Читать книгу Сестра моя Боль - Наталия Ломовская - Страница 2

Глава 1

Оглавление

Они жили в небольшом городке, задремавшем на берегу большой реки, в деревянном двухэтажном доме. Дом был старинный, с резными наличниками, с зеленым жестяным петухом на трубе, с черемухой в палисаднике. Ночью он становился совсем живым – ворочался, вздыхал, беспокойно скрипел половицами и ежился, словно опасался за свое существование. Рядом с домом пролегали трамвайные пути, и бывало так, что первый трамвай разрушал утренний сон ребенка, наполняя комнату звенящим, таинственным свечением. Он просыпался, и всегда просыпался в страхе. По тускло освещенной комнате метались тени, спросонок глаза находили в них очертания фигур – порой человеческих, порой звериных, а иной раз и так и сяк. Странные существа являлись тогда воображению мальчика – люди-рыбы, люди-птицы, гадкие оборотни и прекрасные крылатые существа, чудовища и рыцари с мечами. Он уговаривал себя, но неизменно пугался порождений собственной фантазии и звал мать, но чаще всего она не приходила, а приходила бабушка.

– Ш-ш, ш-ш… Ну чего ты? Чего тебе неймется, разбойник? – ворчала она шепотом. – Спи давай, а то сейчас мать поднимется и задаст тебе. Баю-бай, а-а-а…

Убаюкивание перерастало в зевок, и бабушка уходила, шаркая войлочными чунями. Страх отступал, мальчик сворачивался клубочком в своей кроватке, из которой уже вырос. Глаза постепенно привыкали к темноте, нервы успокаивались, теперь он видел, что принял за когтистую лапу оборотня раскидистый лист пальмы, голова человека-птицы оказывалась кувшином, из которого торчали вязальные спицы, рыбий хвост был халатом, забытым мамой на спинке кресла. А что это там, на шкафу? В серой рассветной тьме со шкафа на него смотрели лютой злобой горящие глаза на квадратной башке. Он снова сжимался в ужасе, по ночам он напрочь забывал, что на шкафу стоит старый чемодан. Днем в чемодане хранились всякие лоскутки, выкройки и клубочки шерсти, а ночью он пугал мальчика своими сверкающими застежками. Впрочем, он не решался позвать мать. Он не боялся, что она «задаст», она была не такой, как другие матери, у которых всегда полна пригоршня шлепков… Просто мальчик не хотел, чтобы мать просыпалась. Проснувшись среди ночи, она часто начинала плакать, как будто тоже видела в предрассветной дымке чудовищ и боялась их гораздо сильнее, чем ее сын.

Мать была очень молода, очень красива. От нее всегда чудесно пахло, и голос у нее был такой нежный, голубые глаза смотрели так ласково… Но стоило ей рассердиться, как все менялось. Голос становился неприятно-резким, и от матери волнами исходил удушливый запах раскаленного железа, а глаза делались как ртуть.

Она, пожалуй, была несчастна в жизни, она много работала, ухитрялась обеспечивать и себя, и свою пожилую мать, и Руслана, сына, которого родила, едва ей сравнялось восемнадцать лет. Он ничего не знал о своем отце. Бабушка проговаривалась о том, что сразу после школы мать уехала в Москву, а вернулась спустя полтора года, уже с ребенком на руках, и ничего от нее было не добиться. Впрочем, мать не прочь была дать повод к слухам и, глумясь над досужим любопытством кумушек, давала мальчишке в отцы то именитого чиновника («Человек с таким положением, пожилой, солидный… Женат… Конечно, посылает на жизнь»), то какого-то художника, у которого якобы служила моделью («Картины его иностранцы покупают… Очень талантливый. Посылает нам»), а то даже как-то вора в законе («Санька Лимон его прозвище. Им семью запрещено заводить. Но он нас тайно обеспечивает»). Последний, вероятно, был придуман ею для того, чтобы отвадить нежеланных кавалеров, которые вокруг матери не переводились. Она работала секретаршей в стройконторе и эффектно выглядела в приемной, за сверкающей кареткой пишущей машинки. Она умела хорошо одеться и в те весьма еще недостаточные времена. Несколько раз ее подвозили до дому мужчины, и ряд ее «ухаживателей», как выражалась бабушка, запомнился Руслану по маркам их автомобилей. Она приносила домой шоколадные наборы в богато оформленных коробках, и цветы, и игрушки для сына, но замуж выходить не желала – то ли ни один из женихов не был для нее достаточно хорош, то ли женихи не спешили вести ее в ЗАГС, вожделея только легких отношений.

Все это мальчик, конечно, не сам сообразил – кое-что почерпнул из бабушкиных разговоров с приятельницами, кое-что услышал на улице, в школе, в очереди за сосисками… Отчего-то к его матери город относился с преувеличенным, хотя и боязливым вниманием. И многие женщины приходили к ней посоветоваться, поговорить о жизни – так она всегда объясняла их поздние явления. Они всегда приходили, когда Руслан уже ложился. Ощущая всей кожей прохладную нежность накрахмаленных простыней, потягиваясь от того блаженного чувства усталости, которое бывает только в детстве, он читал перед сном книгу и прислушивался к приглушенным голосам, доносящимся из кухни.

Это была толстая, очень растрепанная книга. Бабушка подклеила ее корешок медицинским пластырем. В ней говорилось о разных диковинных животных, птицах, рыбах, об их пугающем облике, об их удивительных повадках. И больше всего боялся и любил мальчик статью о кистеперой рыбе латимерии, доисторической рыбе, о которой долгое время думали, что ее не существует, что она вымерла двести миллионов лет назад и от нее остались лишь ископаемые окаменелости… И вдруг у устья реки Чалумна траулер поймал голубую рыбу, похожу на ящерицу. Рыбу отдали заведующей Ист-Лондонским музеем мисс Латимер, которая отдала рыбу чучельщику. Руслан видел в книге портрет госпожи Латимер. В профиль она была точь-в-точь рыба, сухощавая, корректная, наверное, нисколько не потеющая даже в климате Южной Африки. Мальчику жутковато становилось оттого, что единственную, быть может, такую на свете рыбу превратили в чучело. Но порой он отчетливо видел, как в темной глубине, среди извивающихся водорослей, проплывает тускло-синяя рыба, с огромными чешуйками, с серебристо-белыми глазами, с кистями-перьями вместо плавников. Кто она, древнее создание? Рыба, которая когда-то летала по небу, или птица, спустившаяся с небес в пучину морскую? Прародительница тех диковинных существ, что первыми вышли из воды на землю? О, как они, должно быть, страшно стонали, впервые ощутив на себе силу гравитации, приспосабливая свои дыхательные пути к едкому воздуху девона, и заболоченная почва казалась слишком твердой им, привыкшим к ласковой упругости воды! И все же иные оказались умнее, они не вышли на сушу, они остались там, в благословенной бездне, в недостижимой, немыслимой темноте… Что узнали они о жизни, чего не знали другие, чего не знаем мы доселе?

И страшно, и холодно становилось тогда мальчику, и складки одеяла начинали шевелиться, словно под ними оживала морская бездна, а через несколько лет, уже став взрослым, он узнал, что та, пойманная рыба была не одна, не последняя, что обнаружены две колонии кистеперых рыб – у Коморских островов и у острова Сулавеси. И еще более странным и пугающим показалось ему то, что сулавесийскую кистеперую рыбу открыла также женщина, жена биолога Эрдмана. Она шла по базару и загляделась на рыбу, которую рыбаки везли в тележке. Теа Эрдман была индианка, молодая, должно быть, очень красивая и вовсе не похожая на чопорную, костлявую Марджори Латимер. Но что с этими рыбами, целакантами, почему они открываются только женщинам – быть может, суть в каком-то внутреннем родстве, которое нам не постичь?

Иногда же, засыпая, он видел, что мать стоит у зеркала и смотрит в его ртутно-синюю глубину – у зеркала была своя ночь, свой прямоугольник окна, оправленный в раму, и своя чарующая правда о предметах каждодневных, наскучивших своей обычной жизнью. Как спящая в припадке лунатизма, мать не отводила зрачков от своего отражения, черты лица были расслаблены, руки, накладывавшие на лицо крем, делали плавные жесты, словно плыла она в теплой, плотной воде… И вдруг ее выхватывал из транса грохочущий под окнами, неестественно бодрый для столь позднего времени трамвай, до краев налитый янтарным светом, или полосатая кошка прыгала на подзеркальный столик, застеленный кружевной салфеткой.

Руслану было девять лет, когда в городок приехал луна-парк. Это было в июле. А прошлым летом тоже, кажется, приезжал какой-то, но маленький, с пронзительно скрипящими качелями и отощавшим зверинцем, особенно жалко было смотреть на обезьян. Вернее, на одну обезьяну, последнюю из могикан, себе на беду выжившую в «Луна-аду». Самка орангутанга, со слипшейся кирпично-рыжей шерстью, сидела у решетки и плакала настоящими слезами. Крупные капли катились из больших темных глаз, обезьяна смахивала их длинными пальцами совершенно по-человечески. У ее клетки не слышалось веселого гама и смеха детей, ей не кидали конфет, все конфеты фабрики Бабаева не способны подсластить такое горе… Полупьяный служитель, почуяв неладное, прошел в клетку, принес обезьяне перезревший, весь в темных пятнах, банан. Она обрадовалась, схватила лакомый плод, быстро съела его, явив миру беззубую пасть, и снова принялась плакать…

А тут тир! Яркие карусели! Ярмарочный столб, на который уже лез, кряхтя, красномордый мужичок, стремился добыть одно из сокровищ, развешанных на вершине! Шатры с аттракционами! Богатый зверинец с тиграми, пантерой и слоном! Неповторимый аромат – смесь жженого сахара, машинного масла, крепкого звериного запаха. Сахарная вата! Мороженое! Эстрадная музыка, орущая из репродукторов!

Тут и там – босоногие цыганки в ярких юбках, к подолам подвешены пробки от бутылок, много-много – ишь, как весело звенят! Цыганки продают красных леденцовых петухов и длинные конфеты в полосатых обертках с махрами, но их мальчику настрого запрещалось покупать, потому что «кто знает, из чего их делали, и вообще не смей приближаться к цыганам».

Но привлекательней всего был огромный шатер, откуда слышалось завывание и рык – «Бешеный заяц», очень загадочно. Руслан сразу потянул мать туда и не остался разочарованным. «Бешеный заяц» оказался мотоциклетным шоу, а почти весь шатер внутри занимал огромный, сквозистый, словно из металлической паутины вылепленный шар. Люди на сверкающих мотоциклах въезжали в шар, и принимались, как бешеные, летать по нему – спиралью по стенам, и все выше, выше, по потолку, над головами вопящих от восторга зрителей! На это стоило посмотреть! Сердце у мальчишки замирало – ему казалось, что ожили его странные видения о людях-птицах, не имеющих веса, легко преодолевающих земное притяжение…

Вдруг все ахнули, потому что один из гонщиков, самый отчаянный, наверное, в полете сорвал шлем и оказался совсем молодым, с длинными белыми волосами, с загорелым лицом! Тут Руслан завопил так, что у самого уши заложило, и гонщик, наверное, услышал, потому что подмигнул ему, а матери послал воздушный поцелуй.

Выходя из шатра, мальчишка задыхался от восторга и даже, забывшись, подергал мать за руку:

– Мам, а мам! Давай завтра снова сюда пойдем, а?

Тут он осекся, потому что был уже большой мальчик и примерно представлял, что именно мать может ответить или, вернее, каким взглядом молча одарить. В конце концов, он ведь мог прийти сюда и без нее. У него даже были деньги на билет. Но он привык все ей говорить. От матери к сыну словно шли невидимые нити. Он любил ее и боялся. Она была не такая, как все – в девять лет дети очень остро чувствуют инакость. Мальчик слышал, что о ней говорили в городе, его друзья охотно пересказывали слова родителей. Ее считали сумасшедшей, «чудно́й», «не в себе». Пару раз до Руслана дошло менее понятное, но и менее обидное: «ведьма». Ведьму он видел только в фильме «Вий». Она была красивая, хотя и мертвая, но мама ведь была живая и иногда, если хотела, чудесно улыбалась.

– Давай, – сказала тогда мать и улыбнулась. У нее на щеках заиграли ямочки, и все лицо, которое мальчик привык видеть потемневшим от неведомой думы, загадочным, замкнутым, осветилось этими ямочками, как солнечными зайчиками. – Давай, – повторила она. – Хочешь мороженого? Там, смотри, пломбир продают!

Прямо у шатра с «Бешеным зайцем» разместилось кафе под разноцветными колокольчиками. Странное соседство, если учесть непрерывный гул и запах выхлопных газов из аттракциона, но и логичное – в шатре было невыносимо душно, и многие, выйдя оттуда, кидались к буфету с мороженым и напитками.

Он еще не верил своему счастью, он знал, что у матери может измениться настроение, опасался – вдруг возьмет да передумает? Вдруг уйдет куда-нибудь с утра, как часто уходила – рано утром, простоволосая, а возвращалась за полночь и пахла горьким степным ветром, а руки ее были исцарапаны, исколоты до крови? Руслан так и не смог никогда понять – куда она уходила тогда и зачем?

Но она не ушла. Наоборот. Она с утра достала из шкафа платье – темно-вишневое, с глубоким вырезом и пышной юбкой. Таких черных лакированных туфелек с золотым кантом мальчик никогда еще не видел, они были совсем новые и лежали в нарядной коробке. Она встала перед зеркалом, в ее руках замелькали какие-то кисточки, пуховки, флакончики… Мама напевала про себя песню, в которой не было слов, это была жуткая и прелестная мелодия.

И с каждым куплетом она становилась все красивее, разглаживалась едва заметная рябь под глазами, волосы ложились послушно, губы и щеки становились ярче, взгляд глубже… Духи в граненом флаконе пахли, как после грозы, но Руслан готов был поклясться, что мать даже не открыла туго притертой пробки, это она сама пахла так свежо и грозно…

Впервые мальчик понял тогда, что женская прелесть страшна, что она – как полки со знаменами…

…Гул моторов смолк, и вскоре у выхода показался – надо же! – тот самый молодой и загорелый мотоциклист, что давеча послал матери воздушный поцелуй. Он непринужденно раскланялся, подал Руслану, как равному, руку и сказал в рифму:

– Привет, я Альберт. А тебя как? Ну, будем знакомы. Хочешь посмотреть, как кормят львов?

Руслан замер, не веря своему счастью, и только обернулся посмотреть на мать – мол, можно? Но та на него и не смотрела, она смотрела на Альберта, ямочки на щеках у нее переливались, и мальчик ощутил абсолютное, ничем не замутненное счастье, чистое и свежее, как колодезная вода в жаркий полдень. От первого же глотка начинает ломить лоб, но ты все пьешь и пьешь… Странно, но Альберт, казалось, чувствовал то же самое, этот избалованный вниманием женщин загорелый красавчик смотрел на мать Руслана так, словно не верил своему счастью.

Оказалось, ей хотелось смотреть, как кормят львов кровавыми кусками мяса, не меньше, чем ее девятилетнему сыну. Мать с нескрываемым удовольствием ахала, удивлялась и восхищалась. А когда старая львица Зита, чья желтая, с проплешинами шкура походила на бабушкину душегрейку, рыкнула на служащего и сослепу махнула на него стоптанной лапой, мать ахнула и прижалась к Альберту. Тот нежно поддержал ее за локоть и предложил выйти на свежий воздух.

Розовое облачко на щепочке – сахарную вату – купил Руслану в киоске возле шатра он же. До того дня мальчик ее никогда не ел, на нее наложен был непонятный домашний запрет: «Кто знает, из чего ее делают!» Приторно-сладкая, сильно отдающая жженым сахаром и слегка – акварельными красками, она, по словам матери, «портила зубы, отбивала аппетит и стоила бессмысленно дорого». Потом Альберт привел их в ресторан, где играла тихая музыка и по стенам плыли зайчики от крутившегося под потолком зеркального шара. Официанткой там работала Мариша, приятельница, а когда-то – одноклассница матери, она увидела входящих гостей и заморгала часто-часто, и опустила руки с подносом, но потом опомнилась и принесла все то, что заказал Альберт. И мороженое в прозрачных синих вазочках, и фрукты, и шоколад, а еще ситро, шампанское и даже коньяк. Мать сначала не хотела пить шампанское, отнекивалась, но потом выпила залпом полный бокал и сразу стала смеяться. Альберт пил коричневый, как крепкий чай, коньяк, и не сводил глаз с матери.

Они пробыли в ресторане очень долго, но Руслан ни капельки не заскучал, даже когда мороженое и ситро кончились. Альберт так интересно рассказывал всякие истории – ведь он повидал много разных городов и стран, работал не только в луна-парке, но и в настоящем цирке!

Иной раз Руслан сползал от смеха под стол – ведь фокусник дядя Вова, а по-цирковому Вольдемар, достал из цилиндра вместо кролика дрессированную болонку Принцессу, а та, обладая вздорным нравом, тяпнула растерявшегося Вольдемара за подбородок. Первого апреля в цирке не зевай!

Иной раз у мальчишки кровь стыла в жилах от ужаса. Ведь бывает всякое – перетершиеся канаты, поврежденные карабины. Красавица Чио-Чио-сан, «японская принцесса воздуха», говорилось в афишах, в миру была просто казахская девчонка Алия, но как она умела себя подать! Лицо ее было набеленным и неподвижным, как маска, из высокой прически торчали золотые спицы, на концах у которых звенели крошечные колокольчики. Как развевались широченные рукава огненного кимоно, когда она шла под самым куполом по натянутому канату, балансируя двумя золотыми веерами! Она шла и напевала своим детским голосочком песенку на непонятном языке, а колокольчики тихо позванивали. Но однажды Алия оступилась, а страховка подвела, и песенка оборвалась навеки… А в «Доме страха»… Были в «Доме страха»? Ах нет? Обязательно сходите! Что значит – страшно? Так в этом-то и смысл! Так вот, там как-то одна девочка от ужаса потеряла сознание, и пришлось даже вызывать «Скорую». А в «Комнате смеха», напротив, один толстяк так хохотал, что его пришлось отпаивать водой…

В ресторане было душновато. То ли от жары, то ли от обилия впечатлений голова у Руслана кружилась, голоса и музыка сливались в гул, нарастающий, неприятный, от него закручивались в воронку мысли, воздушным шариком стремились к потолку, где продолжал свое равнодушное вращение зеркальный шар… Приятные запахи – еды, винных паров, маминых духов и бензиновый аромат Альберта тоже слились воедино и образовали удушливую смесь, в которой доминировала влажная, жаркая нота с привкусом горячего металла, так пахло в зверинце, возле клетки со львами, когда их кормили… Лоснящиеся шкуры зверей, их огненное дыхание, куски свежего мяса, из них торчат туго свитые красно-белые нити – по ним текла кровь? Это было живое? Хотело жить? И снова – пасть зверя, его шершавый язык, слизывающий с морды кровь.

У Руслана тогда стало горько во рту, живот скрутила тугая судорога, так что ему пришлось согнуться над столом и незаметно живот потереть. Наверное, мама была права насчет сахарной ваты… Но судорога быстро отпустила, снова стало хорошо, и он, кажется, даже немного вздремнул над вазочкой с белесыми разводами от мороженого…

– Мальчик мой уже спит совсем, – тихо сказала мать и погладила его по голове, с незнакомой нежностью подула ему в лицо. – Глаза слипаются… Пора нам домой!

– Я провожу, – с готовностью отозвался Альберт и полез в карман за бумажником.

А ведь Руслану нисколько не хотелось спать, ему казалось, что он ни за что не заснет, но отчего-то заснул сразу, как только голова коснулась подушки, и слышал только сквозь дрему, как тонкие каблуки маминых туфелек простучали вниз по лестнице, по старинной деревянной лестнице, как бухнула входная дверь. Куда она пошла? Быть может, подышать свежим воздухом? Было очень жарко, и ночь не принесла с собой прохлады.

Его разбудил, как бывало часто, первый утренний трамвай. Уже было совсем светло, в синеве, пока еще прохладной, носились и восторженно кричали стрижи. Мать с бабушкой не спали, говорили в соседней комнате.

– Ишь, как варом ошпарило, – ворчала непонятно бабушка. – Чего на тебя нашло-то? Матери ни слова, кинулась, себя не помня. Поманили дуреху, а она и рада!

– А то ты не знала, где я была!

– Да что ты – я не знала! Не то что я, а и весь город уж знает. Маришка как с работы пришла, опрометью ко мне метнулась, так, мол, и так.

– Ну и пусть.

– Теперь-то что уж… Вон, юбку со всех сторон запятнало, не отстираешь теперь. По кустам валялась, что ли?

– На набережной посидели, – непривычно кротко отвечала мать. – Рассвет встречали. Краси-иво…

– То-то, сидели. Таких сидельцев мы видали… Сначала в ЗАГС, потом уж и сидели бы. Уж кто-кто, а ты ученая, должна бы знать. Обожглась уж раз…

– Так теперь мне на всю жизнь в чулан запереться? – повысила голос мать. Запаса ее кротости хватило ненадолго. – Заживо себя похоронить? Встретился человек приличный, так что ж мне!

– Ну-ну, я разве чего говорю, я так уж, ворчу по-старушечьи, для порядку… Как же вы с ним, договорились до чего?

– Вот в октябре у них кончится гастрольный тур, приедет, подадим заявление. А до тех пор звонить будет, я ему телефон конторы дала.

– На Покрова, значит, и свадебку. Это ладно. А жить-то где будете? К себе увезет или чего? А с мальчонкой как?

– Мы еще не решили, всего-то сразу не переговоришь. У него, говорит, комната в общежитии, всего восемь метров. Если женится, конечно, побольше дадут. Но лучше уж у нас, верно? И места много, и квартира отдельная…

– Чего лучше, – поддакивала бабушка. – А то я-то как же? Мне что же, одной помирать?

– А потом, он все равно без конца в разъездах. Такая профессия, ничего не поделаешь, – говорила мать, и видно было, что ей приятно так обстоятельно и хозяйственно рассуждать. – Все не без мужа. Зарабатывает он, видать, прилично…

– Так, так… И то, хватит тебе неведомо чем заниматься… А как же кликать-то его? Альберт – это ж разве человеческое имя? Пуделей так, бывает, зовут… Да и профессия у него чудная, не всю ж жизнь на пукалке своей раскатывать будет? Так и без головы остаться недолго!

– Алексей он, мама. Альберт – цирковой псевдоним. Странно ты, мама, рассуждаешь. Если он с мотоциклом управляется, значит…

– Поняла я тебя, поняла. Баранку крутить умеет, без куска хлеба так и так не останется.

Мальчик слушал эти голоса, и они казались ему похожими на стрижиные бессмысленно-радостные вскрики…

Он думал, как будет хорошо, если Альберт станет его отцом, и куда они будут ходить, и что делать, и как им будут все завидовать. Да, хорошо бы еще у него была машина, без машины что ж за жизнь, а так – сел и поехал, куда тебе хочется, хоть в лес, хоть на рыбалку…

Но его мечты не сбылись. Альберт не звонил и не приезжал, вообще не давал о себе знать. Лето куда-то умчалось на рисковых стрижиных крыльях, в палисаднике расцвели астры, лиловые и белые, только красных в том году не было. Потом зарядили дожди, и дни все стали одинаковые, серые, а если и происходило что-то, то страшное. Как-то утром в воде у набережной всплыл утопленник. Мальчишки бегали смотреть, а Руслан с матерью не нарочно проходили как раз мимо. Страшен был мертвец, весь в лохмотьях и водорослях, лицо изъедено так, что не поймешь, мужик или женщина, но волосы длинные, белые… Мать прижала голову Руслана к себе, чтобы он не смотрел, и Руслан чувствовал, как она вздрагивает, словно от холода.

Потом приехала милиция, и труп увезли. Так и не дознались, кто был этот несчастный.

– Приезжий какой-нибудь, – говорили люди.

Снова пришлось рано вставать, ходить в школу, давиться завтраком – оладьи и какао, бурые расплывчатые пятна на скатерти. Такие же пятна появились у матери на щеках, но она была все такой же красивой, все так же загадочно и равнодушно улыбалась. Потом выпал снег. В холодной прихожей стоял бочонок с квашеной капустой, и в течение дня мать пять-шесть раз подходила к нему, замотав голову бабушкиным шерстяным платком. Она ела капусту, вынимая ее горстями из бочонка, ела и смаргивала подступавшие слезы, а пробегающие мимо кумушки-соседки беззлобно подшучивали над ней: «Соли, Алевтинка, покруче!» В городке теперь к ней относились на диво доброжелательно, словно «положение» сделало ее проще и понятней людям.

В феврале мать родила маленькую, слабую девочку, которой долго не могла подобрать имя. Мать вернулась домой одна, малышка оставалась в больнице.

– Как мы ее будем звать? – допытывался Руслан, косясь в угол дальней темной спаленки, где стояла старая кроватка, еще он сам в ней спал.

– Не знаю. Может быть, Анечкой. Или Катей, – отвечала мать.

– А можно Эльвирой?

Мать удивилась, ее усталые глаза вдруг стали ярче.

– Эльвирой? Почему же Эльвирой? Где ты слышал это имя?

Но это было не важно, не важно. Диковинное имя казалось Руслану памятью о невозможном, счастливом мире, который был рядом, но оказался вдруг потерян.

– Пожалуй, и Эльвирой, – согласилась мать. – А ты будешь ее любить?

– Да, – сказал он.

– Люби ее очень сильно.

Девочка пошла на поправку.

Когда из роддома принесли Эльку, мальчик был сильно простужен и не ходил в школу. Его заставили нацепить дурацкий марлевый намордник и пустили посмотреть на сестренку. Она была очень складненькая, глаза смышленые, и улыбалась, как мать, ямочками на щеках. Пожалуй, ее можно было любить.

Сестра моя Боль

Подняться наверх