Читать книгу Проклятие феи - Робин Маккинли - Страница 8

Часть вторая
Глава 6

Оглавление

В следующий раз, вскоре после прибытия второй племянницы Тетушки, Рози, королевский герольд появился в Туманной Глуши по куда более мрачному и тревожному поводу. В деревнях Двуколки услышали о происшествии на именинах принцессы от вернувшихся гостей – к счастью, никто не спросил Катриону, почему на то, чтобы вернуться домой, у нее ушло в два с лишним раза больше времени, чем на дорогу в столицу, – и теперь с беспокойством поглядывали на собственные прялки и веретена. Каждый дом в Двуколке имел хотя бы один инструмент для прядения. Ткачи в Дымной Реке платили звонкой монетой за хорошую нить, и лорд Прендергаст, как и большинство местных мелких землевладельцев, разводил овец.

Герольд привез распоряжение, что ни одно веретено, железное или деревянное, не должно иметь острия тоньше, чем указательный палец трехмесячного ребенка – столько как раз исполнилось принцессе в именины. И он помахал деревянным колышком, напоминавшим детский указательный палец. Катриона вздрогнула и без нужды поправила мирно спящую принцессу в новой перевязи. Малышка возмущенно застонала и вновь соскользнула в глубокий сон.

Тетя твердо сообщила, что всей деревне приказано прослушать объявление герольда, а значит вся деревня и должна там присутствовать, включая Катриону и Рози.

– Я понесу ее, если хочешь, но вам обеим следует там быть. – Она посмотрела на несчастное лицо Катрионы и добавила: – Подумай об этом, милая. Ни один здравомыслящий взрослый не оставит младенца в доме одного, и чего мы уж точно не можем себе позволить, так это привлекать к себе внимание, держась в стороне. В малютке нет ничего, что позволило бы заподозрить в ней кого-то другого, а не нашу Рози.

Катриона утешилась тем, что в толпе присутствовали еще несколько испуганных женщин с разновозрастными детьми на руках, а также тем, что рядом успокаивающе маячил высокий и надежный Бардер, протолкавшийся к ней, чтобы вместе выслушать объявление герольда. Этот вестник тоже уехал на следующий день, но накануне вечером в трактире никто ничего не праздновал.

Герольд привез и другую новость: король с королевой назначили потрясающую награду за любые известия о Перниции – о ее местонахождении, состоянии, планах и силах, в общем, о чем угодно, связанном с ней. Отряды королевских войск и группы королевских магов все еще прочесывали страну в поисках ее следов, но, насколько было известно герольду (и Тетушкиным малиновкам), так ничего и не нашли.

И не только они. Никто не вышел потребовать часть королевской награды. Никто не смог сообщить о том, где находилась Перниция до именин, где она сейчас и чем занимается. Никто. Никто из придворных фей и магов, входящих в число самых могущественных чародеев этой страны. Никто из авторитетных умов Академии. Никто из опасно своенравных фей из глуши, умеющих видеть сквозь камень, разговаривать с огненными змеями и слышать пение звезд.

«Перниция… – шептались люди. – Разве не так звали…»

Они слышали истории дедов и прадедов, пересказанные со слов уже их дедов и прадедов. Речь в них шла о злой фее с именем, похожим на Перницию, которая много поколений назад поклялась отомстить королеве их страны – королеве, обладавшей необычайно ясным зрением и удивительно даже для королевы неподвластной никаким магическим средствам.

«Ладно, – заявила ей Перниция (если так ее звали), – сейчас ты одолела меня. Но однажды я низвергну наследника твоих наследников и сокрушу твою страну потрясениями, пока ни единого камня не останется лежать на камне, куда он был положен человеческими руками, пока звери не спрячутся глубоко под землей у подножия гор, пока птицы не перестанут садиться на деревья, а с самих деревьев не опадут и листья, и плоды».

И злая фея, чье имя, возможно, звучало как-то похоже на Перницию, удалилась в неведомую чащу, где никто не мог ее найти, и расставила вокруг волшебных стражей, чтобы эта чаща казалась еще глуше, чем была на самом деле, и люди держались от нее как можно дальше, даже не подозревая, почему они так поступают. Как говорилось в этих рассказах, фея принялась упорно изучать способы, помогающие прожить дольше срока, отмеренного человеку, чтобы отомстить тогда, когда ей это будет удобнее всего, в полном расцвете собственной гордыни и ненависти, позволяющем ей насладиться местью. Возможно, она оказалась достаточно могущественна и злобна и сумела научиться этому, ведь говорят, что, если вы достаточно могущественны и злобны, способ найдется.

Но в этой стране было полно волшебных чащ, куда никто не ходил. И даже если бы вы туда пошли (будь вы даже самой умной феей или мудрым магом), вам вряд ли удалось бы увидеть или найти все, что там скрывается.

Эта страна была полна историй о феях, волшебниках и магии. Многие из них были просто сказками.

Но Катриона помнила слова маленькой феи: «О да, я знаю, кто она, но и не подозревала, что она так могущественна. Я надеялась, что этого не произойдет, – как обычно надеются, пока не грянет беда. Я надеялась, что годы лишили ее сил, многие годы, с тех пор как наша последняя королева…»

Если история о злой фее с именем, похожим на Перницию, была не просто сказкой и если эта Перниция вернулась из долгого изгнания, значит стране угрожала самая страшная опасность, с тех пор как с севера на нее нахлынули огненные змеи. Перниция едва не одолела королеву, когда давным-давно сражалась с ней, и добилась бы успеха, будь королева обычной королевой. А если Перниция узнала секрет долголетия, то долгие годы ожидания подходящей возможности она наверняка провела, обучаясь новым злодействам и лелея свою ненависть. Король Харальд отразил нашествие огненных змеев, но на землях Двуколки по-прежнему виднелись шрамы от столкновения: скалистые вершины холмов и глубокие овраги там, где шли битвы и змеи в ярости плавили почву, когда сработанные волшебниками доспехи войск Харальда выдерживали их удар. На что может пойти Перниция, чтобы разрушить и сломить всю страну?

Принцессу следовало уберечь не только ради нее самой, но и ради страны. Даже недовольные рождением принцессы коварные кузены короля, отправившиеся по домам, не выказывали желания вернуться ко двору теперь, когда она пропала. Принцесса была жива – исчезновение самой Перниции это доказывало. Но где бы ни спрятали принцессу король с королевой, ее следовало защитить. Герольды не делились новостями на этот счет, впрочем люди этого и не ждали. Об этом не стоило говорить вслух, ведь Перниция может услышать.

По всей стране, выслушав объявление герольда, все сразу же разошлись по домам, отрубили у своих веретен острые концы и сожгли их или откололи молотами и отдали местным кузнецам, которые бросили их в жаркое пламя горнов. Пряхи горестно смотрели на искалеченные веретена и привыкали к более коротким и толстым. Запасы ниток у ткачей тем временем истощались. Позднее пряхи и ремесленники принялись изобретать новые веретена и новые способы наматывать на них нить и сматывать ее. Со временем в смеси гнева, страха и негодования вкупе со смутным, но искренним желанием выказать поддержку королевской семье родился новый вид искусства: резьба по навершиям веретен.

Началось все с грубой обработки обрубленных концов, которые резали глаза своей неправильностью. Веретена приспособили к тому, чтобы легко снимать их с прялок, – так проще было пробовать ту или иную форму, подправлять ее, переделывать и испытывать снова. От железных веретен отказались вовсе. Затупленные веретена сделались интересны сами по себе. Люди с той же увлеченностью спорили о том, из какого дерева получаются лучшие веретена, с какой обсуждали луки или рукоятки инструментов.

Со временем новый вид веретен из неизбежной уступки новым обстоятельствам сделался единственно возможным порядком вещей: вместо небрежного обстругивания их стали замысловато украшать. Веретено превратилось в волчок, округлую шляпку размером с ладонь, сужающуюся к изящному стержню не тоньше, чем указательный палец трехмесячного ребенка. На опорах прялки появились небольшие петли, куда концом вниз втыкали веретена, когда те не были нужны. На дверных косяках и каминных полках проросли такие же петли для ручных веретен. Пряхи стремились каждый раз доводить работу до конца, чтобы выставить напоказ освободившиеся веретена. Широкие затупленные концы веретен с ножных прялок украшались особенно искусной резьбой.

Несколько поколений спустя веретена-волчки ручной работы сделались самым распространенным свадебным подарком: считалось, что они привлекают удачу и предвещают здоровое потомство жениху с невестой. Веретена с особенно изящной резьбой заботливо передавались по наследству. В ближних странах люди, насмотревшиеся на веретена, которые их соседи начали возить с собой на счастье, приспособили собственные прялки к тому, чтобы на них тоже можно было использовать веретена с красивой резьбой, и веретена-волчки стали одной из существенных статей экспорта королевства. За его пределами никто как будто не мог научиться этому ремеслу, хотя многие пытались. Но даже в краях, где никогда не видели резного веретена-волчка, люди, если речь шла о чем-то очень дорогом для них, говорили: «Хорош, как славное веретено-волчок».


Но это все произошло много позже. Пока Тетушка отправляла в очаг острие своего веретена и проталкивала его кочергой поглубже в огонь, Катриона сняла талисман, который по-прежнему носила спрятанным под одеждой, и сжала его в ладонях. Потревоженное пламя вспыхнуло ярче, жаркий красный свет упал на талисман, тот тоже засиял, и девушка едва не выронила его, словно он вдруг превратился в цепочку углей и мог ее обжечь. Она вспомнила, как он пульсировал у нее под пальцами в день именин принцессы. С тех пор он лежал тихо. До этого момента. Огненный свет мерцал в унисон дрожи под ее пальцами, и талисман сверкал по всей длине, даже там, где на него падала тень от ее рук.

– Думаю, – проговорила Катриона медленно, – думаю, я больше не буду тебя носить.

Она подняла голову и увидела, что Тетушка смотрит на нее, по-прежнему сжимая в руке кочергу.

– Я дам тебе что-нибудь, чтобы его завернуть, – предложила та.

Катриона понимала, что она имеет в виду что-нибудь способное спрятать талисман от волшебного зрения. В нише, расположенной высоко в дымоходе, стояла небольшая железная чашка на трех коротких ножках, похожая на миниатюрный котел. Обычно в нее прятали от любопытных глаз мелкие волшебные вещицы, но сейчас она пустовала. Катриона подтащила к очагу табуретку, встала на нее и дотянулась до ниши с чашкой. Тетушка протянула ей белую тряпицу. Укладывая на нее талисман, девушка ожидала, что ткань почернеет и обуглится, но этого не произошло. Она тщательно обернула талисман тряпицей и в два витка уложила тонкий сверток внутри чашки, чтобы он лежал плоско.

– Закрыть его железом? – спросила Катриона.

Тетушка задумалась.

– Нет, – решила она, чуть помешкав. – Не думаю, что в этом доме утечка будет заметной. Пусть бедняжка дышит. Такого рода вещице будет приятнее, если она сможет приглядывать за нами.

– За Рози, – уточнила Катриона.


Местный главный священник явился и важно осведомился об именинах и посвящении Рози. Тетушка приготовилась к его визиту и держалась с ним вежливо, чего нельзя было сказать о Катрионе. Дабы избавиться наконец от неуместного потока приглушенных возражений, который служил единственным вкладом племянницы в беседу, и без того неловкую, тетя отослала ее с выдуманным поручением. Недовольство Катрионы отчасти объяснялось тем, что главный священник Двуколки был напыщенным ослом (Двуколка была слишком глухим местом, чтобы в ней был собственный епископ). Однако даже самый елейный и умудренный опытом священник, каковым главный священник Двуколки не являлся, никогда не сумел бы непринужденно общаться даже с самой кроткой и наименее деятельной профессиональной феей, каковой, в свою очередь, не являлась Тетушка.

Это было не самым простым призванием – служить священником в стране, где магия буйствовала повсеместно, раздражающая и неутолимая, а богов считали своего рода сверхфеями, – вот только вы никогда их не встречали и не видели конкретных свидетельств тому, что, по утверждениям священников, они сделали для вас. Возможно, именно из-за неистовой повседневности магии в этой стране ее уроженцы редко соглашались потратить сколь-нибудь существенное время на размышления о том, как зародился мир и для чего или почему люди – это люди, а не палочники, или какие-нибудь водоросли, или еще что-то из обычного спектра религиозных рассуждений. Дабы удержать человека от того, чтобы избить соседа и украсть у него землю, деньги или дочь, здесь долгими веками прививалась уверенность, что так поступать нехорошо, с чем столько же веков соглашалось сильное правительство. А для исступленных видений можно было противозаконно наесться рыбы.

Тетушка предполагала, что религия проникла к ним из какой-то другой, менее волшебной страны и ее миссионеры, хотя и были крепкими ребятами, всегда готовыми сокрушать неверующих, так никогда и не приспособились к своеобразным местным условиям. Поэтому, хоть им и удалось возвести своего рода неуклюжий управленческий настил, он, условно говоря, так и не обзавелся собственными стенами и крышей, взамен украсившись местными архитектурными традициями. За несколько поколений священники, благодаря определенным интригам магов, отчасти укрепились на земле, но с феями они по-прежнему вели себя словно масло и вода.

Катриона вернулась, выполнив поручение, и обнаружила, что Тетушка уже проводила гостя и теперь забавляла Рози, покачивая на цветном шнурке крошечный божий амулет, которым одарил ее священник. Рози сидела на полу и пыталась его поймать (время от времени падая).

– Феи-крестные могли бы стать неплохим шагом к перемирию между нами, – задумчиво заметила Тетушка. – Жаль, что возможный прецедент обернулся такой катастрофой.

– Он просто хочет денег! – заявила Катриона, возмущенная тем, что Тетушка согласилась на вторые (сокращенные) именины для Рози, как будто кому-то не хватило первых.

Тетушка вздохнула. Священник не был приятным собеседником, и общение с ним стоило ей головной боли.

– Да, конечно хочет, но он потратит их на покупку пищи и дров для тех, кто в них нуждается. Не беспокойся, я уже объяснила ему, что моя сестра успела посвятить Рози до того, как умерла. Повторять над ней еще раз слова никто не будет.

(Со сверхфеями стоило вести себя осторожно, на случай если их магия чем-то похожа на обычную, где повтор одного и того же заклинания дважды может привести к серьезной беде.)

– Но я не могла себе позволить чересчур упорствовать. А вдруг он попытается найти предполагаемого священника моей предполагаемой сестры, чтобы убедиться, что обряд состоялся? Священники связаны друг с другом лучше, чем малиновки.

Катриона сдалась, хотя и с явной неохотой.

Священник Туманной Глуши заслужил свое звание и некоторое невольное уважение, даже у Катрионы, ухаживая за больными и неимущими, но побаивался Тетушки, как будто религия и магия могли рикошетом отразиться друг от друга и причинить вред невинным свидетелям. Хотя он был готов исполнить свой долг для каждого из прихожан, вплоть до втирания освященных трав и масел в, возможно, воспламеняемые лбы младенцев, связанных с Тетушкой узами крови, он определенно не собирался лезть из кожи вон, уговаривая ее. После начальственного визита он испытывал слишком явное облегчение, что ему не придется проводить сам обряд, и принял обещанную плату за внесение Рози в церковные книги Туманной Глуши рукой, которая дрожала лишь самую малость.

Рози, присутствовавшая при этом соглашении, благосклонно улыбнулась ему и подергала бы священника за положенную ему косицу, если бы тот не успел ее вовремя отдернуть, предложив взамен шнурок от своего капюшона. Малышка с восторгом в него вцепилась и с каждым рывком издавала негромкий счастливый лепет.

– Она звучит как одна из ваших малиновок, – заметил священник, подумав, что этого ребенка трудно не полюбить, с кем бы он ни состоял в родстве.

– Только не тогда, когда она чего-нибудь хочет и считает, что не получила желаемого достаточно быстро, – суховато отозвалась Тетушка.


Рози росла крепкой и сильной, упрямой и любознательной и проявляла беспредельные энергию и настойчивость, означавшие, что, требуя по малости лет постоянного присмотра, она была для Тетушки и Катрионы сущим наказанием.

– Имей в виду, все маленькие дети таковы, – заметила Тетушка, опираясь на немалый опыт: она была старшей из одиннадцати братьев и сестер. – Но я не встречала никого, способного сравниться с Рози поистине ослиным упрямством. Со всем должным уважением к ослам.

Катриона вздохнула. Ей хотелось иметь собственных детей (даже если бы выяснилось, что Тетушка права, а она ошибается и она сама действительно фея), но приобретенный с Рози опыт наводил ее на мысли, что, возможно, она хочет меньше детей, чем мечтала раньше. Даже когда у Тетушки, как это часто бывало, проживали один-два юных постояльца, дожидающиеся, пока их детская магия не пройдет своим чередом, чтобы они могли благополучно вернуться к своим семьям, Рози ни на миг не отвлекалась от собственных занятий ни на пророчествующую мебель, ни на одежду, хихикающую и убегающую, когда ее пытаются надеть, ни на голодную пантеру за дверью, явно намеренную проглотить первого же увиденного ею человека. (Точнее, это было нечто напоминающее пантеру. Проявления детской магии ограничены воображением ребенка, а представления малыша о естествознании существенно уступали его желанию озорничать.)

В чем-то это было удобно, поскольку менее спокойному и независимому ребенку шутки и хитрости детской магии могли бы доставить немало огорчений, но порой Катрионе казалось, что это, возможно, того и стоило бы. Вскоре после того, как Рози стала жить с ними, девушка официально дала обеты и поступила в ученицы к Тетушке. Теоретически это подразумевало, что Тетушка может поручать ей любую волшебную работу, на которую ученица, по ее мнению, способна. Несмотря на ревностное усердие, основы ремесла давались Катрионе с трудом. Поначалу единственным явным проявлением ее способностей к чародейству в целом оказалась способность охлаждать (так сказать) пыл всевозможных вспышек детской магии, да и в той не наблюдалось ни умысла, ни искусности. Катриона делала это машинально, так же как подхватывала кувшин молока, прежде чем его перевернет Рози или превратит в осиное гнездо постоялец. Первые годы ученичества представлялись ей безнадежным упражнением в жонглировании, и в отчаянии ей казалось, будто обращение с Рози, по сути, отличается от обращения с магией только тем, что в действиях Рози нет злого умысла.

Рози ненавидела свои вьющиеся белокурые волосы. Когда она достаточно подросла, чтобы поддерживать самую простую беседу, склонные квохтать и сюсюкать взрослые зачастую нежно ерошили ее мягкие локоны и рассказывали ей, какая она хорошенькая девчушка. Таких взрослых она мерила пристальным взглядом и отвечала: «Я не хорошенькая. Я умная. И смелая». Взрослые обычно этому умилялись, что лишь сердило ее – возможно, отчасти потому, что она говорила чистую правду, хотя трудно определить границу между «смелым» и «безрассудным» для ребенка трех-четырех лет. (По счастью, ее вера во взрослых, помимо Тетушки и Катрионы, основывалась на таких людях, как Бардер. Тот завел обычай подхватывать ее на руки со словами: «Ну и крепкая же ты девица. Собираешься стать кузнецом, как Нарл, или колесным мастером, как я?» – и подбрасывать в воздух. Она с самого начала обожала Бардера и великодушно прощала ему то, что с течением лет он подбрасывал ее все ниже и ниже.) Но если не считать волос, хорошенькой она не была (все эти феи-крестные, подарившие ей губы как вишни, зубы как жемчуг и кожу как шелк, напрочь забыли сделать ее хорошенькой, думала Катриона), зато была умной.

Ей, например, хватило ума сообразить, что драгоценные Тетушкины ножницы (единственные во всей деревне) режут куда лучше, чем нож, хотя ей не разрешалось брать в руки ни то ни другое. Тем не менее однажды она пришла домой к чаю с волосами, остриженными по всей голове примерно на пол-ладони от кожи. Они стояли торчком, словно венчик потрепанного подсолнуха. Пока Тетушка с Катрионой пытались опомниться от потрясения, Рози аккуратно убрала ножницы на место. Ее уверенная непринужденность со всей очевидностью свидетельствовала, что она делала это и раньше.

Но шум, поднявшийся по этому поводу, не шел ни в какое сравнение со скандалом, который устроила Катриона, заметив, что Рози остригла еще и ресницы. Долгие переговоры, дошедшие в конце концов до таких крайних мер, как «если ты, конечно, еще захочешь когда-нибудь есть», в итоге привели к нехотя данному обещанию, что Рози оставит ресницы в покое, если Катриона будет коротко стричь ей волосы.

Короткая стрижка даже шла Рози. Ставшая еще более заметной широкая кость личика как будто отражала характер девочки (или предупреждала о нем). А без отвлекающих кудряшек Катриона начала чаще замечать мелькающие на этом искреннем личике выражения… Когда она вполглаза наблюдала за Рози, ее внимание зачастую привлекал поворот головы девочки, взгляд, вздернутый подбородок, подчеркнутый, возможно, взмахом руки, движением плеча, игривым прыжком. Движения малышки отчетливо напоминали Катрионе повадки лисы, барсука, лесной кошки, лани… И не просто каких-нибудь лисы, барсука, лесной кошки или лани. У Рози бывал веселый, лукавый и проницательный вид, свойственный одной особенно доброй и умной козе, которую они когда-то встретили на своем пути, и искренний, пылкий взгляд овчарки. Даже ее забавная способность подражать Тетушкиным малиновкам – даже сами малиновки заливались добродушным птичьим смехом над близостью ее промахов к цели – начинала выглядеть несколько зловеще. Катриона гадала, что же успела впитать с молоком их принцесса.

Она отказывалась думать о том, что выпалила над колыбелью в разгар сорванных именин: «…можешь забрать мой дар, это всего лишь детская магия, надолго его не хватит, и он все равно не слишком-то полезен, я умею разговаривать с животными…» Она лепетала это только для того, чтобы что-то сказать, чтобы прогнать отзвук слов, произнесенных Перницией. То, что она наболтала, ничего не значило и не в большей степени, чем любые ее или чьи-то еще слова, могло снять проклятие Перниции.

Как-то вечером она тихонько заговорила о молоке с Тетушкой, пока та пряла. Тетушка некоторое время разглядывала Рози, в то время как ее пальцы и нога на педали прялки неуклонно продолжали трудиться. Рози пыталась скормить нежеланную кашу, полученную на ужин, своей любимой подставке для дров с левой стороны от очага. Сама Катриона не видела между ними разницы, но, зная Нарла, выковавшего пару, допускала, что она есть. Обе подставки были увенчаны мордами гончих, чьи длинные уши летели вдоль шеи, как от порыва ветра, а пасти были нетерпеливо распахнуты. Рози шептала что-то своему приятелю – единственным, что удавалось ясно разобрать, была часто повторяющаяся фраза: «Тебе это полезно». Наблюдая, Катриона в пляшущих отсветах пламени яснее обычного разглядела на личике Рози собачье выражение – и той овчарки, и других, и сухопарой, настойчивой, серьезной гончей вроде той, какую явно имел в виду Нарл, когда делал подставки для дров, и крупной, медлительной, задумчивой собаки в густой шубе, похожей на небольшого медведя.

– Я этого не вижу, – призналась Тетушка, когда Рози уложили спать, – что не означает, будто этого нет вовсе. Не знаю, милая. Она счастлива, она здорова, она растет, определенно растет, и мы ее любим.

Катриона уловила легкую дрожь в тетином голосе на словах «мы ее любим», поскольку это было правдой, а Рози оставалась принцессой.

«Паучок, упав на парчовый рукав…» – вспомнила Катриона.

«И только этот стишок я могу подарить ей, моей милой, единственной малышке!»

Когда же она пришлет весточку?

– Этого должно быть достаточно, – заключила Тетушка.

И в основном этого было достаточно, если не считать снов, где разнообразные, пугающе величественные или зловещие типы объявлялись у них на пороге, повторяя стишок, и требовали возвращения принцессы. Катриона радовалась тому, что Рози с таким пылом окунулась в деревенскую жизнь. Ей казалось, так девочка будет в большей степени походить на местных детей. Но что Катриона знала о принцессах? Возможно, они все точь-в‑точь походят на обычных жительниц деревень, разве что являются принцессами.

В тот год Рози исполнилось четыре. Спустя несколько недель после того, как она обрезала себе волосы, произошло кое-что более тревожное.

Проклятие феи

Подняться наверх