Читать книгу Мертвое Сердце - Мария Введенская - Страница 4

Дом №I

Оглавление

Было без трех минут девять, но в спальне стояла кромешная тьма. Абрисы мебели едва различались. В таком мраке казалось сложным почувствовать время, если бы не предательски подсвеченные часы на прикроватной тумбочке. Как только минутная стрелка доползла до двенадцати, рука, лежащая на выключателе и словно ожидающая команды, нажала на кнопку, и тяжелые плотные гардины начали расползаться, запуская во тьму спальни ослепительный дневной свет. Аманда рефлекторно зажмурилась, но очень быстро справилась с собой, буквально заставив свой единственный видящий глаз перебороть свет. Но склера выглядела покрасневшей не от этого.

Проблемы со сном у Аманды были всегда, хотя Лоис утверждала, что в детстве маленькая Анди Белоснежка спала как убитая и вообще относилась к тем редким детям, что не приносят своим родителям практически никаких хлопот. На это Аманда могла лишь пожать плечами, потому как совершенно не помнила себя маленькой. Для нее детство казалось одним сплошным слепым пятном. Первое ее воспоминание – это День рождения, устроенный по случаю восьмилетия. Подобное немного странно, ведь обычно дети имеют более ранние воспоминания, если конечно их память не вычеркнула какую-нибудь психологическую травму. Но с Амандой вряд ли случалось что-то плохое, ведь семья у нее была действительно идеальной. Так что это, пожалуй, действительно странно – не иметь даже самых размытых воспоминаний о раннем детстве. Ничего. Слепое пятно на черной дыре. Зато она отлично помнила себя потом, что было весьма некстати, ведь когда-то Аманда чувствовала себя счастливой. Анди Белоснежка. Лучше бы не помнила. Лучше бы сгорела…. А то уж слишком стремительной оказалась ее трансформация из Аманды Красавицы в Аманду Чудовище. Хотя спать она перестала не из-за этого. Раньше, гораздо раньше.

Она имела проблемы со сном, сколько себя помнила. В ранние годы они ограничивались тем, что Анди подолгу не могла уснуть, всё грезила о каких-то несуществующих мирах дивной красоты под небесами, от которых хочется откусить, с чем и отключалась около трех. Были, конечно, и времена, когда она засыпала, едва коснувшись подушки, но сейчас они представлялись Аманде чем-то, вроде, миража. Впрочем, едва ли она могла утверждать это с уверенностью. Потом с поступлением в медицинский напряжение только усилилось, что, разумеется, отразилось и на сне. Поначалу периоды бессонницы случались с приходом осени и весны, поэтому все считали недуг сезонным и не особо обращали внимание. В общем-то, Аманду это даже несколько забавляло. Не спать в молодые годы – это же романтика! Можно найти уйму интересных занятий – смотреть в ночь, например, или там стихотворение о трагической любви нашкрябать…. С приходом сезонной бессонницы первые три дня отодвигали момент засыпания до четырех-пяти утра, потом наступала кульминация в виде полного ночного бдения, когда Аманда валялась бревном в кровати, до последнего надеясь уснуть. Следующую ночь она уже полноценно спала.

И подобное могло повториться раза три за первый месяц сезона, но с каждым годом сама протяженность неминуемо увеличивалась, впрочем, как и повторяемость. Когда Аманда закончила медицинский и стала работать кардиохирургом в местной больнице, кульминация стала равняться двум, а то и трем бессонным ночам, после которых она не засыпала мертвым сном от усталости, как же… еще ночей десять она отключалась не раньше четырех. Это выматывало и злило, а иногда она даже впадала в истерику, раскидывая подушки, одеяло и простынь в разные стороны, а потом вдруг улавливала маленький обрезок сна в памяти и понимала, что все-таки ненадолго отключалась, чувствуя себя при этом последней дурой. Да, и самое интересное – пилюли-то ее не брали…. Причем даже самые тяжелые. Иногда ей просто хотелось дать себе наркоз и вырубиться прямо в операционной.

Как ни странно, но, не смотря на все эти мытарства, часов до семи вечера она была вполне ничего, держалась бодрячком. Руки не тряслись, взгляд оставался острым, а голова свежей. Ну, может быть, пару-тройку раз, заглянув в раздвинутую грудину, ей и показалось, что сердце, которое она видит, черное, но это мелочи… ведь пока Аманда работала хирургом, она ни разу не напортачила. Хотя, может, эти видения являлись знаком того, что случилось с ней позже, и сердце было не черным, а обугленным… кто знает?

Потом, после пожара, когда она больше не смогла работать, бессонница, как ни странно, отпустила ее на некоторое время. Ушла ответственность, может, в этом причина…. К тому же, больше не надо было бояться стать калекой – это уже случилось. А еще не надо заботиться о том, что одеть по утрам, какую машину купить на смену дурацкому красному Плимуту Денни, доставшемуся от отца. Куда поехать отдыхать в отпуск, где купить дом и, главное, как достать денег на всё это…. Да, многие, очень многие проблемы ушли на второй план на необозримо долгое время, а когда острый период закончился, их места опустели для новых – как научиться расписываться в бланках доставки левой рукой, как открыть банку колы, не изгадив пол, или порезать хлеб, ну и так далее. Оказалось, что правая рука и зрение нужны для очень многих вещей….

Через некоторое время бессонница всё же вернулась. Поначалу она походила на ту, что Флинны называли сезонной, но через несколько лет набрала немыслимые обороты. Казалось бы, не работаешь, рано вставать не надо, детей нет, мужа тоже – никакой ответственности, так с чего? Когда добряк папаша Флинн свалился с крыши, латая черепицу, и сломал шею, Аманда поняла, что не спала потому, как ее преследовал второй страх. Надо ли говорить, что в первую же ночь после трагедии, она отключилась, словно получила наркоз. И следующую тоже….

На протяжении всего периода до смерти Филиппа бессонница систематически возвращалась, принимая различные формы, то прогрессируя, то затихая, но она всегда рано или поздно уходила. То есть были и хорошие ночи в ее невеселой жизни, когда Аманда быстро засыпала и просыпалась не раньше восьми-девяти. И не только после того, как кто-нибудь из ее близких умирал…. Порой ей и вовсе казалось, что бессонница просто иллюзия, но та неизменно возвращалась снова. Еще до пожара ее раза три водили к сомнологу, и каждый повторил предыдущий. Диагноз – нервное расстройство сна, море тупых советов и бесчисленное количество рецептов на снотворные и седативные средства, которые бы свалили кабана, но только не Аманду. Ее мозг, видимо, очень любил дуэли и разнообразные состязания. Кто кого….

Ну а после пожара у всех врачей нашелся только один ответ – посттравматический синдром… и через десять лет, и через двадцать, и через тридцать. Ну и, конечно, стопки всё тех же рецептов. Пару месяцев Аманда пила торазин, но как-то раз потерялась в родном квартале, и бросила. Хоть она больше и не вскрывала грудные клетки, но, тем не менее, в ясности сознания нуждалась по-прежнему, хотя бы для того, чтобы разгадывать кроссворды. Лишь недавно она позволила себе капсулу, но та не «взяла» ее… больше нет. Теперь уже ничто не могло уложить Аманду – ни чудодейственные отвары, ни наркотики.

После смерти Филиппа год назад недели утешительного сна не последовало…. Вместо этого начался десятидневный период мучительного засыпания, который достиг своего апогея, продолжающегося по сей день. Да, уже год, как Аманда Робсон, урожденная Флинн, перестала спать совсем…. Никаких затерявшихся кадров, галлюциногенных вспышек или размытых образов. Она действительно не спала, а еще очень устала и не верила, как такое вообще может быть. Это же невозможно…. Как говорят медики – на пятый день приходят галлюцинации, на седьмой смерть. У Аманды, правда, не было никаких галлюцинаций, да и смерть к ней особо не спешила, и, тем не менее, она доподлинно знала, что не спит. И это выматывало ее, высасывало все соки.

Мир стал медленней, покрылся красной слезящейся воспаленной пленкой. Аманда высохла, осунулась, стала еще злее, особенно к детям, потому что те казались ей маленькими кричащими уродцами. Потому что тыкали ей в спину пальцами и шептались. Потому что у них имелось в запасе море раздражающей энергии, и они жили совершенно в другом ритме. И еще у них не болели суставы, а жизнь была вся впереди. Аманда ненавидела детей.

Она чувствовала себя усталой и разбитой. Жизнь стала похожа на желе, и Аманда плыла в нем сквозь дни без времени и цели словно призрак. Только мозг ее работал исправно, ярко и четко. Шестеренки вращались ровно с той же скоростью, что и в молодости, а то и быстрее. И так круглые сутки. Лишь около семи вечера ее единственный глаз слипался, и клонило в сон. Семь вечера – время иллюзий. Оно заставляло Аманду устанавливать комфортную температуру для сна, закрывать окна, отсекая спальню от шума улиц, плотно задергивать шторы, выгоняя прочь даже намек на свет. Но как только ее голова касалась подушки, сон уходил… медленно, обидно и предательски. Словно отлив. А каждое утро ровно в девять и не минутой раньше левая ладонь Аманды ложилась на выключатель и нажимала кнопку, чтобы впустить в спальню новый день. Изрядно затянувшийся день. Нескончаемый. День протяженностью в вечность.

* * *

Аманда, кряхтя, уселась на кровати и уронила голову на грудь. Поседевшие волосы, постриженные под строгое каре по мочку уха, которое она носила последние сорок два года, упали на обожженное лицо рваной завесой. Они истончились с годами, потеряли весь свой блеск. Хотя всё истончается со временем и теряет блеск. В какой момент человеку становиться плевать на это? Что до Аманды, то в ее жизни такой момент настал слишком рано.

Наученная горьким опытом резкого вставания с постели, она поднялась очень медленно, тщательно подготовившись к данному процессу. Посидела на кровати некоторое время, затем свесила ноги и растерла их. Потянула спину, осторожно повертела головой в разные стороны, посидела так еще пару минут и, наконец, встала. Когда валяешься на полу с рассеченным виском в полуобмороке, начинаешь принимать самые незначительные вещи всерьез… будь то даже такое банальное действо как вставание.

Доковыляв до ванной, Аманда первым делом бухнулась на унитаз, лениво размышляя, увидит ли сегодня кровь в моче. Разве не так начинается утро у людей ее возраста? Не увидела. Потом, зажав зубную щетку зубами, выдавила немного пасты. Она никогда не завинчивала тюбик, даже имея обе руки. Почистив зубы, Анда причесала волосы на глубокий косой пробор, как делала последние сорок два года, чтобы максимально скрыть правую половину лица. Причесывалась она сугубо на ощупь, потому что некогда исключила из собственной жизни все отражающие поверхности, так как они запросто могли довести ее до безумия, до слепой полыхающей ярости.

После больницы Аманда била кулаком в каждое зеркало, которое только удавалось обнаружить. Сестры держали комнаты под замком, но для Аманды не существовало закрытых дверей. Она могла вскрыть любой из них – такой уж у нее был дар. И она врывалась в их комнаты, чтобы крушить, кромсать, топтать…. Аманда выжила все зеркала из дома, будь то маленькие дамские или огромные встроенные в шкаф. Первой не выдержала Тара, за ней Синди, последней уехала Берта. Сейчас конечно эти времена прошли, их сменила тихая неприязнь к собственному отражению. Ни один мускул бы не дрогнул…. За сорок два года можно привыкнуть и не только к собственной роже. Хочешь-не хочешь, а жизнь заставляет….

В тех специальных заведениях, где довелось побывать Аманде, она насмотрелась и не такого. На что только не способны люди, когда им во что бы то ни стало, хочется верить в то, что их жизнь будет того же качества, что и раньше. Аманда знавала двух парней без рук – у одного они были ампутированы выше локтей, а у другого отсутствовали кисти. Так вот первый писал, зажав ручку в зубах, и получившийся текст казался близким к каллиграфии. До своей аварии он работал учителем младших классов, и чистописание являлось для него очень важной штукой. А второй парень был домушником, так вот даже без рук он мог открыть любой замок, зажав отмычку в зубах. Не просто принять то, что твоя жизнь больше никогда не будет, как прежде. Аманда тоже первое время после пожара училась орудовать скальпелем левой рукой, хоть и знала, что в больницу ей путь заказан. Но продолжала переучиваться, это казалось таким важным. Как обезопаситься, когда чувствуешь себя столь уязвимой и слабой? Было две руки, стала одна. Было два глаза, остался один. А вдруг кто обидит? Вот Аманда и носила свой старый скальпель в дамской сумочке. И она смогла бы за себя постоять, просто шанс еще не представился. А ведь она пребывала в полной боеготовности… столько раз прокручивала эту сцену в голове, хоть и не слыла мечтателем, как те двое безруких идиотов. Учитель, явно забывший взять в расчет, что его нынешний внешний вид отвадит от школы как минимум с десяток маленьких детей. Домушник, который в дом-то влезет, а вот унести ничего не сможет…. Жизнь меняется и надо искать себя нового, а иначе она превратится в пустое ожидание смерти. Не сразу Аманда поняла, что выбрала именно этот путь….

Было десять утра. Неторопливо прожевав завтрак, она оделась в бесцветное мешковатое платье, засунув правый рукав в карман, и вышла на свой ежедневный променад. Она делала это, чтобы хоть как-то разогреть мышцы, поддержать иллюзию своей общественной принадлежности, а может, заставить кого-то почувствовать себя счастливей, удачливей на какое-то время, оказавшись показательным примером злого рока, напоминанием, насколько переменчива жизнь, и что надо ценить ее во сто крат больше.

Путь Аманды лежал вдали от загруженных улиц и толп людей, спешащих по своим делам. Она предпочитала красивые умиротворенные улочки с вереницами приземистых домиков, владельцы которых ценили то же, что и она – спокойствие и тишину. Сначала по улице Роз, где и возвышался могучий дом Флиннов последние полтора века. Потом направо сквозь Дубовую аллею на улицу Вязов, где находился «Аленс» – единственный супермаркет, в котором отоваривалась Аманда. К ней там привыкли и не пялились, как на циркового уродца, что вполне ее устраивало, а если и попадался какой-нибудь заезжий хам, Анда могла запросто кинуть в него пакетом молока или чем потяжелей, и никто слова бы не сказал. В конце улица Вязов упиралась в Ткацкий переулок с заброшенной одноименной фабрикой, откуда и начинался путь к дому по параллельной с Вязовой улице Ив, которая вливалась в Дубовую аллею. Вся дорога занимала от полутора до двух часов с той скоростью, с которой передвигалась Аманда. По приходу домой она обычно готовила себе обед, ела его, смотрела телевизор, проводила некоторое время в интернете, пока глаз не начинал слезиться и болеть. В семь наступало время иллюзий, когда казалось, что в эту ночь она обязательно уснет. После Аманда ужинала и укладывалась в свою большую удобную постель, но как только голова касалась подушки, всё желание спать начисто пропадало, как будто и не было вовсе. Когда-то подобное ее раздражало, но эти времена уже давным-давно минули. Те безрукие парни в итоге приняли то, что их жизнь больше не будет такой, как прежде, и позволили ассоциации инвалидов запереть себя в одном из специальных мест, где они могли бы работать и приносить пользу обществу. Разве не для этого мы все живем? Аманда знала это, потому как читала про них в газете. Про группу инвалидов, основавших марку одежды Дженингсон по имени учредителя с мышечной дистрофией, но на фото красовались только те безрукие парни с зажатыми иглами в зубах и улыбками до ушей. Они пришивали пуговицы. Вот ведь диво – пришивать пуговицы зубами! Людям такое нравится….

В отличие от них Аманда не захотела быть цирковым уродцем, поэтому просто осталась в этом большом доме на улице Роз и всё. Деньги у нее имелись в достатке, ведь она оказалась последней из семьи Флиннов по какой-то странной иронии и владела всем нажитым этой семьей. Хотя, несомненно, должна была стать первой…. Аманда жила в своем маленьком мире, полном странных одиноких привычек, копя несмирение и нежелание даже попытаться занять место в социуме. Плевала она на социум…. Аманда бы никому не позволила тыкать в свое фото пальцем со словами – О-о! Смотрите, она готовит одной рукой! Анда выбрала другой путь – одинокой никому ненужной калеки со скальпелем в сумочке, практически запертой в собственном огромном доме, и прекратившей спать со смертью своего последнего родственника.

* * *

Впервые Аманда увидела человека в старомодном темно-синем костюме и котелке, когда тот вынырнул у прачечной в самом начале Вязовой улицы. Среднего роста и телосложения довольно подвижный он бодро зашагал вдоль по улице, пока не скрылся в Аленс. Что-то в нем заинтересовало Аманду, заставило следить за движениями. Может, дело в одежде, в этом его головном уборе? В любом случае, что-то в этом человеке не давало ей покоя. Что-то даже знакомое… близкое к этому понятию.

Проходя мимо витрин, Аманда намеренно сбавила шаг и просканировала зал. Хоть глаз у нее был и один, но работал исправно. Вообще она никогда не тормозила у витрин магазинов, считая это зазорным, словно ты смотришь на то, что не можешь себе позволить. Но сейчас Аманда оказалась слишком заинтригована, что так на нее не похоже. Мало ли, сколько чудиков ей встречалось за жизнь, разве хоть когда-нибудь она останавливалась, чтобы посмотреть им в спину? Нет, никогда. То, что происходило с ней сейчас, было настоящей дикостью, а не просто странным.

Человека в котелке не высматривалось среди прилавков. По правде сказать, там вообще никого не высматривалось. Свет выключен, двери заперты, а на стекле извинительная табличка, небрежно приклеенная скотчем. Что они с ума все посходили?! – поморщившись, подумала Аманда. А если бы ей срочно понадобился, ну скажем, клубничный джем?! Такое было впервые. Она еще раз провернула в голове увиденное издали, ища подвох, и решила, что парень в старомодной одежде мог завернуть за магазин, а не нырнуть внутрь. Все-таки расстояние немаленькое, да и не будем забывать, что у Анды всего лишь один глаз, могла и ошибиться как-никак.

Черт его знает… может, и правда ошиблась. Аманда покачала головой, не обратив внимания, что ее тень, которая сейчас расползлась слева, никак не отобразила это движение, и поплелась дальше по Вязовой, стараясь выбросить человека в котелке из головы. Да и часто ли мы наблюдаем за собственной тенью? Аманда уж точно нет, ведь та была для нее словно зеркало.

Однако когда она свернула в Ткацкий, то буквально опешила, увидев впереди Темно-синий костюм в котелке. Мужчина шел впереди шагах в тридцати, но ошибки быть не могло. Точно он. Да и солнце сейчас светило точно в спину, позволяя Аманде хорошо его разглядеть. Переулок тянулся вперед длинной извилистой змеей, и кроме них с Котелком больше никого не было, отчего Анда чувствовала себя как-то неловко и не совсем в безопасности. Из-за разницы в скорости расстояние между ними постоянно увеличивалось, что немного снимало напряжение.

Как же он попал сюда? – думала Анда. – Если завернул за магазин?

Может, конечно, он оббежал цепь домов сзади и вышел в Ткацком? Но весь вопрос – зачем? Странный тип…. Она бы размышляла еще очень долго на эту тему, потому как мозги нужно чем-то занимать, особенно, в ее возрасте и положении, если бы не одно «но». Внезапно человек в темно-синем костюме и котелке остановился и развернулся по направлению к ней…. Сердце подпрыгнуло, в висках застучало, но по инерции Аманда продолжала идти вперед. Во-первых, как говаривали у нее в семье – Флинны назад не поворачивают, а во-вторых – смысл? Если он психопат какой-нибудь, то всё равно догонит. Кричать? А собственно зачем? Он ведь просто стоит и смотрит.

До конца переулка с заброшенной ткацкой фабрикой, обнесенной трухлявым забором, и соответственно поворотом на Ивовую улицу оставалось около полумили. А человек всё стоял и не собирался двигаться с места, пристально глядя на приближающуюся Аманду. Та люто ненавидела, когда кто-то ее разглядывал. В основном, конечно, это были дети, и она кричала на них, пугала, могла запросто кинуть камнем. А этот… отчего-то вызывал в ней самой тихий ужас. Точно психопат. Надо лишь только его обойти, а дальше…. Аманда запустила левую ладонь в сумку и сжала свой старенький скальпель – сколько времени прошло, а он казался всё таким же острым.

Наконец, они поравнялись. Мужчина даже не шелохнулся, продолжая всё так же пристально на нее смотреть. Вот наглец… – злобно подумала Аманда. Она принципиально не смотрела в ответ, словно была одна на этой улице, пускай и балансировала на самом краю дороги, вымеряя расстояние между ними для того, чтобы успеть вытащить скальпель и удобно развернуться.

– Анди Белоснежка… – вдруг прошептал он еле слышно. Словно легкий ветер, обращенный в ее сторону, прошелся по сухим листьям. Ветер, который приносит дурные вести и распространяет огонь от дома к дому, пока не уничтожит весь город.

Аманда повернулась к нему, да так, что хрустнула шея, и всё почернело, так же как тогда в спальне, когда она резко встала и свалилась головой о прикроватную тумбу срубленной трухлявой сосной. Однако она успела запечатлеть его лицо, словно сфотографировала. Молодой парень лет тридцати с темными небрежно отросшими почти до самых плеч волосами, весело торчащими в разные стороны из-под его старомодной шляпы, надвинутой на самые глаза. Они – такие огромные золотисто-карие на худом лице, пронзительные как у щенка – заговорщически улыбались и звали сыграть во что-нибудь не совсем законное. Так же интересней! Они превращали его в школьника и сводили эфемерные тридцать к шестнадцати. На губах играла усмешка. Не убийца – нет. Скорее игрок или аферист. Но то, что он сказал… как назвал, напугало Аманду до чертиков. Так называли ее в детстве, а иногда проскакивало и позже, но только не после пожара. Никто бы не осмелился на такое. Аманда бы убила… на полном серьезе. Потому что это издевка, насмешка, как на лице у этого парня – эта его застывшая ухмылочка и задор в глазах…. Да как он смеет?! Его и на свете-то не задумывалось, когда ее так называли. Как он может знать, откуда? Это ведь семейное….

Слава Богу, до обморока не дошло. Чернота и головокружение спали, и Аманда снова твердо стояла на ногах. Тем временем парень в старомодном темно-синем костюме и шляпе был уже шагах в пятнадцати от нее, и расстояние это неминуемо увеличивалось.

– Эй, ты! – окрикнула его яростно та, но безрезультатно.

Что ж… Аманда не слыла самой доброй и отзывчивой на свете, а таких выродков ела с удовольствием на завтрак, не жуя, поэтому она с новой силой сжала свой маленький скальпель в сумочке и с той скоростью, на которую только могла рассчитывать в свои семьдесят три года, поспешила следом.

В жизни ей встречалось немало обидчиков – так она считала. Невоспитанные дети, тыкающие в нее пальцем – О! Как же она ненавидела детей! Местный дурачок, посмеявшийся над ней как-то раз, растянувшись в своей лунатичной улыбке, и не выпуская при этом палец из носа. Засмотревшийся новый почтальон, намертво сросшийся с письмом, которое доставлял. Бывшие сослуживцы, позволившие себе снисходительный участливый тон, когда встречали Анду на улице. Школьные подруги, отвернувшиеся от нее, потому что с такой как она теперь не зайдешь в бар пропустить стаканчик. Денни…. Денни-Денни-Денни – пожалуй, именно он научил ее, как следует злиться, быть в постоянной боеготовности, видеть в людях только плохое. Аманде всерьез казалось, что раньше она жила иначе, не как сторожевой пес в стойке. Это так утомляло, обесточивало, и да, возможно, именно поэтому она осталась одна. Плохо ли это? Хорошо ли? Какая теперь разница, когда жизнь прожита? Аманда не ручалась выносить какие-либо утверждения на сей счет. Она просто так жила, и семьдесят три – не тот возраст, чтобы что-то менять. Так она думала….

А может, послышалось? Может, наконец, бессонничные галлюцинации? С опозданием, правда. Ну да Бог с ними…. Чего он тогда не обернулся, на ее «Эй ты»? Может, счел это слишком грубым? Она снова окликнула его и на этот раз грубее некуда, потому как считала, что все люди вылезли из выгребной ямы, а, следовательно, их можно доконать методами Анды, если очень хорошо постараться… разговаривая на их местном выгребном наречии, например. Но парень развеял этот миф, даже не попытавшись сделать вид, что слышит. Аманда едва не бежала, бросая ему в спину злостные ругательства, одно ужасней другого. Это было сродни преодолению себя, но парень всё равно оказался быстрее. На лбу выступила испарина, в глазу плавали мыльные разводы, ноги ныли, а поясница обещала адский радикулит на пару недель, словно Аманда механическая игрушка, настолько старая, что из нее постоянно вываливаются всякие болты и гайки.

Парень в котелке миновал поворот на Ивовую улицу, устремившись к ткацкой фабрике. Во время войны таких было много. Шили одежду для солдат. Со временем большинство продали под другое производство, а какие-то просто снесли. Эту тоже собирались снести, но только вот она всё стояла и стояла, грустно выглядывая своими пыльными побитыми черными окнами из-за высокого прогнившего перекошенного забора. В одном месте он и вовсе был проломан. Местные говорили, что кто-то спьяну не вписался в поворот, но только Анда определенно знала, кем этот кто-то являлся. Денни. На своем красном Плимуте. Как можно позабыть такое? Кто-то…. Хм, как же! Дыра служила, словно входом в пещеру. Почти аккуратная. Денни вообще всё делал аккуратно, будь то мытье посуды или утренний трах. Мерзкие хулиганы – так называла Аманда местных детей – часто проникали на территорию фабрики, чтобы устроить там свои дурацкие дикие игры. Как же она радовалась, когда один из них сломал ногу, сорвавшись с балки. О чем только думают их дегенераты родители? – вечно возмущалась она. – Надо же следить за своими детьми, наверное!

Парень в старомодной одежде, назвавший ее Анди Белоснежкой, пригнулся, аккуратно придерживая шляпу, и пролез на территорию ткацкой фабрики через дыру в заборе. Аманда пренебрежительно фыркнула – мол, еще один…. Она была уже близко к цели. Сделала практически невозможное, разогнавшись словно паровоз. Пот катил градом, воздух застревал в груди, отказываясь насыщать организм.

Лишь на секунду Аманда замешкалась практически у самой дыры…. А собственно, что она будет с ним делать, когда догонит… если догонит? Нападет на него со скальпелем? Убьет за то, что он поиздевался над ней? Это, конечно, причина, но между ними годы, различия в силе, ловкости и много еще в чем. И вообще, зачем она прётся на заброшенную ткацкую фабрику? Может у него там целая шайка, и ее специально сюда заманивают – мало ли извращенцев?! И в эту самую секунду взгляд Аманды, наконец, упал на собственную тень, которая теперь лежала прямо перед ней….

Она в ужасе охнула, ноги заплелись друг о дружку, и Аманда начала падать вперед, прямо на нее – на свою тень, растянувшуюся на асфальте, буквально ныряя в нее, проваливаясь. И в ее голове сейчас не было ни единой мысли о том, чем чреваты падения для семидесяти трехлетних старушек. Она лишь смиренно подумала, что у нее все-таки начались галлюцинации из-за бессонницы.

Тень, которую увидела Аманда, совершенно точно не принадлежала ей. Она была одета по-другому, и волосы не заканчивались у мочек, развиваясь на ветру пышной копной по пояс…. Но даже не это привело Аманду в состояние полного шока, а то, что у тени были обе руки.

Мертвое Сердце

Подняться наверх