Читать книгу Игры со временем - Надежда Ожигина - Страница 1

Игры со временем

Оглавление

Вам не кажется, что память – и есть настоящая машина времени? Встроенный ее вариант. Кем-то в мозг вмонтированный девайс, против которого все наши потуги переиграть четвертое измерение жалки и никчемны? Где та точка, за которой кончается настоящее и начинается прошлое? Время – просто поток, унылый, бездушный, и только память делает время живым. Тихо шуршат крупинки в матовой колбе, что-то горит и мигает, тикают яркие, четкие, впаянные в подкорку моменты.

Есть такие дни на орбите, когда хочется вспоминать. А еще устроиться с книжкой, так, чтоб не болело и не капало. И книги есть, которые читаешь взахлеб, торопливо листая страницы планшета. Даже если они дурацкие.

Стабильная ситуация


– Сокол, говорит База, что там у вас происходит?

– База, я Сокол, у нас все отлично, ситуация стабильная.


У нас и правда все хорошо, просто Пашку Иванова кидает от стены к стене в кают-компании. И ситуация пока – стабильней некуда. Ну, разве зацепится за что.

На орбитальной станции бывает всякое, поспишь в пустоте месяц-другой, и даже самые психологически крепкие срываются по пустякам. Срыв – дело житейское, а Пашка – существо молодое, с воображением, чудятся ему вокруг голоса. Нет тут никого, а голоса есть, вот незадача. Ну, как никого, командир есть. Я-то знаю, что это проходит, тишина так долбит в перепонки, что слышится всякий вздор. Я, кричит Пашка, тесты прошел, я нормальный, вот справка! Кто им выдает эти справки? Нормальный он, каково!

Вот вы пытались когда-нибудь драться в невесомости? Попробуйте, рекомендую!

Держите рецепт космической отбивной.

Помещаете молодого барашка в Зону К, и она доводит его до кипения, тут главное не торопиться, потомить, добавить перца и чесночка и сбрызнуть доброй иронией. А когда барашек истомится от скуки и дури своей собственной, вот тогда и начинается веселье.

В общем, Пашка Иванов окончательно и бесповоротно вообразил, что это командир его, надежа и опора, зачем-то издевается над молодым бойцом и замогильно завывает в динамик, а далее случились с ним пугающие метаморфозы. Спать перестал, обиду затаил, все ему кругом подозрительно. А я как-то упустил момент, когда стажер мой основательно с фазы тронулся. Ну, я в шутку про сдвиги фазы, он вообще пацан нестабильный, но знаете, когда приходишь после вахты, а тебе в харю летит кулак напарника – ощущение новое, прямо скажем, экстравагантное, есть в этом что-то дикое и первобытное.

И вот стою я, распахнув глаза, а на меня летит кулак. Хотя нет, не так. Сначала-то Пашка замах сделал, хороший такой замах, прям на миллион, уж не знаю чего. Представьте: я вхожу в кают-компанию, вижу злющие Пашкины глаза, с претензией или даже с предъявой, кулак его вижу, успеваю удивиться, и тут Иванов начинает кружить по отсеку, что твоя балерина. Вспомнить бы дурню про невесомость, но куда там! Побарахтался у борта – и вот летит, как супермен из комикса. Кулак вперед, мощный такой, по виду – прям молот возмездия, быстро летит, сукин сын, и мне в нос кулачищем метит. Я ухватился за леер, в кулак этот сжатый пихнул – и Пашка стартовал в обратный путь, к борту, потом ко мне, и снова… Говорю ж вам: космическая отбивная. Непедагогично? Нашли педагога! Если парень в пятнадцать лет не может укротить невесомость… И потом, он же первый начал! А мне после вахты разрядка нужна.


– Докладываю, База, у нас все стабильно.

– Андрей Алексеевич, тут такое дело, мы поймали небольшой сбой в системе: в четных фазах витка на нашей частоте просачивался любительский канал.

– И что вещали?

– Да ерунда, музыку всякую, вот, у меня записано: нью-эйдж. Сбой устранен, в эфире все чисто.


Трижды побываешь в рекреации, а все равно удивит. Нью-эйдж, звучит и то любопытно, какой же век мы словили? Ладно, схожу, извинюсь перед Пашкой. О музыке поговорим.

Про поэзию


– Павел, а как тебе такой научный термин: во глубине космической ночной два сердца бились вместе, как одно?

– Командир, где вы это взяли?

– В отчете. Тут идет абзац про параллельные потоки, а затем, скажем так, небольшая творческая иллюстрация. Я думаю, что этот кусок: но мы – как две земные параллели, и нам с тобой не встретиться вовек, – отлично подкрепляет научные доводы.


Краснеет Пашка Иванов, разом, точно в чан с краской окунули, я и не знал, что он так умеет. Возвращаю отчет на прополку излишнего романтизма, я ж не зверь какой, хотя на Базе были бы в полном восторге. Где-то там, внутри Иванова, цветет махровым цветом шестнадцатая весна, щебечут птички, порхают бабочки и происходит прочая гормональная ересь.

Простите, командир, не повторится! – клянется Пашка, но оно повторяется, в сердечке из химических формул, в цветах из пластика и в заунывных песнях про неземную любовь, нежданно взрывающих эфир. Романтика в Зоне К – штука опасная, Иванов бесится, уничтожая стишки и сердечки, любовно прорисованные маркером в самых неожиданных местах. Чертова кукла, – ворчит Иванов, – весь мозг мне уже проела!

Новый стих нахожу в проектном листе, но категорически не согласен подписывать то, что однажды наши души станут целым, таким, что не порвать, не разлучить! Давясь от хохота, я выправляю месячный план работ, безжалостно вычеркивая слезливые намеки, хотя, конечно, сочувствую Пашке, такие страсти, это ж эротическая катастрофа в Зоне К!

Я заказываю Блока и Есенина, Пастернака, Гурского, я делаю специальный запрос на хорошую любовную лирику, чем вызываю на Базе веселый ажиотаж и кучу домыслов, и они сажают в диспетчерскую Анастасию Михайлову, чтобы Настенька своим мягким голосом сняла напряжение у Соколовского. Им смешно, но мы с Михайловой всерьез обсуждаем проблемы полового созревания, потому что я в панике, я не помню уже, как ломает организм в пубертате, а еще мне любопытно узнать про девочек.

Есенин помогает, я нахожу новый опус, чуть лучше, чуть глубже прошлых «шедевров», а Гурский снижает накал творимого в Зоне К беспредела. А потом гормональный ветер стихает, резко, словно тумблером щелкнули, ни стихов, ни сердечек, ни загадочных признаний в отчетах.

А я только привык.


– Все, командир, я справился, – заверяет довольный Пашка, сваливая в контейнер планшетки с лирикой и обнимая долгожданные журналы по химии.

– Слава Богу. А рецидивы?

– Кто ж его знает, Андрей Алексеевич. Женщины – загадка природы.

– Э, да ты, брат, философ! Паш, стихи были отвратные, не очень так были стихи.

– Я передам! – грозится Павел и зыркает смешливым глазом оттенка чайной заварки.


Я на него смотрю и думаю о Михайловой, какова она, хороша ли собой, а какие глаза, и какие поэты ей по сердцу. Вирус романтики продолжает третировать Зону К.

Контакт


– Командир, Лаврентий пропал!

– В смысле, пропал? Стух? Распался на атомы?

– Да нет же, я банку забыл закрутить.


Бывает в Зоне К и такое. Банку мы не закрываем. И оттуда удирает пришелец.

Смотрю на Пашку, а у того глаза – как у моллюска в Марианском желобе. На жалость, значит, давит. На мою. А это Зона, мать его, К, и у меня кибер-штурм в начальной стадии. И что теперь прикажете делать? Объявления клеить? Пропал пришелец, награда гарантирована?!

Лаврентий, скотина эдакая, сумел выбрать время для рывка, но должен признать как на духу, что я его уважаю. Это великий беглец Вселенского масштаба. Он с Земли ушел, с Прилунья ушел, на Подсолнухах прогулялся и в итоге странствий своих оказался сначала на Базе, ну а после, с контейнерным грузом – у нас. Если Лавр сорвался в бега, все, с концами, ищи его по отсекам.

Ладно, Паш, говорю, сам подумай, куда ему драпать? Из рекреации не удерешь. Здесь он заныкался, падла!

Иванов чуть не плачет от горя. Всю лабораторию он перерыл и везде-везде посмотрел. Это ведь только кажется, если вымахал лось под два метра, кулачищи себе отрастил, бах – и уже поумнел, распишитесь, перспективный ученый. Что ему лаборатория, Павел, на камбузе поищи!

Самая подлость в том, что нужно отключать гравитацию. Потому что либо моя ботва выловит неблагодарного Лавра и уничтожит как чуждый станции вид, либо он обживет приборы стажера. А это уже полный звездец.

Откуда, говорите, гравитация? Ну как. Гравитация по расписанию. Есть в нашей Зоне К процедура под маркировкой «Профилактика О». Пашка тоже спрашивал, вот как вы сейчас, кто придумал эти «К», «О» и другие буквы, но речь не о Кирилле и Мефодии. На четыре дня за период наука на орбите впадает в спячку. Потому как стартует страшная «О» – отладка в режиме гравитации. Четыре дня мы со стажером работаем не столько головой, сколько руками и ногами, нормально ходим, нормально жрем, качалка, сортир человеческий, бег трусцой, в кровати поспать… А тут внештатник, да еще какой. Потеряли пришельца на станции!

Ну ладно, говорю, у нас не забалуешь. Сбежать он надумал из Зоны К!

Отменил я экстренно кибер-штурм, разогнал свою ботву по норам и вернул на станцию невесомость. Вдарил вибрацией по всем внутренним поверхностям: мы так пыль выбиваем из мелких щелей. Сам завис со стажером посередь коридора в позе вымученного эмбриона и жду. Пашка нервничает, а мне любопытно, чья в итоге возьмет, где этот гад окопался.

Игры со временем

Подняться наверх