Читать книгу Дочь палача - Оливер Пётч - Страница 7

4

Оглавление

Среда, 25 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра.


Якоб Куизль направлялся по узкому переулку к южной городской стене. Дома вокруг были свежеоштукатурены, черепица на крышах отливала красным под утренними лучами. В садах цвели первые нарциссы и колокольчики. Район вокруг герцогского дворца, названный дворцовым, считался лучшим в городе. Здесь селились ремесленники, которые смогли кое-чего добиться в жизни. По улице гомонили, разбегаясь в стороны, утки и куры. На скамейке перед мастерской сидел столяр с рубанком, молотком и стамеской и обстругивал стол. При виде палача, шедшего мимо, он втянул голову в плечи. С палачами не здоровались, боялись накликать беду.

Куизль добрался, наконец, до выхода из переулка. В самом конце его, прямо к стене примыкала тюрьма, внушительных размеров трехэтажная башня, построенная из массивных блоков, с плоской крышей и зубцами. Много столетий сооружение это служило темницей и камерой пыток.

Городской стражник прислонился к обитой железом двери и подставил лицо весеннему солнцу. На ремне рядом со связкой ключей болталась дубинка. Большего оружия не требовалась – все же пленница была закована в кандалы. А против возможных проклятий у стражника имелся освященный деревянный крестик и амулет Девы Марии. Оба висели на шее, привязанные кожаным шнурком.

– Доброго утра, Андреас! – воскликнул Куизль. – Как твои дети? Маленькой Анне уже лучше?

– Все хорошо. Благодарю, мастер Якоб. Средство замечательно помогло.

Стражник украдкой огляделся, не заметил ли кто его разговора с палачом. Человека с мечом избегали, хотя и шли прямиком к нему, если ломали палец или одолевала подагра. Или когда дочь заражалась коклюшем, как в случае стражника Андреаса. Простые люди охотнее обращались к палачу, нежели к цирюльнику или лекарю. Тем более что шансов выздороветь было больше, и брал он дешевле.

– Пропустишь меня? Хочу поговорить с Мартой наедине. Что скажешь? – Куизль набил свою трубку и как бы между делом угостил табаком стражника. Тот быстрым движением высыпал подарок в мешочек на поясе.

– Даже не знаю. Лехнер запретил. Мне нельзя уходить отсюда.

– Скажи-ка, разве не Штехлин принимала на свет твою Анну? И Томаса?

– Да, и…

– Знаешь, она и моих детей принимала. В самом деле веришь, что она ведьма?

– Вообще-то нет. Но другие…

– Другие, другие… Андреас, у тебя своих мозгов нет? А теперь дай пройти. Завтра можешь зайти, сироп от кашля готов. Если меня не будет, просто забирай. Он на столе на кухне.

При этих словах Якоб протянул руку. Стражник отдал ему ключ, и палач вошел внутрь.

Одну половину этажа занимали две камеры. В левой безжизненно лежала на куче соломы Марта Штехлин. Стоял резкий запах мочи и гнилой капусты. В тамбур через маленькое зарешеченное окошко лился солнечный свет. Вниз спускалась лестница – в камеру пыток. Куизль хорошо ее знал. Там находились все инструменты, необходимые палачу для допросов с пристрастием.

Для начала он просто покажет орудия пыток Штехлин. Раскаленные щипцы, тиски для пальцев с винтами, вращая которые, можно было оборот за оборотом усиливать боль. Расскажет ей, каково это, когда растягивают стокилограммовыми камнями до тех пор, пока не хрустнут кости и их не вырвет из суставов. Зачастую одного вида инструментов хватало, чтобы подозреваемый стал сговорчивее. Насчет Марты палач не был настолько уверенным.

Казалось, знахарка спала. Когда Якоб подошел к решетке, Марта резко подняла голову. Забренчало. К рукам от колец в стене тянулись ржавые цепи. Штехлин попыталась улыбнуться.

– Заковали, как бешеную псину, – указала она на цепи. – Да и кормежка не лучше.

Куизль усмехнулся.

– Уж не хуже, чем если бы ты осталась дома.

Лицо Марты помрачнело.

– Как там мой дом? Небось, разгромили все, что можно?

– Туда я еще загляну. Но сейчас у тебя есть заботы поважней. Они думают, что это ты. Завтра я приду с секретарем и покажу тебе инструменты.

– Уже завтра?

Куизль кивнул. Затем пристально посмотрел на знахарку.

– Марта, скажи честно, это вправду ты?

– Нет, во имя пресвятой Девы Марии! Никогда я не смогла бы сотворить такое с мальчиком!

– Но он бывал у тебя? И ночью перед убийством?

Знахарка мерзла. На ней была только льняная сорочка, в которой она спасалась от Гриммера и его дружков. Женщина дрожала всем телом. Якоб протянул ей свой длинный потрепанный плащ. Она молча приняла его через решетку и накинула на плечи. Только после этого она начала говорить.

– У меня бывал не только Петер. Несколько других тоже. Им, видимо, недоставало матери.

– Кто эти другие?

– Ну, сироты вроде. София, Клара, Антон, Йоханнес… Это все. Навещали меня, иногда несколько раз в неделю. Мы играли в саду, я варила им мучную похлебку. У них никого больше нет.

Куизль припомнил. Он тоже, случалось, видел детей в саду знахарки. Однако никогда не обращал внимания, что все были полными сиротами.

Палач знал, как жилось уличным детям. Зачастую они собирались кучкой в стороне от всех. Он уже несколько раз вмешивался, когда другие дети сообща набрасывались на сирот и избивали их. На них словно написано было, что это жертва, на которую непременно нужно напасть. Якобу вспомнилось собственное детство. Он рос грязным, нечестивым сыном палача, но у него имелись, по крайней мере, родители. Счастье, которого лишались все больше детей. Большая война у многих забрала близких. Таким бедолагам город назначал опекунов. Чаще ими становились горожане из управления, но иногда и ремесленники, которые при этом прибирали к рукам имущество покойных родителей. В семьях, и без того уже больших, таким детям мало что перепадало. Их принимали, терпели и редко любили. Просто еще один едок, которого подкармливали лишь потому, что нужны были деньги. Куизлю становилось ясно, что эти сироты считали ласковую Штехлин второй матерью.

– Когда они были у тебя в последний раз? – спросил он Марту.

– Позавчера.

– Значит, в день перед ночным убийством. Петер тоже?

– Да, конечно. Такой внимательный был мальчик… – По засохшей крови на лице потекли слезы. – У него не стало матери. Она умерла у меня на руках. Петер и София, все-то они хотели разузнать. Как я стала знахаркой, какие травы беру… Всегда следили, как я растирала порошки… София говорила, что тоже хочет когда-нибудь стать знахаркой.

– И долго они оставались?

– Пока темнеть не начало. Я отправила их по домам, когда меня позвали к жене Клингенштайнера. Я до вчерашнего утра у них оставалась, тому есть свидетели!

Палач покачал головой.

– Тебе от них проку мало. Я вчера вечером еще раз поговорил с Гриммером. Петер, судя по всему, домой не являлся. Йозеф сидел в трактире до самого закрытия, а когда утром пошел будить сына, кровать оказалась пустой.

Штехлин вздохнула.

– Значит, я последняя, кто его видел.

– Так-то, Марта. Дрянь твое дело. Снаружи судачат вовсю.

Марта плотнее закуталась в шаль и сжала губы в тонкую линию.

– И когда ты возьмешься за клещи и тиски? – спросила она.

– Совсем скоро, если верить Лехнеру.

– Может, сразу признаться?

Куизль помедлил. Эта женщина принимала роды у его жены, и он был в долгу перед ней. Кроме того, Якоб при всем желании не мог представить себе, чтобы она могла нанести Петеру такие раны.

– Нет, – сказал он, наконец. – Будем тянуть. Лги, сколько сможешь. Постараюсь не причинять сильной боли, обещаю.

– А когда дольше будет уже нельзя?

Куизль вытряхнул потухшую трубку. Потом указал мундштуком на Марту.

– Я отыщу ту собаку, которая сотворила это. Обещаю. Только продержись, пока я отыщу эту тварь.

Затем он резко развернулся и шагнул к выходу.

– Куизль!

Палач помедлили и оглянулся на знахарку. Голос ее теперь перешел в шепот.

– Есть еще кое-что. Возможно, тебе следует знать…

– Что?

– Я держала альраун в шкафу…

– Аль… ты же знаешь, его считают творением дьявола.

– Знаю. В любом случае он пропал.

– Пропал?

– Да, пропал. Вчера.

– А остальное все на месте?

– Не знаю. Я заметила прямо перед тем, как пришел Гриммер с людьми.

Куизль стоял в дверях и задумчиво грыз трубку.

– Занятно, – пробормотал он. – А в прошлую ночь не полнолуние ли было?

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним с грохотом захлопнулась на замок. Марта завернулась в плащ, легла на солому и беззвучно заплакала.


Палач со всех ног мчался к дому Штехлин. Шаги его гремели по переулкам. Группа крестьянок с корзинами и мешками с изумлением посмотрели вслед гиганту, который так стремительно пронесся мимо них. Потом все до одной перекрестились и продолжили разговор об ужасном убийстве маленького Петера и Гриммере, вдовце и выпивохе.

Якоб еще раз обдумал на ходу то, что сказала ему знахарка. Альрауном называли корень мандрагоры, растения с желто-зелеными ягодами, дурманящими разум. Сам корень выглядел как маленький засохший человечек, потому его часто использовали при заклинаниях. Будучи размолотым, он применялся как составная часть для пресловутой летучей мази, которой ведьмы смазывали свои метлы. Поговаривали, будто он хорошо рос под виселицами, питаемый мочой и спермой повешенных, однако Куизль еще ни разу не видел, чтобы хоть один корешок вырос на висельном холме Шонгау. Доподлинно он знал лишь, что корень этот был замечательным средством для обезболивания и остановки беременности. Если у Штехлин нашли альраун, смертный приговор ей обеспечен.

Но кто же украл у Марты растение? Кто-то, желавший ей зла?

Кто-то, кто захотел, чтобы ее заподозрили в колдовстве?

Возможно, однако, что знахарка просто где-то потеряла запретный корень. Куизль прибавил шагу. Скоро он сам сможет все выяснить.

Через некоторое время Якоб уже стоял перед домом Штехлин. Глядя на разбитые дверь и окна, он уже не надеялся что-нибудь здесь отыскать.

Палач толкнул дверь, и она, слетев со скрипом с петель, провалилась внутрь. Комната выглядела так, словно Штехлин экспериментировала с порохом и сама при этом взлетела на воздух. Глиняный пол покрывали осколки горшков, и символы на них указывали на их прошлое содержимое. Стоял крепкий запах перечной мяты и полыни.

От стола, стула и кровати остались одни обломки, разбросанные по комнате. Котелок с кашей откатился в угол, содержимое его вытекло маленькой лужей, и на ней отпечатались следы, ведущие к двери в сад. На травяных мазях и порошках, размазанных и рассыпанных по полу, тоже можно было разглядеть затертые следы. Выглядело так, будто в гостях у знахарки побывала половина Шонгау. Якобу вспомнилось, что вместе с Гриммером ее дом штурмовали не меньше дюжины человек.

Палач внимательнее присмотрелся к следам и вдруг насторожился. Среди больших были отпечатки и поменьше. Почти затоптанные, но все еще заметные. Детские следы.

Он оглядел всю комнату. Котелок. Поломанный стол. Следы. Разбитые горшки. Что-то в нем яростно рвалось наружу, но он никак не мог понять, что. Что-то такое, что не давало покоя…

Палач пожевал погасшую трубку и в задумчивости вышел из дома.


Симон Фронвизер сидел в гостиной перед очагом и смотрел, как варится кофе. Он закрыл глаза и вдыхал необычный и бодрящий аромат. Симон любил запах и вкус этого экзотического напитка, без которого теперь жить не мог. Год назад аугсбургский торговец привез в Шонгау мешок маленьких жестких зерен. Купец расхваливал его как чудодейственное средство с Востока. Будто турки пили его, чтобы вызвать в себе жажду крови, и что в постели напиток также творил чудеса. Симон не мог сказать с уверенностью, что из рассказанного заслуживало доверия. Он просто знал, что любил кофе и после него мог еще часами просиживать за книгами, не чувствуя усталости.

Бурый напиток вскипел в котелке. Симон взял глиняную чашку, чтобы перелить туда кофе. Быть может, под его воздействием Симону удастся разъяснить что-нибудь в смерти Гриммера-младшего. С тех пор как он вчера попрощался с палачом, ужасное событие никак не давало ему покоя. Кто мог сотворить такое? Да еще этот знак…

С треском распахнулась дверь, и в комнату вошел отец. Симон сразу понял, что ругани не избежать.

– Опять ты вчера у палача был. Показывал этому шарлатану труп мальчика… Не смей отрицать. Кожевник Ханнес мне все рассказал. И с Магдаленой опять разгуливал!

Симон закрыл глаза. Он вчера и вправду еще раз встречался с Магдаленой у реки. Они гуляли. Он вел себя как идиот, боялся посмотреть ее в глаза и только и делал, что бросал в реку камешки. Кроме того, он рассказал ей все, что успел надумать по поводу смерти мальчика. Что не верит в виновность Штехлин, что боится нового суда над ведьмами, как семьдесят лет назад… Он болтал, как шестилетний, хотя при всем этом хотел, собственно, лишь сказать, что любит ее. Должно быть, кто-то их увидел. В этом проклятом городе невозможно остаться наедине.

– Все возможно. Тебя-то что беспокоит? – Симон налил себе кофе. Он избегал смотреть отцу в глаза.

– Что меня беспокоит? Да ты сумасшедший!

Как и сын, Бонифаций Фронвизер не отличался высоким ростом. Однако, как многие низкорослые люди, легко выходил из себя. Глаза выскочили из орбит, кончик уже седой бородки задрожал.

– Я пока еще твой отец! – закричал он. – Ты хоть ведаешь, что творишь? Мне годы потребовались, чтобы мы могли здесь обосноваться, а тебе это достается задаром! Ты мог бы стать первым настоящим врачом в городе! И губишь все, встречаешься с этой стервой и ходишь к ее отцу! Люди болтают, хоть это ты можешь увидеть?

Симон уставился в потолок, пропуская упреки мимо ушей. Он знал их уже наизусть. Отец прошел войну простым полевым хирургом. Там же он познакомился с матерью Симона, простой торговкой. Когда она умерла от чумы, Симону исполнилось семь лет. Еще пару лет отец с сыном ухаживали за солдатами, прижигали раны кипящим маслом, ампутировали ноги. Кода война закончилась, они мотались по стране в поисках пристанища. Здесь, в Шонгау, их наконец, оставили. За последние годы отец усердием и честолюбием добился сначала звания цирюльника, а затем стал кем-то вроде городского врача. Но у него не было образования. Городской совет терпел его лишь потому, что местный цирюльник ничего не умел, а приглашать врача из Мюнхена или Аугсбурга было слишком дорого.

Бонифаций Фронвизер отправил сына учиться в Ингольштадт. Но деньги закончились, и Симон вынужден был вернуться в Шонгау. С тех пор отец экономил каждый пфенниг и ревностно следил за своим отпрыском, которого считал щеголеватым и легкомысленным.

– …когда другие гоняются за порядочными девушками. Вот Йозеф, к примеру, ухаживает за дочерью Хольцхофера. Вот это, я понимаю, партия! Здесь-то можно чего-нибудь добиться. А ты!.. – закончил отец свой монолог.

Симон давно уже не слушал. Он прихлебывал кофе и вспоминал Магдалену. Ее черные, всегда смеющиеся глаза, пышные губы, смоченные красным вином, которое они вчера взяли с собой в кожаной фляге. Несколько капель упало ей на корсаж, и Симон дал ей платок.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Обратной стороной ладони отец отвесил сыну затрещину, так что кофе выплеснулся в дальний угол комнаты. Котелок со звоном упал на пол и подпрыгнул. Симон потер щеку. Отец стоял над ним, худой и дрожащий. Капли кофе забрызгали его и так запачканный кафтан. Он понимал, что зашел далеко. Сыну было уже далеко не двенадцать лет. Но все-таки он был его сыном, они столько пережили вместе, и он желал ему только добра…

– Я сейчас иду к палачу, – прошептал Симон. – Если хочешь остановить меня, можешь пырнуть скальпелем.

Затем он схватил несколько книг со стола и захлопнул за собой дверь.

– Вот и иди к Куизлю! – прокричал отец ему в спину. – Посмотрим, что из этого выйдет!

Бонифаций наклонился и поднял с пола осколки чашки. Потом с громким проклятием вышвырнул их через открытое окно, вслед уходившему сыну.


Ослепленный яростью, Симон мчался по переулкам. Отец был таким… таким упрямцем! Он мог еще понять старика, когда речь шла о будущем сына, учебе, хорошей жене, детях. Хотя в университет Симон больше уже ни за что не пойдет. Покрытые пылью, наизусть вызубренные знания, которые отчасти исходили еще от греческих и римских ученых… Да и отец, собственно, кроме слабительного, перевязок и кровопусканий, ничего больше не использовал. Вот у палача дома веяло какой-то свежестью – у Куизля имелся «Парамирум» Парацельса и его же «Параграмум». Книжные сокровища, которые Симону временами позволялось брать.

Свернув на Улицу речных ворот, он натолкнулся на кучку детей, стоявших группой. Из центра ее доносился крик. Симон встал на цыпочки и рассмотрел крупного, широкого в плечах мальчишку, усевшегося на девочку. Тот крепко прижал ее коленями к мостовой, а правый кулак то и дело обрушивался на жертву. С губ девочки текла кровь, правый глаз уже заплыл. Дети и подростки сопровождали каждый удар подбадривающими криками. Симон растолкал ревущую толпу и сгреб мальчишку за волосы.

– Сборище трусов! – закричал он. – Бить девчонку… стыдно должно быть!

Толпа неохотно расступилась лишь на несколько шагов. Девочка села на мостовой и убрала с лица волосы, перепачканные в помоях. Глаза ее бегали из стороны в сторону, словно она искала лазейку между подростками, куда можно улизнуть.

Крупный мальчишка вырос перед Симоном. Ему было лет пятнадцать, и ростом он превосходил лекаря на полголовы. Симон узнал его. Это был Ханнес, сын Бертхольда, пекаря с Винной улицы.

– Не вмешивайтесь, доктор, – прогремел он. – Это наше дело.

– Когда маленькой девочке выбивают зубы, то это и мое дело тоже, – возразил Симон. – Я ведь, как ты сам сказал, доктор. А значит, должен подсчитать, во сколько тебе все обойдется.

– Что обойдется? – Ханнес наморщил лоб. Умом он явно не отличался.

– Ну, если ты причиняешь вред девочке, тебе и раскошеливаться. И свидетелей у нас достаточно. Или как?

Ханнес неуверенно оглянулся на приятелей. Некоторые уже пустились наутек.

– София – ведьма! – вмешался другой мальчишка. – У нее рыжие волосы, а еще она вечно ошивалась у Штехлин. Как Петер, а он теперь мертвый.

Остальные согласно заворчали.

Симон внутренне содрогнулся. Началось. Уже. Совсем скоро в Шонгау не останется никого, кроме ведьм и тех, кто будет их ловить.

– Вздор, – воскликнул он. – Если она ведьма, то почему же позволила вам себя избивать? Она давно бы уселась на метлу и убралась восвояси. А теперь пошли вон!

Толпа невольно разошлась. Симон при этом то на одного, то на другого бросал гневливый взгляд. Когда мальчишки отошли на расстояние брошенного камня, он услышал их крики:

– Да он спит с палачихой!

– Уж она-то накинет ему петлю на шею!

– Его же и на голову-то не укоротишь, он и так короткий!

Симон вздохнул. Его еще неокрепшая связь с Магдаленой уже перестала быть тайной. Отец был прав, люди болтали.

Он склонился над девочкой и помог ей встать.

– Правда, что вы с Петером постоянно бывали у Штехлин?

София утерла кровь с губ. Пыль забилась в длинные рыжие волосы. Симон дал бы ей на вид лет двенадцать. Под слоем грязи он рассмотрел ее смышленое лицо. Лекарь припомнил, как ему показалось, что она была родом из семьи кожевника с Речного квартала. Родители умерли в последнюю эпидемию чумы, и ее приняла другая семья кожевников.

Девочка молчала. Симон взял ее за плечи.

– Я хочу знать, была ли ты с Петером у Штехлин. Это важно! – повторил он.

– Может, и была, – проговорила она.

– И ты видела Петера еще раз вечером?

– Штехлин про то ничего не знает, и да поможет мне Бог.

– Кто еще был?

– Пе… Петер после еще спустился к реке… Один.

– Зачем?

София поджала губы. Она избегала его взгляда.

– Зачем, я спрашиваю?

– Он сказал, это тайна. Он… он хотел еще с кем-то встретиться.

– С кем?

– Не сказал.

Симон встряхнул Софию. Он чувствовал, что девочка чего-то недоговаривала. Она неожиданно вырвалась и устремилась в ближайший переулок.

– Стой!

Симон бросился за ней. София бежала босиком, ее ножки шлепали по утоптанной глине. Она уже достигла Бранного переулка и затерялась среди служанок, возвращавшихся с рынка с полными корзинами. Когда Симон проскочил среди них, то задел одну из корзин. Та выпала из рук служанки, и редька, капуста и морковь разлетелись по всей улице. За спиной Симон услышал яростные крики, но остановиться не мог из страха упустить девочку. София оказалась шустрой; она уже исчезла за следующим поворотом, там переулки были не так многолюдны. Симон придерживал одной рукой шляпу и мчался за девочкой. Слева два дома упирались крышами друг в друга, и между ними вел узкий, едва втиснешься, проулок. На земле лежали кучи мусора и всякого хлама, а по другую сторону Симон увидел удирающую фигурку. Он выругался, распрощался с сапогами, пропитанными говяжьим жиром, и перескочил первую груду мусора.

Юноша приземлился прямо в лужу помоев, поскользнулся и плюхнулся в кучу строительного мусора, гнилых овощей и осколков ночного горшка. Шаги вдалеке постепенно затихли. Симон со стоном поднялся, и на верхних этажах начали открываться окна. Озадаченные жители рассматривали порядком измученного лекаря, который устало собирал с плаща листья салата.

– Вконец погрязли в собственном дерьме! – выкрикнул он вверх и заковылял в сторону Речных ворот.


Палач рассматривал сквозь стеклышко горсть желтых кристаллов, мерцающих под пламенем свечи. Кристаллы были подобны снежинкам, совершенны по форме и огранке. Якоб улыбнулся. Когда он вникал в таинства природы, он не сомневался в существовании Бога. Кто же иначе смог бы сотворить столь прекрасные произведения искусства? Человек подражал в своих открытиях лишь своему Создателю. Правда, тот же Бог допускал, чтобы люди мерли как мухи, сраженные чумой и войной. В такие мгновения сложно было уверовать в Господа, но Куизль усматривал его сущность в красотах природы.

Как раз когда он с помощью пинцета осторожно разложил кристаллы по пергаменту, служившему подкладкой, в дверь постучали. И прежде чем он успел что-либо сказать, она приоткрылась, образовав узкую щель. В комнату ворвался сквозняк и сдул пергамент к краю стола. Якоб с проклятием схватил его, чтобы тот совсем не упал, но часть кристаллов все же провалилась между досками стола.

– Кто, черт побери…

– Это Симон, – успокоила его жена, которая и открыла дверь. – Хотел вернуть тебе книги. А еще побеседовать. Говорит, что срочно. И не ругайся так громко, дети уже спят.

– Пусть заходит, – пробурчал Куизль.

Когда он оглянулся на Симона Фронвизера, то увидел, что гость вдруг перепугался. Только теперь он заметил, что так и не снял монокль. Сын врача уставился на зрачок величиной с дукат.

– Безделушка, – пробормотал Якоб и снял оправленную в латунь линзу. – Но иногда чертовски полезная.

– Откуда она у вас? – спросил Симон. – Такая стоит целое состояние!

– Скажем так, я оказал услугу одному советнику, а он отблагодарил меня… – Якоб принюхался. – От тебя воняет.

– Я… я вляпался. По пути сюда.

Палач махнул рукой, затем протянул Симону линзу и показал ему желтую кучку на пергаменте.

– На-ка, взгляни. Что скажешь об этом?

Симон склонился с моноклем над крупинками.

– Это… это потрясающе. Такой линзы я еще…

– Я про зернышки спрашиваю.

– Ну, по запаху я бы сказал, что сера.

– Нашел среди глины в кармане у Гриммера-младшего.

Симон сорвал монокль и взглянул на палача.

– У Петера? Но как она попала к нему в карман?

– Мне тоже интересно.

Якоб взялся за трубку и принялся ее набивать. Симон тем временем ходил из угла в угол по комнатке и рассказал о встрече с девочкой. Палач время от времени что-то бормотал, а в остальном был полностью поглощен своим занятием. Когда Симон закончил рассказ, Куизля уже окутывал табачный дым.

– Я был у Штехлин, – сказал он, наконец. – Дети и в самом деле бывали у нее. Кроме того, пропал альраун.

– Альраун?

– Волшебный корень.

Куизль в двух словах поведал ему о разговоре со знахаркой и беспорядке в ее доме. При этом он делал долгие паузы и во время них глубоко затягивался. Симон тем временем уселся на табурет и нетерпеливо ерзал туда-сюда.

– Ничего не понимаю, – сказал, наконец, юный лекарь. – У нас есть мертвый мальчик с ведьмовским символом на плече и серой в кармане. Есть знахарка в качестве главной подозреваемой, и у которой украли альраун. И есть еще шайка сирот, которые знают больше, чем говорят. Ну, и как это все связать?

– А еще у нас есть очень мало времени, – проворчал палач. – Через несколько дней приезжает управляющий. К этому времени нужно сделать из Штехлин виновную, иначе совет с меня шкуру спустит.

– А если вам просто отказаться? – спросил Симон. – Никто ведь не может вас заставить…

Куизль покачал головой.

– Тогда они наймут другого, а я буду искать работу. Нет, поступим иначе. Нам нужно отыскать убийцу, и как можно скорее.

– Нам?

Палач кивнул.

– Мне потребуется твоя помощь. Со мной ведь никто не станет говорить. Высокие господа носы воротят, даже если издалека видят. Причем… – добавил он с улыбкой, – теперь они, наверно, и от тебя носы морщить начнут.

Симон осмотрел свой запачканный вонючий камзол, покрытый бурыми пятнами. На левой штанине повыше колена зияла дыра. Со шляпы свисал жухлый листок салата. Про засохшие пятна крови на кафтане можно и не говорить… Ему понадобится новая одежда, и он понятия не имел, откуда взять деньги. Быть может, совет подкинет за поимку убийцы несколько гульденов?

Симон еще раз обдумал предложение палача. Что он, в самом деле, терял? Уж точно не репутацию, ее он давно утратил. И если он хотел в будущем продолжать встречаться с Магдаленой, то выйдет лишь на пользу, если он поладит с ее отцом. А кроме этого, были книги. Вот и сейчас на столе лежал рядом с моноклем потрепанный труд Афанасия Кирхера, в котором тот рассказывал о крошечных червячках в крови. Монах пользовался так называемым микроскопом, который все увеличивал во множество раз, примерно как монокль Куизля. За одну только возможность почитать эту книгу в кровати, да с чашкой горячего кофе…

Симон кивнул.

– Да, можете на меня рассчитывать. И еще, книга на…

Ему так и не дали высказать своего желания вслух. Дверь распахнулась, и в комнату влетел стражник Андреас, глотая воздух.

– Простите за позднее вторжение, – прохрипел он. – Но дело не терпит. Мне сказали, я здесь найду сына Фронвизера. Вашему отцу нужна помощь!

Андреас был белым как полотно и выглядел так, словно повстречал дьявола собственной персоной.

– Да что же, ради всего святого, случилось? – спросил Симон. Про себя он все размышлял, кто мог увидеть, как он шел к дому палача. В этом городе, казалось, шагу нельзя было ступить незамеченным.

– Сын лавочника Кратца при смерти, – из последних сил выпалил Андреас. Рука его то и дело тянулась к висевшему на шее крестику.

Куизль, до сих пор молча слушавший, не выдержал. Он стукнул ладонью по шаткому столу, так что подскочили монокль и шедевр Афанасия.

– Несчастный случай? Говори уже!

– Всё в крови… Ох, сохрани нас господь, на нем знак! Как у Гриммера…

Симон вскочил с табурета. Он почувствовал, как в нем разрастается страх.

Куизль пристально посмотрел на него сквозь клубы дыма.

– Спокойно. Отправляйся туда. А я проведаю Штехлин. Не знаю, в тюрьме ли она вообще.

Симон схватил шляпу и выбежал на улицу. Краем глаза он увидел заспанную Магдалену, та помахала ему из окна. У него появилось предчувствие, что в ближайшие дни у них будет не особенно много времени друг для друга.


Человек стоял у окна, почти вплотную к тяжелым красным шторам. На улице сгустились сумерки, но это, в принципе, не имело значения. В этой комнате всегда царили сумерки – мрачный, серый полумрак, который за весь день даже солнечные лучи не могли разогнать. Внутренним взором человек представлял себе солнце над городом. Оно всходило и опускалось, снова и снова, и никому его не остановить. Этот человек тоже никому не позволит себя остановить, хоть сейчас и произошли некоторые заминки. И они его раздражали… Он развернулся.

– Ну какой же ты тупица! Ты на что-нибудь вообще годен? Почему ты хоть раз не можешь нормально довести дело до конца?

– Я все сделаю.

Полумрак позволял разглядеть еще одного человека. Он сидел за столом и ковырялся ножом в мясном пироге, словно в брюхе у забитой свиньи.

Человек у окна плотнее задернул шторы и вцепился пальцами в ткань. Его охватил новый приступ боли. Времени почти не осталось.

– Зачем вообще надо было затевать все это с детьми? Теперь начнут болтать…

– Никто не начнет болтать, положись на меня.

– Несколько человек уже засомневались. Остается лишь надеяться, что знахарка признается. Палач начал задаваться ненужными вопросами.

Человек за столом продолжал, лихорадочно орудуя ножом, размельчать пирог в кашу из мяса и теста.

– Ха, палач! Кто поверит палачу?

– Не надо недооценивать Куизля. Он хитер как лис…

– Ну, на лис обычно капканы ставят.

Человек у окна шагнул к столу и хлестнул сидящего обратной стороной ладони. Тот схватился за щеку и злобно посмотрел в лицо своему истязателю. Он заметил, как старик хватается за живот и задыхается от боли. Губы скривила легкая усмешка. Совсем уже скоро хоть одной заботой станет меньше.

– Заканчивай с этим безумием, – проговорил старик с перекошенным от боли лицом. Внутри словно тупыми иглами пронзало всю брюшную полость. Он перегнулся через стол. – Оставь это дело. Теперь я сам все улажу.

– Не могу.

– Не можешь?..

– Я поручил уже кое-кому все сделать. Он никогда не промахивается.

– Отзови его. Довольно. Штехлин признается, мы получим свои деньги.

Старшему пришлось сесть. Лишь короткая пауза. Ему тяжело было говорить. Проклятое тело! Оно еще нужно ему. Совсем недолго, до тех пор, когда они получат деньги. Тогда он сможет спокойно умереть. Под угрозой стояло дело всей его жизни, а эта бестолочь только все портила. Но не испортит до той поры, пока сам он еще дышит. Пока он дышит…

– Пирог великолепен. Хочешь?

Мужчина наколол на нож разбросанные по столу кусочки мяса и с наслаждением принялся жевать.

Старик из последних сил мотнул головой. Собеседник улыбнулся.

– Успокойся, все будет нормально.

Он вытер жир с подбородка, взял шпагу и направился к выходу.


Не дожидаясь стражника, Симон поспешил к дому Кратца, который находился в узком проулке в квартале у Речных ворот. Клемент и Агата Кратц слыли усердными торговцами, которые за годы нажили некоторое состояние. Пятеро их детей ходили в местную гимназию, и родители не делали никаких различий между четырьмя собственными и сиротой Антоном, которого совет им назначил после смерти родителей.

Клемент Кратц сгорбившись сидел у прилавка и правой рукой бездумно гладил по плечу жену, которая прижалась к мужу и рыдала. На прилавке перед ними лежал труп мальчика. Симону не пришлось долго гадать о причине смерти. Маленькому Антону кто-то аккуратно перерезал горло. Засохшая кровь окрасила багровым его льняную рубашку. Глаза десятилетнего паренька уставились в потолок.

Когда его нашли час назад, он еще хрипел, но через несколько минут душа покинула маленькое тело. Городской врач Бонифаций Фронвизер только и смог, что зафиксировать факт смерти. Когда вошел Симон, все было уже закончено. Отец быстро окинул сына взглядом и сложил инструменты. Затем выразил свои соболезнования родителям и, не произнося больше ни слова, ушел.

Когда Бонифаций покинул дом, Симон с минуту молча сидел у головы мертвеца и рассматривал бледное лицо мальчика. Второе убийство за два дня… Узнал ли Антон своего убийцу?

Наконец, лекарь повернулся к отцу мальчика.

– Где его нашли? – спросил он.

Ответа не последовало. Родителей окутало пеленой горести и печали, куда с большим трудом проникал человеческий голос.

– Прошу прощения, но где вы его нашли? – повторил Симон.

Только теперь Клемент Кратц поднял глаза. Голос его был осипшим после рыданий.

– У порога. Он захотел только сбегать быстренько к друзьям… Когда он не вернулся, мы пошли его искать. Открыли дверь, а он лежал там. В крови…

Мать снова начала всхлипывать. Четверо остальных детей сидели в дальнем углу с расширенными от страха глазами. Самая младшая дочь прижимала к груди грязную куклу из лоскутов.

Симон повернулся к детям.

– Вы знаете, куда собирался ваш брат?

– Он нам не брат, – голос старшего сына Кратца звучал, несмотря на испуг, твердо и упрямо. – Он приемыш.

И вы уж точно не раз ему об этом напоминали… Симон вздохнул.

– Итак, еще раз. Вы знаете, куда собирался Антон?

– Захотел к остальным, – мальчик смотрел ему прямо в глаза.

– К кому «остальным»?

– К другим сиротам, к кому же еще. Они всегда собирались у Речных ворот. Вот он и захотел опять к ним. Я еще в четыре часа видел с ним рыжую Софию. У них прям что-то важное было. Шушукались, как идиоты.

Симону вспомнилась девочка, которую он всего пару часов назад спас от хорошей взбучки. Рыжие волосы, дерзкий взгляд. В двенадцать лет София, похоже, успела нажить себе кучу врагов.

– В самом деле, – вмешался отец. – Они и вправду часто встречались у Штехлин. София и Марта, обе они ведьмовские отродья. Мой сын на их совести! Это они нарисовали ему дьявольский знак, уж точно!

Его жена снова принялась рыдать, так что ему пришлось ее успокаивать.

Симон подошел к трупу и осторожно перевернул его на живот. На правой лопатке действительно был такой же символ, как и у Петера. Хоть уже и не такой отчетливый – кто-то пытался его смыть. Но краска въелась глубоко под кожу, и знак выделялся на плече мальчика.

Симон почувствовал, как сзади подошел Клемент. Он с ненавистью воззрился на знак.

– Это Штехлин сотворила. И София, – прошипел он. – Точно. Сжечь их надо обеих.

Лекарь попытался его успокоить.

– Штехлин в тюрьме, она не могла этого сделать. А София еще совсем ребенок. Неужели вы верите, что ребенок…

– В девочку вселился дьявол! – закричала сзади Агата. Глаза ее покраснели от слез, лицо побледнело и распухло. – Дьявол в Шонгау! И он заберет всех наших детей!

Симон еще раз взглянул на блеклый знак на плече мальчика. Не было сомнений, что кто-то безуспешно пытался его стереть.

– Кто-нибудь из вас пытался его смыть? – спросил он громко.

Отец мальчика перекрестился.

– Мы даже не прикасались к печати дьявола, да поможет нам бог!

Остальные члены семьи тоже качали головами и крестились.

Симон вздохнул. Убеждать здесь было бесполезно. Он попрощался и вышел в темноту. Позади себя юноша услышал, как снова начала рыдать Агата, а старый лавочник принялся бормотать молитвы.

Тихий свист заставил его обернуться. Ищущий взгляд заскользил по переулку. В темном углу к стене прислонилась маленькая фигурка.

Это была София.

Симон огляделся, вошел в тесный переулок и наклонился к девочке.

– В последний раз ты от меня сбежала.

– Я и в этот раз от тебя сбегу, – ответила она. – Но сначала выслушай. Про Антона спрашивал какой-то мужчина, чуть раньше перед тем, как его зарезали.

– Мужчина? Но откуда ты знаешь…

Она пожала плечами, улыбка скользнула по ее лицу. Симон мельком подумал, какой же она станет лет через пять.

– У нас, сирот, по всему городу уши. Это спасает нас от побоев.

– И как он выглядел, тот мужчина?

– Большой. В плаще и шляпе с широкими полями. На шляпе перо. И на лице длинный шрам.

– И все?

– У него была костяная рука.

– Не говори чепухи!

– Он расспрашивал у плотогонов на реке про дом Кратца, а я пряталась за бревнами. Левую руку он все время держал под плащом, но один раз тот слетел. И рука на солнце была белой. Костяная рука.

Симон наклонился еще ближе и обнял девочку за плечи.

– София, я тебе не верю. Лучше всего будет, если мы сейчас вместе пойдем к…

София стала вырываться. Глаза ее от злости наполнились слезами.

– Никто мне не верит. Но это правда! Человек с костяной рукой зарезал Антона. Он хотел встретиться с нами у реки, а теперь мертвый… – голос девочки превратился в плач.

– София, мы обо всем можем…

Девочка вывернулась из хватки Симона и побежала по переулку. Через несколько шагов она уже слилась с темнотой. Симон хотел было броситься за ней, но тут заметил, что с пояса пропал кошелек с монетами, на которые он собирался купить новую одежду.

– Ах ты…

Он взглянул на кучи помоев и фекалий в переулке. Потом решил, что гнаться все равно бессмысленно. Вместо этого он отправился домой, чтобы, наконец, хорошенько выспаться.

Дочь палача

Подняться наверх