Читать книгу Vox Humana. Собрание стихотворений - Лидия Аверьянова - Страница 33

Серебряная Рака
Стихи о Петербурге
1925–1937
II

Оглавление

Биржа

Здесь зодчая рука Томона

Коснулась дивной простоты —

И камень камню лег на лоно.

Хранить дощатые мосты.


О, Биржа! на первичном плане

Так строгий замысел встает.

И чутко слышал иностранец

Неву туман и тонкий лед:


На мерно скрепленные стены

Струится веско тишина.

И, в складках сумрака, нетленна

Колонн крутая белизна;


И на широкие ступени

Здесь ветер с ладожских зыбей

Склоняет ломкие колени

Пред стойкой прелестью твоей.


1925

Владимирский собор чудесно княжит

Владимирский собор чудесно княжит

Над садом, над Невою, надо мной…

Я тронута мечтательно – и даже

Не синевой, не белизной:


Нет, в нем одном так оба цвета слиты,

Что вижу я (и замедляю шаг)

Над Петербургом – палубой немытой —

Андреевский полузабытый флаг.


1934

На Марсовом широковейном поле

На Марсовом широковейном поле

Острее запах палого листа

И ветер мне – крупицей свежей соли

С горбатого, сурового моста.


О, город мой, как ты великолепен!

Здесь перебито будней колесо.

Заботы о ночлеге и о хлебе —

Горсть желудей и небо: вот и всё.


Так воробьи, в песке чуть влажном роясь,

Бездомными не чувствуют себя.

И кажется тогда мне: я покоюсь,

О, город мой, на сердце у тебя.


1931

Так. Желтизна блестит в листве

Так. Желтизна блестит в листве.

В оцепененьи жгучей муки

Мечеть в постылой синеве

Простерла каменные руки.


И, преломляясь, никнет дым,

С дорожной смешиваясь пылью.

А я иду путем моим.

Уж август складывает крылья.


И, больше чем любой исход.

Острее ласкового слова.

Меня, такую, развлечет

Листок плюща с окна чужого.


1928

Лает радио на углу

Лает радио на углу

И витрина освещена,

И по дымчатому стеклу

Рьяной струйкой бежит весна.


Демос – вымер, и город спит.

Не сказалось. Не вышло. Что ж.

Только ветер мне плащ и щит,

Только ветер – и дождь, и дождь…


Старый дождь, мы с тобой вдвоем,

Дрогнет площадь и даль пуста.

Как любовники, мы пройдем

На зеленый глазок моста.


1928

Князь-Владимирский собор

I

Среди берез зеленокудрых

Собор, как чаша, вознесен:

Трезини был он начат мудро,

Ринальди славно завершен.


В обличьи стен – еще простое:

Петровский росчерк, прям и смел.

И колокольня высотою —

О, в тысячу парфянских стрел!


Но не об этом встанет песня

Костром в лирической игре:

Не о соборе, всех чудесней,

Не о Трезини и Петре…


Высок и прост мой символ веры:

Я сквозь листвы живую сеть,

Вон с той скамьи, на дом твой серый

Могу рассеянно смотреть.


II

Никогда мне Тебя не найти,

Мне не встретить Тебя никогда —

Так запутаны в мире пути.

Так трудны и шумны города.


И, чтоб я отыскала Твой дом.

Как жемчужину в горсти сестер.

Стал высоким моим маяком

Князь-Владимирский белый собор.


В сером доме, где, в шесть этажей,

Под лепною ромашкой бетон,

Я не знаю заветных дверей,

Не узнаю окна меж окон.


И ворота – двойной лепесток —

Раскрываются, тихо звеня…

Каждый тонкий, литой завиток

Мне дороже, чем юность моя.


Припадаю, в трамвае, к стеклу

Жаром сухо очерченных губ:

Ты живешь на чудесном углу,

Против дома, где жил Сологуб.


1930

Город воздуха, город туманов

Город воздуха, город туманов.

Тонких шпилей, протяжных сирен, —

Никогда я бродить не устану

Вдоль гранитных приземистых стен.


Хороша, как походка красавиц

И как первая в жизни любовь,

Многих Нев многоводная завязь,

С синевою, как царская кровь.


Если дальше дышать не смогу я,

Как я знаю, что примете вы,

Полновесные, темные струи,

Венценосные воды Невы.


1931

…И ты, между крыльев заката

…И ты, между крыльев заката.

Как луч в петербургской листве.

Проходишь под аркой Сената

К широкой, спокойной Неве.


Мой город… он – голос и тело,

Сквозь зданий облупленный мел.

Он голубем сизым и белым

На финские топи слетел;


Он вырос из грубого хора

Московской, тугой суеты —

Мой голос, мой голубь, мой город,

Родной и высокий, как ты.


1929

На Охтенском мосту

Чешуйчатые башни

На Охтенском мосту.

Где лед скользящей пашней

Развернут на версту.


Фонарь, ведро олифы —

Расплесканный уют…

В двух горенках – два скифа —

Привратники живут.


Они сметают мусор

В железные совки —

Окурки, шпильки, бусы

И драные кульки.


А в полдень – входят важно,

У ветра на счету,

В чешуйчатые башни

На Охте иском мосту.


1933

Михайловский замок

В гранитном, северном цветке

Осколок мрачного преданья —

На зыбком, медленном песке

Безумьем созданное зданье.


Оно у кованых перил

Коробкой смятою застыло. —

Не правда ль, Павел, ты любил

Свою кирпичную могилу?


Как пешеходы вдоль реки,

Сквозь жизнь ты шел, из зала в зало…

И в черных рамах глубоки

Окон белесые провалы.


На киноварь стены крутой

Лег иней сединою мудрой:

Так падал некогда сухой

На запах крови запах пудры.


И, смутный раздвигая сон,

Под букв литою позолотой,

Стальные челюсти времен —

Еще смыкаются ворота…


Истошный окрик стих и слег.

И, меж деревьев, над водою,

Едва приметный огонек

Горит зеленою звездою.


И вдоль дорических колонн —

Их ровно десять вывел Бренна, —

Другие дни берут разгон:

И с каждым солнцем неизменно


(Курносый пасынок судьбы.

Сухим смешком своим залейся!)

– Горячий хлеб и новый быт

Несут с собой красноармейцы.


1928

Адмиралтейство

1

Вянет солнца нежная солома.

И, разрозненный, струится луг

Мимо львов Лобановского дома.

В золотой адмиралтейский круг…


Мне своих не переставить ларов:

Будет сниться – чуть взгляну назад —

В рыхлый камень пеленал Захаров

Этот узкий, длительный фасад.


Только б так, по скату лет суровых,

Всё идти, но с молнией в руке —

И лепную прелесть дней петровых

Не доверить ломаной строке.


1928

2

В ромашках свод, тенист и узок.

Я солнце видеть не могу,

Где зданье пористой медузой

Распластано на берегу.


Немецких плотников услада.

Над запыленным гравием крыш.

В зеленых водорослях сада

Ты рейнским золотом горишь.


Каких героев приближенье

Твою пронижет чешую?

В гранитной чаше отраженье

Качает ветер, как ладью.


И время полною струею

Реки отягощает ход…

Обличье ложного покоя

Глаза, шаги сюда влечет:


И вновь вернее всех объятий

Перебивая память, тут

Лепными щупальцами схватит

Меня адмиралтейский спрут.


1933

Адмиралтейство

В<севолоду> П<етрову>

Маргаритками цветет Империя.

Желтым полем нежно выгнут свод.

Зданье – лебедь с выпуклыми перьями —

Славы первенец – парит… плывет…


Шкуркой – лисьей или горностаевой —

О, распластанное на ветру

О, двухцветное, – крошись, истаивай,

В солнце врезанное ввечеру.


Ты – стройнее гениальной памяти —

Временем чуть выветренный кров.

Пористый ковчег – нельзя, слова не те

Отпечаток предадут петров…


Или, ревностной медузой выскользнув,

Ты – Неве песчаная коса? —

Здесь эпоха повернула циркуль свой,

Век простер лепные паруса.


Что ж, из имени петрова вставшее,

Вдруг стихами легшее в персты,

Маргариткой отцветай, ромашкою:

Мне гадать еще поможешь ты.


1933

Фельтен

С глухой конюшни крик истошный.

Французский говор в свисте пург —

Екатерининский, роскошный.

Тяжеловесный Петербург.


Но, в полукругах ломких линий,

В крутых извивах – путь огня! —

Она, смотри, цела доныне,

Прямая линия твоя.


Дубы Петра сухой и четкий

Пленил навеки твой чугун;

Высокий строй твоей решетки —

Как пение гранитных струн…


Какой судьбой – никто не скажет

И меньше всех, быть может, ты —

Но всходят стены Эрмитажа,

Геометрически просты.


Колокола и окна – немы,

Но церковь – нет, я не могу:

Она лепною теоремой,

Голубкой стынет на снегу…


И пусть Невы разбита дельта

На планах вдоль и поперек:

Краеугольным камнем Фельтен

В той стройке бешеной залег.


1933

Три решетки

Черным кружевом врезана в пепел

Серых дней и белесых ночей

Та решетка – великолепье

Похорон или палачей.


И другая гранит свой покатый

Приструнила, нарядней стократ

Где ущербным мрамором статуй

Населен поредевший сад…


Смят железной когортой столетья

Пышный век тот, раскатанный в лоск.

Воронихин, Фельтен и третий…

Тает камень, как тает воск.


И, за шкуру свою беспокоясь, —

О, защитный растреллиев цвет! —

Отдал Зимний свой царственный пояс

Парку лучших советских лет.


Так росли мы сквозь годы глухие,

Тень осины в квадратах тюрьмы:

Город – гордость любой России —

По решеткам запомним мы.


1933

Смольный: I

Утро. Ветер. Воздух вольный.

Колесован снег и след.

Вырисовывает Смольный

Свой китайский силуэт.


Словно поднятые пальцы —

Боковые купола…

Время, выведшее, сжалься

Над ладонью из стекла.


Первой льдиной, легче дыма,

Рассыпается собор:

В горнах дней неуловимо

Тает выспренный фарфор.


Неужели, неужели

Мы навек осуждены,

Вместе с замыслом Растрелли,

У Китайской лечь стены?..


… Из-под палок Николая

Госпиталь кровавый встал,

И Кропоткин, убегая —

Азиатчины бежал.


1933

Когда на выспренные стены

Когда на выспренные стены

Прозрачная спадает тишь, —

Ты – снова ты, мой город тленный,

И раковиной ты шумишь.


Дрожат твои пустые створки —

Надломленный веками щит…

Пускай витийствующий Горький

О братстве вычурно кричит:


Мы не приветим, не приемлем,

Своими мы не ощутим

Ни их размеренные земли —

В веках мертворожденный Рим, —


Ни сон, который смутно снится

Слепцам на скифском берегу,

Где Русь – высокая волчица —

Легла. И стынет на снегу.


1929, 1930

Vox Humana. Собрание стихотворений

Подняться наверх