Читать книгу Крепкий Турок. Цена успеха Хора Турецкого - Михаил Марголис - Страница 4

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 3
«ГДЕ ТЫ СЕГОДНЯ НОЧУЕШЬ, ЦЫПЛЕНОК?»

Оглавление

В мужской (пусть и тинейджерской) среде училища воспитание чувств и характера Михаила имело особый оттенок. Здесь, в отличие от обычной школы, почти не ощущалась социальная дифференциация учеников и разница их интересов. Все они имели, по сути, одинаковую цель в жизни – стать большими музыкантами. Не было у них и выпендрежной, подростковой конкуренции перед девушками, ибо они с ними не учились. Первостепенным качеством, помимо профессиональных навыков, наверное, считалась правдивость в отношениях с товарищами, уверенность в том, что ты «не кинешь» коллектив, не попытаешься где-то словчить с выгодой для себя. Даже в мелочах, в каких-то бытовых моментах, играх и т. п.

«Неподалеку от училища был продовольственный магазинчик, – рассказывает Турецкий, – и мы с ребятами периодически соревновались: кто быстрее до него домчится, купит молоко с булочкой и вернется обратно. В моем хитром еврейском мозгу рождались коварные замыслы. Например, не припрятать ли продукты заранее, где-то на полпути к магазину, чтобы незаметно для всех, в нужный момент их достать и прибежать в школу, побив все рекорды? Однако я смущался. Представлял, как неловко выйдет, если меня раскусят. Разрушится наше мужское братство».

То «братство» скреплялось и общим неумением «свешниковской» молодежи «общаться с девушками». Сейчас Турецкому забавно об этом вспоминать. Сей «комплекс» он достаточно скоро преодолел. Но в школьные годы ему было нелегко. «Я смотрю сегодня на 14-летних мальчиков и девочек из интеллигентных семей, – делится наблюдениями Михаил. – Они дружат, испытывают обоюдные симпатии, без эротических акцентов. Разве что где-то на подсознательном уровне… У нас подобного опыта не было. Общение с противоположным полом получалось каким-то редким «десертом», хотя уже хотелось, чтобы оно стало повседневным.

Лишь дважды в год к нам в школу приглашали девушек из педагогического и медицинского училищ, и в репетиционном зале мы устраивали долгожданные танцевальные вечера. Включали магнитофон, зажигали свечи, и под «Солнечный остров» Андрея Макаревича или медленные песни «Воскресения» обращались к симпатичным гостьям: «Можно вас пригласить…» Музыку для «охмурения» будущих учительниц и медсестер подбирали в основном наши парни из выпускных классов или чьи-то знакомые «со стороны». Поставить дамам что-то из произведений Чайковского и других великих композиторов, чьи сочинения мы разбирали ежедневно, было бы странным. Именно тогда я понял, что академическая музыка для реальной жизни не всегда подходит.

По окончании таких вечеров тем для разговоров нам хватало на неделю вперед. Кто с кем познакомился, танцевал, обменялся телефонами… Потом это уходило на второй план. Танцевальные знакомства в нечто большее не перерастали. И практически никакой романтики, кроме тех «дискотек», до 18 лет у меня не было. Настоящая любовная жизнь началась только в институте. Несколько осложнялась она отсутствием у меня собственной жилплощади. Но при необходимости я покупал родителям билеты, скажем, в театр, и на вечер квартира освобождалась.

Первая женщина, с которой у меня, примерно в 19 лет, завязались серьезные отношения, к счастью, имела свое жилье, и мы встречались на ее территории. Папа спрашивал: «Где ты сегодня ночуешь, цыпленок?» – «В гостях», – отвечал я. «Ты слишком увлекаешься. И очень рано». – «Как это рано? Мне уже 20-й год». – «Я познал женщину в 25, – пояснял отец, – и не опоздал». «Другие были времена, папа, – парировал я. – То, что у вас начиналось в 25, теперь происходит в 19, и это уже не «рано». Тогда я впервые почувствовал, что могу влюбиться. И влюбился».

Любовные порывы и первую жену Михаил обрел в Гнесинке, куда прорвался столь же лихо, как ранее в училище. Поступать в престижный вуз, где на каждое место десятки претендентов, и большая часть из них – круглые отличники, Турецкому выпало в специфический «олимпийский» 1980-й год. Тем летом Москву «зачищали» от нежелательных для иностранных глаз «элементов», в магазины спешно завозили качественные финские продукты, а столичных школьников просили разъезжаться на время из родного города куда подальше. Сроки экзаменов, в связи с Олимпиадой, тоже сдвинули с привычных дат и сделали едиными для всех институтов. То есть испытанный абитуриентский финт: «пролетаешь» в Гнесинке, успеваешь подать документы в институт попроще, где вступительные позже, в тот год не «канал».

Михаил серьезно рисковал. Если его единственная попытка поступить в вуз окажется неудачной, армейская казарма в любой точке СССР с радостью примет к себе молодого бойца Турецкого для прохождения срочной, строевой службы. А в солдаты хормейстера не тянуло. Панического страха перед исполнением «почетной обязанности» не было. Морально Михаил подготовился к раскладу: «Провалюсь на экзаменах – придется отслужить», но вот будущее свое в этом случае он видел неопределенно. «Не факт, что после армии мне захотелось бы учиться, – излагает свои тогдашние сомнения Турецкий, – Судьба могла сложиться непредсказуемо. Какие-то коммерческие идеи на горизонте маячили. В общем, я понимал: поступление в Гнесинку – мой последний шанс связать свою жизнь с музыкой, чего я более всего хотел».

Примечательно, что в Гнесинский институт Михаил шел целенаправленно. Московскую консерваторию в качестве альтернативы не рассматривал. «У нас в училище вели уроки практикующие музыканты, и все они сходились во мнении, что система преподавания в Гнеснике гораздо современнее, чем в консерватории». Хотя находились и «добрые люди», вообще советовавшие Турецкому «попробовать для начала поступить в Горьковскую или Казанскую консерваторию». Шансов там, безусловно, было больше, но последующие перспективы – куда скромнее. Да и досадно с дипломом элитного московского училища отправляться за высшим образованием в провинцию. Нет, для самолюбивого Миши значение имела только Гнесинка.

Брать ее на «таран», без «красного» диплома и чьего-то надежного протежирования Турецкий поначалу все-таки не собирался. «Мы с братом попытались поискать какие-то «неформальные» подходы к экзаменационной комиссии, – признается Михаил. – Нас вывели на некоего Кузьму Христофорыча, который за определенную сумму вроде мог обеспечить нужный результат. Однако при встрече Христофорыч стал изъясняться как-то уклончиво. Деньги, мол, возьму, но если ты вдруг не поступишь, я тебе их верну. Из чего я сделал вывод, что Кузьма Христофорыч палец о палец не ударит. Если я сам поступлю, то денежки он заберет однозначно, сославшись на то, что это все с его помощью произошло. Если же я провалюсь, то он, вероятнее всего, просто смоется и денег своих мы больше не увидим. В общем, проходимец какой-то оказался».

Интуиция Турецкого не подвела. Он поступил сам, не совершив бессмысленную трату. «Профессиональный запас прочности, полученный в хоровом училище, я использовал максимально, – констатирует Михаил. – Показательным моментом на экзаменах стал музыкальный диктант. Десять раз нам проигрывали на фортепиано трехголосную мелодию, и требовалось написать ее партитуру. Я понял, что готов сделать это быстрее после пяти прослушиваний. Тем более впервые «на арене» появились девушки. Мне захотелось легких понтов перед женским полом. И я сдал работу значительно раньше всех, чем изумил аудиторию. Потом выяснилось, что я допустил пару ошибок, и мне поставили за диктант «четверку». Но это еще раз доказывало, какая у меня была школа. Я ведь получил положительную оценку, использовав вдвое меньше времени, чем другие».

При всей своей специальной подготовке Турецкий мог запросто срезаться на общеобразовательных дисциплинах. На сочинении, в частности. Там у него в пунктуации было столько огрехов, что при желании проверяющего нетрудно было вывести губительный «трояк». Но как ему показалось, декан факультета Людмила Андриановна Попова как-то «сглаживала» ошибки некоторых интересных абитуриентов. Относилась к ним снисходительно. «Она видела – поступают супермузыканты, и если даже они не особо удачно написали сочинение, не стоит их «заваливать», – объясняет Турецкий. – Из меня перла музыкальная энергия, любовь к творческому процессу. Я искрился. И поступил без блата, без денег».

Крепкий Турок. Цена успеха Хора Турецкого

Подняться наверх