поинтересовался я.

– Не самый лучший твоими заботами. И ты у нас не один такой, кстати, правдолюб. Впрочем, дело в другом, долго объяснять…

Скопин-Жмуркин сурово облизал ложку.

– Долго объяснять, буду краток и по делу. Видишь ли, между Россией и Германией действует программа обмена одаренной молодежью.

– О, – сказал я.

– Ну да, о. Студентами, старшими школьниками, аспирантами разными. По этой программе организуются мероприятия, поездки на каникулах, поддержка юных дарований, стажировка в вузах, при желании можно даже немецкий диплом получить…

Я кивнул. Немецкий диплом – это да. Тут бы наш получить какой-нибудь завалященький. На бюджет не поступить, на платное денег нет, кисло, я почесал подбородок, продолжил слушать Скопин-Жмуркина. Он рассказывал какую-то историю, видимо, из жизни молодежного правительства, про то, как они поддерживали какое-то там юное дарование.

– …И эта девочка написала исследование о немецкой средневековой литературе, что-то там о плутовских романах и их внутренней структуре, короче, точно потом узнаю, у меня все тут.

Жмуркин похлопал по портфелю.

– Написала реферат, разместила его в Интернете, на немецком научном сайте. Как оказалось, жена бундеспрезидента тоже интересуется этой самой литературой. И эта девочка какую-то там загадку разгадала, которую сто лет не могли разгадать, ну, как в кино просто…

– Что за девица? – спросил я.

– Рокотова. Она в санаторной школе учится. Ты ее знаешь?

– Нет.

Жмуркин вдруг поморщился и вспомнил:

– А не та ли это Рокотова, что собак красила, а? Она нас как, не дискредитирует на мировой арене?

– Это Розанова собак красила, – поправил я, – а Рокотову я не знаю. Если она и красила, то тайно.

Жмуркин рассмеялся.

– Прекрасная у вас тут атмосфера, – Жмуркин глубоко вдохнул. – Как раньше совсем. Такое, знаешь ли, милое провинциальное безумие, трэш дней. Знаешь, между тем, что Розанова красит бродячих собак, и тем, что Рокотова пишет сочинения по древнегерманской литературе, нет особой разницы. Но если копнуть глубже, то обнаружится, что и жена бундесканцлера тоже…

Девочка из санаторной школы, жена бундеспрезидента, – как мал стал мир, высморкаться некуда, пять рукопожатий, и ты в Белом доме. Какой у нас интересный город, однако. Все сплошь таланты. То математик, то туберкулезная германистка, про боксеров уж молчу, зубы так в разные стороны и разлетаются, все чего-то мудрят, проявляют себя, активность кипит. Надо проверить – это везде так или только у нас? Может, здесь аномалия? Газ какой из болот поднимается, или тарелка летающая в доисторические годы разбилась, или бесчеловечные эксперименты проводились, много вариантов, недаром ведь в баторе германской филологией занимаются. Раньше там небось клопов на скорость давили, а теперь исследователи, видишь ли, филология-фелиология, наука, короче…

– …Короче, так. Ваша Рокотова сочинила про Рейнике-Лиса, и тут ни с того ни с сего грянул год Германии в России. Видишь ли, в Германии очень заинтересованы во взаимопроникновении культур, они решили пилотный проект…

– Мы уже пару раз взаимопроникались, – напомнил я. – И пилотно, и подводно, и на суше. До сих пор икается.

– Вот и надо преодолевать старинные обиды, – подготовленно возразил Жмуркин. – На это все и рассчитано! Совместные группы из немецких и российских школьников едут по историческим местам и совершают добрые дела.

– Какие еще дела?

– Всякие. У меня тут список…

Жмуркин достал из портфеля лист.

– …Вот, тут на любой вкус. Праздник в приюте «Рябинушки», помощь в восстановлении Макарьевского монастыря, если успеем, благотворительный концерт, веселые старты…

– Благотворительный концерт?

– Ну да, – кивнул Жмуркин. – Там среди немцев одна на волынке играет.

– Среди каких немцев? – не понял я.

– Ты меня слушаешь или нет? Я же объясняю: совместная поездка, – мы и немцы. Одаренные подростки из нашего… то есть вашего города. Пока пилотный проект, и немцев едет всего трое, девочка, Александра, и два мальчика. Девочка играет на волынке, причем неплохо, она какой-то там даже лауреат. Вот мы и запланировали концерт, выручку передадим в фонд…

– Пустое дело, – я отмахнулся. – Ты где живешь, Жмур? Кто в России пойдет слушать немецкую волынку?

Жмуркин усмехнулся.

– Ты, Виктуар, недопонимаешь. Узко мыслишь, батенька, провинциально, совсем тут закис. Посещаемость мероприятия зависит не от того, кто на сцене кривляется, а от того, кто его организует. Если, допустим, концерт организуешь ты, то, конечно, никто не придет. А вот если это сделаю я, то от желающих не будет отбоя. И на немецкую волынку пойдут, и на самодеятельность экскаваторного завода. И еще билеты друг у друга вырывать будут.

Жмуркин ухмыльнулся, по-старому, по-жмуркинскому.

– Впрочем, концерт – не самое важное. Главное… Главное другое…

Жмуркин замолчал.

– Короче, маршрут согласован. Едем по Золотому кольцу. Я помню, ты же мечтал.

Ну да, подумал я. Мечтал. Года четыре назад. Поехать, оторваться от родителей и неудачливости, что может быть лучше путешествия? Вообще-то я люблю путешествия, люблю. Только никогда в них не езжу, такая, однако, судьба.

– Едем по Золотому кольцу, – повторил Жмуркин. – Само собой, не по всему, только по центральным городам. Немецкая сторона в свою очередь организует такую же поездку по Рейну, маршрут «Кольцо Нибелунгов». У нас Золотое кольцо, у них Кольцо Нибелунгов. Соответственно, следующим летом. Если все пройдет гладко, то участники мероприятия получат возможность бесплатного обучения в немецких институтах. Как?

– Нормально.

Если честно, то я не очень понял, кто куда едет, какие кольца, какие Нибелунги… Нибелунги никак не вязались с пыльной улицей, со скучными тучами, нависшими над рекой и не решающимися ее перешагнуть, с мальчишкой лет десяти, он шагал по этой пыльной улице, впряженный в самодельную тележку с велосипедными колесами, в тележке синела большая пластиковая бутылка с водой, мальчишка тащил ее с колонки. А мне печально стало, в последнее время мне печально делается почти по каждому поводу, хотя по возрасту еще рано, и палец еще.

– Нормально… – передразнил Жмуркин. – Это не нормально, это очень крупно повезло! Этой Рокотовой нужно бюст в баторе поставить! И вы все должны сказать спасибо этой красавице из батора! Кстати, надо мне туда заехать сегодня, поговорить…

– А ты сам вообще…

– Инструктор проекта, – объяснил Жмуркин. – Что-то вроде пионервожатого.

Жмуркин замолчал. Он откинулся в пластиковом кресле и смотрел на меня с видом победителя.

– Как?

– Ничего. Только я-то тут при чем? Я на волынке не играю…

– Как при чем?! – Жмуркин уронил пальцем вазочку. – Ты не только при чем, ты, можно сказать, центральная фигура.

– Я?

– Конечно. Ты – почти блогер-тысячник, печатаешься в газете, в твиттере, сайт развиваешь. Кстати, если совсем уж честно…

Жмуркин перешел на доверчивый шепот:

– Быдлески – отличная идея, ты на ютюбе в рейтингах. Конечно, это немного на грани фола, но народу нравится. А сейчас принято к народу прислушиваться.

– Ты же говорил, что это…

Но Жмуркин уже похлопал меня по плечу.

– Ты, друг мой, творческая личность, даже несколько известная за пределами области… А потом ты вроде как столп провинциальный независимой журналистики – а на Западе это ценят. И у нас ценят.

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался я.

– В прямом. Такие люди нам нужны. Про вертикальную мобильность слыхал?

– Не…

– Я потом расскажу. Одним словом, ты, Виктор, ценный кадр. И я тебя включил в список.

– В какой?

– В черный, – спокойно ответил Жмуркин.

– Ага.

– Шутка, – успокоил Жмуркин. – В список одаренных и незаменимых. Мы в ваш Департамент образования две недели назад звонили, просили составить список одаренных детей в количестве десяти персон. Они прислали, а тебя там нет почему-то.

– Я недостаточно одаренный, – сказал я.

– У вас в управлении мне так и сообщили. Есть-де такой, Виктор ака Supostat, скандально известный в узких кругах маргиналов, но особо не одаренный, включать его нельзя, ибо он деструктивный элемент, может опорочить высокое звание, запятнать, ну, и все в том же духе. Не оправдать доверие, короче.

Жмуркин сощурился.

– А ты? – спросил я.

– А я им говорю – деструктивный не деструктивный, однако немцы хотят именно его. Потому что он борец за свободу слова, стальной человек, можно сказать, Махатма Ганди. Что тобой заинтересовались международные организации… Знаешь, словосочетание «международные организации» всегда производит мощное воздействие на чиновников небольших городов.

Что-то я не сильно верил в то, что кто-то там за меня заступился, с каких это перепугов? Хотя, с другой стороны, кто-то же Лауру Петровну впечатлил.

Жмуркин принялся грызть зубочистку.

– И?

– И ты был немедленно вписан. А иначе никак, мероприятие проходит под патронатом губернатора.

Жмуркин замолчал.

– А немцы действительно хотят, чтобы я…

– Какая разница, что хотят немцы? – перебил Жмуркин. – Немцы – это… Эфир. Деус екс машина, вникаешь?

Я вникал. Жмуркин продолжал:

– Вообще, самый главный немец в этом походе – твой старый друг и учитель, так что если у тебя возникнут какие-нибудь немецкие вопросы, то сразу ко мне. Вообще, поход предстоит непростой, можно сказать, два мира – две системы…

Жмуркин прищурился, уставился на меня.

– Или ты спрыгиваешь? В следующую пятницу ты смертельно занят?

Я хотел сказать, что пока никуда еще не запрыгивал…

– Не разочаровывай меня, Виктуар, – опередил Жмуркин. – Мне кажется, это судьба.

– Что судьба?

– Судьба свела нас снова вместе. Впрочем, не будем о мистике. Видишь ли…

Жмуркин сощурился. Мимика у него стала богаче, и вообще, артистизм прорезался.

– Видишь ли, я с одаренной молодежью давно работаю, хорошо ее знаю… – Жмуркин нервно погрыз ноготь. – Одаренная молодежь – это, брат, ого, к ней в одиночку лучше не соваться, загрызет. Это не мы, однако… Короче, ты что, не можешь помочь своему старому другу?

– Я? Нет… То есть я не против помочь. Просто так… Неожиданно.

– Настоящее дело всегда начинается неожиданно. Вдруг. Внезапно.

Что-то ему надо, подумал я. Раньше Жмуркин бескорыстием ни разу не отличался, скорее, наоборот, задаром и не икнет, не то что о молодежи заботится. И вот этот корыстнелюбивейший Жмуркин вспомнил вдруг старую дружбу, живет-де в городе Г. Петр Иванович Добчинский, в детском саду на соседних горшках сидели, здравствуй, здравствуй, милый…

Что-то надо. Но, конечно, не скажет что. Ну ладно, здравствуй, милый.

– Счастье – оно как голубь, всегда капает неожиданно, – изрек Жмуркин. – Если оно, конечно, действительное. А вообще, юноша, от нашего путешествия тебе приключатся одни сплошные плюсы.

Тут я едва не поперхнулся. Вспомнил, что все наши прошлые невзгоды начинались как раз именно с такой же вот фразы – ну, про сплошные плюсы. Сейчас эти плюсы он живописует.

И Жмуркин немедленно живописал:

– Поход, свежий воздух, немка-флейтистка, кстати, весьма симпатичная. Опять же культурное развитие, Золотое кольцо, оно само по себе возвышает, одним своим воздухом. Комфортабельный немецкий автобус. В институт опять же немецкий пристроишься…

– Культурное развитие, говоришь?

Жмуркин кивнул.

– Ну, понятно, – сказал я. – Мне от этой затеи сплошные печеньки. Тебе… дружеская поддержка. А проекту? Зачем проекту нужен я?

– Проекту нужен летописец, – ответил Жмуркин.

– То есть?

– Вести блог, записывать путевые впечатления, мысли, происшествия. Как раз для тебя. Потом книгу издадут. В Германии, само собой.

Я почесал подбородок.

– Ну, вот и хорошо, значит, послезавтра отъезжаем, – сказал Жмуркин.

Он поднялся из-за стола.

– Уже послезавтра?

– Есть проблемы?

Есть. Сто двадцать тысяч разных проблем.

– Нет, – сказал я. – Хоть завтра.

– Вот и отлично. Ознакомься со списком участников, завтра в три организационное собрание в кинотеатре. Изволь. И еще вот.

Жмуркин извлек из портфеля лист бумаги, оставил его на столе.

– Изучи, – Жмуркин постучал по бумаге пальцем. – Табель о рангах с подробным именованием пристрастий. Может, кого-нибудь стоит вычеркнуть, погляди?

– Это одаренная молодежь? – поинтересовался я.

– Самая отборная. Лучшие люди. Можно сказать, элита.

Жмуркин цинически зевнул, почесал под мышкой и направился прочь, попрощаться со мной не удосужился.

Кусатель ворон

Подняться наверх