Читать книгу 39-й роковой - Валерий Есенков - Страница 1

Глава первая
Угроза

Оглавление

Год начинается трудно. Возможно, он станет решающим годом, последним годом мира в Европе, последним годом мира для СССР. По всем речам, ужимкам и действиям нельзя не сделать обоснованный вывод, что фюрер и дуче, окрылённые своими неожиданными успехами, теряют чувство реальности и готовятся к новым, на этот раз опасным для всего человечества предприятиям. К новым предприятиям во внешней политике их толкают растущие трудности в экономике, а мировое господство, которое даст им много, много, очень много сырья, прежде всего много нефти, представляется им, как следствие неожиданных успехов, легко достижимым, политика же западных демократий чрезвычайно удачной для них. По всем речам, ужимкам и действиям нельзя не сделать обоснованный вывод, что политика западных демократий не изменится к лучшему, что западные демократии, уверенные в своей неприкосновенности для агрессии с юга и с запада, не ударят палец о палец, поскольку агрессия будет направлена на восток, только на восток, следовательно, они могут спокойно наращивать свои капиталы и приумножать свои барыши, вливая свои капиталы в экономику Италии и Германии, Германии, конечно, прежде всего.

Как всегда, замкнутые в своем самодовольстве, ограниченные своими корыстными интересами, они ошибаются. Пока у Германии нет общей границы с Россией-СССР, нападение возможно именно в западном направлении. Как оно может произойти? Довольно банально. Если республиканцы Испании будут разбиты, дуче может потребовать у Франции Тунис, Савойю и Корсику, поскольку обладание ими превращает Средиземное море почти полностью в итальянское озеро. Франция не может не отказать, если не желает потерять свои колонии в Африке, Англия не может не оказать хотя бы дипломатическую, а может быть, и военную помощь, если не желает потерять Египет и Суэцкий канал, потеряв который она потеряет и Индию, точно так же, как Германия не может не поддержать Италию в вооружённом конфликте, который не может не возникнуть из-за Туниса, Савойи и Корсики, если не желает отказаться не только от необходимости, но и от удовольствия, оказывая сильное давление на французов и англичан, возвратить потерянные колонии и подмандатные территории, богатых сырьём и рабочей силой колониальных полурабов.

Казалось бы, Англия, своевременно проанализировав такую возможность, должна пойти на соглашение с Россией-СССР, чтобы предотвратить нападение, а что делает Англия? Англия, конечно, анализирует такую возможность и не может не видеть, что угроза и её колониям и ей самой неумолимо растёт, однако Англия самонадеянна, самодовольна, убеждена, что ей море по колено и ещё туже затягивает те узлы, которые, вовремя не развязанные, неизбежно приведут к нападению именно не в восточном, а в западном направлении. К примеру, в самое последнее время промышленные и торговые круги Англии, при явной поддержке министерства торговли, громко требует денонсировать англо-советский торговый договор, подписанный в 1934 году. На каком основании? На том надуманном основании, что русские покупают больше реэкспортных, чем собственно английских товаров, как будто именно русские виноваты, что реэкспортные товары и лучше и дешевле английских. Это во-первых, а во-вторых, англичане бессовестно лгут. Вся эта мелкая возня вокруг преобладания реэкспортных товаров всего лишь прикрывает более существенные и тайные попытки англичан затормозить, ещё лучше вовсе сорвать стремительное, вызывающее удивление и страх экономическое развитие России-СССР. Что обеспечивает экономическое развитие России-СССР? Экономическое развитие России-СССР обеспечивает ввод в действие всё новых и новых промышленных предприятий. Без чего не могут обойтись эти предприятия? Они не могут обойтись без новейших станков и новейшего оборудования. Советский Союз ставит перед собой цель в ближайшее время производить самостоятельно такие станки и такое оборудование, но всё ещё не производит его. Станки и оборудование приходится закупать, закупать в том числе в Англии. И вот Англия, не только ради того чтобы сорвать социалистическое строительство, полным ходом идущее в Советском Союзе, но и ради того чтобы убрать ещё одного, очень сильного, конкурента, отказывается продавать Советскому Союзу именно промышленное оборудование и станки, пусть даже не самых последних модификаций. В течение прошлого года советскому торгпредству в Лондоне не удалось разместить заказов на два с половиной миллиона фунтов стерлингов, в добавление к этому английские промышленники сорвали сроки поставок по уже заключённым контрактам ещё на два миллиона. У них такая «высокая» цель разрушения экономики России-СССР, что их не пугают никакие неустойки. С благопристойной любезностью, с отшлифованной наглостью они предлагают вместо оборудования и станков потребительские товары. Кажется, как хорошо! Граждане СССР станут получать по низким ценам и в громадном количестве английские носки и селёдку. Разумеется, хорошо, советское правительство как раз и стремится к тому, чтобы граждане СССР получали по низким ценам и в громадном количестве и носки, и селёдку, и всё, что им необходимо в быту. Однако это хорошо только на взгляд обывателя, который плохо или совсем не разбирается в экономике и политике. Что означают для советской экономики закупки потребительских товаров у англичан? Эти закупки означают, что наши заводы останутся без работы, а наши траулеры встанут на вечную стоянку у поросших травой, безлюдных причалов, тогда как английские заводы и английские траулеры станут работать на полную мощность, английские рабочие получат работу, а советские рабочие превратятся в безработных, английские предприниматели и финансисты увеличат свои барыши, а бюджет Советского государства потеряет доходы и впредь не сможет финансировать детские учреждения, образование, медицину и армию. Советская экономика будет разрушена, тогда как английская экономика, за счёт упадка советской экономики, наконец-то выберется из болота глубочайшего за всю историю капиталистического развития кризиса.

Точно так промышленники Англии, с одобрения правительства и при поддержке министерства торговли, предпринимают попытки разрушить экономику Германии, впрочем, отнюдь не военную, а только ту экономику, которая производит товары народного потребления. Они затевают переговоры с немецкими промышленниками. С той же благопристойной любезностью, с той же отшлифованной наглостью они требуют, чтобы их конкуренты, очень опасные, потому что успешные, отказались от тех дотаций, которые им предоставляет бюджет, поскольку дотации снижают цены на их товары и вытесняют английские товары с мирового рынка. Немецкие промышленники, производящие товары народного потребления высокого качества, с той же благопристойной любезностью, с той же отшлифованной наглостью разъясняют, что они получают дотации не потому, что немецкие заводы оборудованы устаревшим оборудованием, а немецкие рабочие плохо работают, а потому, что английские промышленники пользуются почти даровым сырьем, почти даровой рабочей силой полуколониальных рабов своих колоний и подмандатных территорий, тогда как на мировом рынке продают это почти даровое сырье в три, в четыре раза дороже и тем искусственно завышают цены на товары своих конкурентов, таким образом, они готовы отказаться от дотаций, если англичане допустят их в свои колонии и подмандатные территории для разработки и приобретения сырья по тем же ценам, по каким получают его англичане. Могут англичане допустить в свои колонии и подмандатные территории немецких промышленников? Могут немцы отказаться от доплат из бюджета? Другими словами, могут ли те и другие добровольно пойти на самоубийство? Ни в коем случае. А пока Советский Союз отказывается приобретать в Англии носки и селёдку, Англия не станет заключать с ним договор о коллективной безопасности. Что делать, не хотят разрушать свою экономику нашими потребительскими товарами, пусть её разрушат немцы своими танками, своей артиллерией и своей авиацией. Точно так же пока англичане отказываются допустить немцев в свои колонии и подмандатные территории для разработок почти дарового сырья, немцы не оставят планов разгрома, вплоть до полного уничтожения, Англии: не хотят допустить в колонии и подмандатные территории добром, прорвёмся туда с помощью своих танков, своей артиллерии и своей авиации.

Так возникает, может быть, главный, в сущности абсолютно не разрешимый вопрос этого года. А как отвечает на эти махинации английских промышленников правительство Чемберлена? Правительство Чемберлена молчит и своим молчанием лишний раз доказывает России-СССР, что было бы в высшей степени опрометчиво рассчитывать на коллективную безопасность в Европе с участием Англии, которая своими махинациями целенаправленно и упорно укрепляет расчёты Германии, каким способом без большого ущерба для себя сокрушить всех своих противников одного за другим по отдельности, включая Англию и её окончательно потерявшую самостоятельность союзницу Францию. Удивляться этому не приходится. В течение последних трёх лет Англия и Франция только и делали, что подрывали свои же собственные принципы, провозглашённые ими и зафиксированные в уставе Лиги наций. Загадки в молчании Чемберлена нет никакой: своим молчанием он провоцирует агрессию на восток. Загадка в том, почему он и его министры уверены, что первый удар будет нанесен не по ним?

А между тем уже можно твёрдо сказать, что трагедия Испании подходит к концу. Прочный, идеологически и политически спаянный союз каудильо, дуче и фюрера, направленный на разгром всех и всяких демократических сил, приносит неизбежный, ими желаемый страстно успех. Против ста двадцати тысяч республиканцев, которые держат фронт в Каталонии, имея триста орудий, пятьдесят танков и пятьдесят самолетов, они бросают вдвое больше марокканцев, итальянцев, немцев, доблестных русских белогвардейцев, португальцев, даже откуда-то взявшихся мадьяр и румын, которым приданы три тысячи орудий последних модификаций, пятьсот новейших танков и восемьсот истребителей и тяжелых бомбардировщиков. С беспримерным героизмом, вынужденные сражаться круглые сутки, остро испытывая недостаток боеприпасов и продовольствия, республиканцы обороняют фронт в направлении Боркас-Бланкас, но силы их на исходе. Восточная группа оставляет линию Тремп – Балагер и отходит на заранее подготовленные позиции Артес – Торреро. Немцы бомбят Барселону, сбрасывая бомбы новейшего образца, предназначенные на беспощадное истребление мирного населения. Республиканский эсминец «Хосе Луис Диас» обстрелян четырьмя мятежными заградителями в английских территориальных водах, что является грубейшим нарушением международного права, получает снаряд в машинное отделение, теряет ход и выбрасывается на берег. И что же? Англичане требуют, чтобы капитан и команда, спустив флаг по всем законам западной демократии провозглашенной Испанской республики, оставили пострадавший, но не убитый корабль. Английские буксиры стаскивают с мели эсминец и приводят его в свой давно у тех же испанцев украденный Гибралтар. Здесь английские власти объявляют республиканский корабль интернированным. Как это следует понимать? Это следует так понимать, что правительство Чемберлена фактически признает мятежника Франко воюющей стороной и, стало быть, субъектом международного права. После этого объединённым силам фашизма остается только уверовать, что отныне им всё нипочем.

На востоке тоже «тучи ходят хмуро». С конца декабря увеличивается число провокаций в районе реки Халхин-Гол отрядами маньчжурской нерегулярной конницы, поддержанной пехотой 23-й японской дивизии, которую прикрывают японские самолёты. Товарищу Сталину поневоле приходится усиливать Особый корпус, стоящий в Монголии, в полном согласии с договором о мире и дружбе между двумя соседними государствами, и пополнять группировку в Чите.

Едва ли случайно, в свете этих событий, что именно тридцать первого декабря посол Японии в Риме просит встречи с министром иностранных дел и получает её. Он предлагает Чиано, зятю диктатора, человеку умному, сообразительному, хорошо воспитанному, но переменчивому, заключить как можно скорее трёхсторонний союз, направленный против России-СССР, а также против Англии и США. Против Англии, конечно, прежде всего: Япония рассчитывает получить от неё «многие вещи, которые она всем нам должна», начиная, конечно, с Индонезии и Индокитая, напичканных буквально до отказа нефтью и разного рода сырьем. Энтузиазм японца представляется итальянцу несколько странным для азиата, которому надлежит быть более сдержанным. Чиано интересуется, зачем так спешить. Посол объясняет: в Японии имеются и другие политики, которым нравится сближение именно с Англией и США. И с Россией-СССР? Ни в коем случае, в Японии все политики без исключения считают русских своим главным врагом. В тот же вечер Чиано докладывает о состоявшейся беседе крикливому тестю. На размышление дуче понадобилась всего одна ночь. Первого января он ставит зятя в известность, что доволен согласием японской стороны и готов принять предложение Риббентропа, правда, человека невежественного, подозрительного и формалиста, превратить Антикоминтерновский пакт в трехсторонний военный союз. Подписать его можно в конце января. Чиано не любит японцев и не доверяет японским политикам, однако послушно составляет депешу и на другой день отправляет в Берлин, а для верности сообщает Риббентропу о согласии дуче по телефону.

По правде сказать, и японский посол и министр иностранных дел фашистской Италии выбирают удачный, почти символический день. Второго января 1939 года поступает в продажу новогодний номер американского журнала «Тайм». Журнал издаёт Генри Люс. Кто такой Генри Люс? Генри Люс входит в тесный круг самых богатых, самых влиятельных промышленников и финансистов Соединенных Штатов Америки, что, естественно, обязывает его твердо стоять на страже их интересов и выражать в своем журнале их настроения. Именно этот тесный круг, не более одного процента всего населения, контролирует всю, или почти всю, промышленность, все, или почти все, финансы, все, или почти все, средства массовой информации Соединённых Штатов Америки. В силу этого обстоятельства именно этот тесный круг контролирует и направляет политические партии и их кандидатов, контролирует и направляет правительство, газеты, журналы и радио, а через них формирует и направляет настроение менее крупных, а также средних и мелких собственников всё тех же Соединённых Штатов Америки. Им этого мало. Они убеждены, давно убеждены, что ХХ век должен стать веком Соединенных Штатов Америки. Что это означает в их понимании? Это означает в их понимании, что именно этот тесный круг промышленников и финансистов Соединенных Штатов Америки прямо-таки обязан контролировать и направлять промышленность и финансы, а через них политические партии и правительства всего мира, Европы прежде всего. Ради проведения в жизнь этого исключительно корыстного, исключительно низменного, безусловно преступного убеждения должен принести любые жертвы, должен пойти на любые затраты, кто-то подумает, именно этот тесный круг американских промышленников и финансистов? Вовсе нет, жертвы и затраты должны понести народы Европы и мира и только потом, если понадобится, американский народ, единственно ради того, чтобы этот тесный круг американских промышленников и финансистов стал многократно богаче, ибо не о благе народов печётся этот тесный круг промышленников и финансистов Соединенных Штатов Америки, а всего лишь о собственных барышах. Генри Люс в своём журнале «Тайм», а также в журналах «Форчун» и «Лайф» всего лишь передаёт эти настроения и замыслы средним и мелким собственникам Соединенных Штатов Америки, а теперь уже средним и мелким собственникам Европы. Эти средние и мелкие собственники всецело поглощены приращением своих капиталов. Они не располагают ни достаточным образованием, ни временем, ни желанием обдумывать проблемы внутренней и внешней политики, тем более судьбы всего человечества. У них едва достаёт времени хорошо пообедать и без желания, потому что так принято, наспех перелистать несколько популярных журналов, по этой причине в их легковесные головы нетрудно вколачивать любые идеи, как гвозди. Средним и мелким собственникам популярные журналы, и прежде всего журнал «Тайм», служат тускло светящим во тьме их невежества уличным фонарем, который освещает им тот путь, который в данный момент отвечает интересам тесного круга промышленников и финансистов, даёт им направление, формирует то общественное мнение, которым не может не руководствоваться господин президент и правительство Соединенных Штатов Америки, а следом за ним премьер-министры красноречивых, но слабосильных западных демократий.

По этой причине журнал «Тайм» интересен товарищу Сталину, поскольку врага надлежит изучать, надлежит знать во всех его проявлениях. И что же находит товарищ Сталин в новогоднем номере журнала «Тайм»? Он находит, что по мнению этого журнала, следовательно, по мнению тесного круга американских промышленников и финансистов, а с этого момента и по мнению средних и мелких собственников Соединенных Штатов Америки, почитающих себя образцом демократии, человеком истекшего года является Гитлер, причем журнал выражает уверенность, что Адольфу Гитлеру удастся и «1939 г. сделать таким, о котором будут вспоминать ещё очень долго». С чем же, потеряв стыд, не захотел считаться журнал «Тайм» и чем на памяти товарища Сталина отличился этот «человек» в истекшем году? Во-первых, оккупацией безвольной, добровольно сдавшейся Австрии и развязанным там истреблением политических и идейных противников, оскорблением и унижением австрийских евреев, присвоением еврейской собственности, а также изгнанием, вынужденным и добровольным, именитых и богатых евреев за пределы страны. Во-вторых, отторжением западной части Чехословакии, отданной ему в качестве подарка Чемберленом и Даладье. В-третьих, «хрустальной ночью», во время которой избивали и убивали безоружных, не оказавших сопротивления евреев в Германии, разбивали и грабили их лавки и мастерские, передавали крупную еврейскую собственность крупным немецким собственникам, а среднюю и мелкую еврейскую собственность передавали средним и мелким немецким собственникам, отчего за одну эту ночь немецкие собственники сделались вдвое, втрое богаче. И это истинный идеал тесного круга американских промышленников и финансистов, которые держат под своим контролем все, или почти все, ресурсы страны, её политиков, её газеты, журналы и радио, а теперь истинный идеал средних и мелких собственников США и Европы? И это общественное мнение, с которым не могут не считаться господин президент Соединенных Штатов Америки и премьер-министры западных демократий? Это – так. А почему это так? А потому это так, что для собственников Соединенных Штатов Америки и всех демократических стран Адольф Гитлер только временный, во всех, или почти во всех, отношениях приемлемый враг. Для них единственный, постоянный, во всех отношениях неприемлемый враг – только Россия-СССР. Товарищ Сталин об этом не знает? Товарищ Сталин знает об этом давно, пожалуй, с самого начала этого кровавого века, его знание всего лишь подтверждается развязной и далеко не безответственной выходкой новогоднего номера «Тайм», ибо в конечном-то счёте указано направление всем американским и европейским промышленникам и финансистам, куда им следует направлять свои капиталы.

У Гитлера этим громким, однако грязным, бессовестным комплиментом отныне развязаны руки: бей и круши, хоть на западе, хоть на востоке. Недаром уже третьего января итальянский посол привозит Муссолини ответ Риббентропа, который даёт одобренное ободренным фюрером согласие на заключение военного союза в этой редакции, несмотря на то, что ещё неделю назад он не считал такой союз выгодным для Германии. Недаром четвёртого января ежегодное, обязательное послание конгрессу господина президента Соединенных Штатов весь мир приводит в недоумение. Давно ли господин президент одобрял разрешение на агрессию, данное Гитлеру в Мюнхене Чемберленом и Даладье, давно ли величал за этот подвиг молодцом Чемберлена? Двух месяцев не прошло, а послание конгрессу зачитывает словно другой человек. Помилуйте, какой мир, тем более мир для целого поколения, как во все тяжкие твердил и продолжает твердить английский премьер, заблудившийся в трёх соснах? Господин резидент заявляет, по своей манере пустозвонно и риторично, однако понятно:

– Везде вокруг нас бушуют необъявленные войны, настоящие и экономические. Везде вокруг нас существует угроза новых агрессий, экономических и военных. Приходят такие времена в жизни людей, когда они должны быть готовы защищать не только свои очаги, но самые основания веры и человечества, на которых стоят их храмы, их правительства и цивилизация.

Того гляди, он объявит войну всем тем, кто посягает на очаги, храмы, основания веры и человечества, на правительства и даже цивилизацию, для уничтожения которой предназначена его тяжёлая авиация, однако он намекает на иные, более приемлемые для его «нового курса», более выгодные меры, намекает, конечно, туманно:

– Есть много методов, за исключением войны, но значительно более сильных и эффективных, чем простые слова, довести до сознания правительств-агрессоров единую волю нашего народа.

Каковы эти меры? Ни каковы. Применить хоть сколько-нибудь сильные, тем более эффективные меры господину президенту будто бы не позволяет закон о нейтралитете, подписанный им, хотя тот же закон о нейтралитете ничуть не мешает предоставить двадцатипятимиллионный кредит Чан Кайши, который ведет настоящую войну не только против японских захватчиков, но и против коммунистической армии Мао Цзэдуна. Ради спасительного взлета американской военной промышленности с нейтралитетом необходимо покончить, однако господин президент не может и не хочет об этом прямо сказать, он выражается иносказательно:

– Мы поняли на опыте, что, когда мы сознательно стремимся быть нейтральными, наши законы о нейтралитете могут быть несправедливыми, в действительности они могут оказывать помощь агрессору и лишать этой помощи жертву агрессии.

Из чего следует, что господин президент намерен оказывать помощь только тем, кто станет жертвой того самого вооружения, которое Германия спешно куёт с помощью американского капитала и новейших, в том числе засекреченных, американских разработок и технологий. Эта новость молниеносно облетает весь мир. О ней толкуют политики в своих кабинетах, её расписывают яркими красками на страницах газет, по радио о ней надрываются репортеры, как говорится, с места события, и мало кто замечает, что для того, чтобы явились жертвы агрессии, необходима агрессия, понятное дело, не любая агрессия, а та агрессия, которая выгодна американским промышленникам и финансистам, что такую агрессию не только не следует сдерживать, её следует поощрять, иначе не поможешь жертвам агрессии.

Недаром уже пятого января Гитлер беседует с польским министром иностранных дел Беком таким тоном и так, будто уже владеет властью над миром. Он предлагает полякам Советскую Украину, себе готов взять весь Северо-Запад России-СССР. И оба лгут. По инициативе фюрера в прессе трещит и стреляет компания о планах создания «Великой Украины» под протекторатом Германии, что, естественно, в Лондоне и Париже встречено с пониманием. Бек отлично знает об этом и обещает подумать. Оккупация Украины снится полякам даже во сне, но может ли он согласиться, понимая, что его хотят обмануть. А если не согласится, Гитлер возьмет себе и Северо-Запад России-СССР, и Украину, и Польшу. Поляки только не хотят делиться с немцами ни Северо-Западом России-СССР, ни Украиной. Ретивым полякам и этого мало. Они предлагают румынам совместными силами разрешить, как они выражаются, украинский вопрос, не как-нибудь, а просто-напросто оторвав от Советского Союза всю Украину, а заодно подстрекнуть антисоветские настроения в Закавказье, куда поляки тоже не прочь заглянуть, за нефтью, конечно, чужая нефть и полякам нужна. В те же дни, точно почуяв острым нюхом гиены даровую добычу, правительство Польши устанавливает консульские отношения с Маньчжоу-Го, явным образом намекая на то, что поддержит японцев, если они нападут на Советский Союз, в обмен, конечно, на Украину.

Однако о Закавказье и Маньчжоу-Го речь пока не идёт. Даже Украину расчётливый Гитлер пока что отодвигает на второй план. Его первой заботой являются Данциг и Коридор. Этот крупный торговый порт, удачно расположенный в устье Вислы, населённый немцами и застроенный протестантскими кирхами, в течение десяти столетий входил то в Ганзейский союз, то в Польское королевство, то в польско-литовскую Речь Посполитую, то в Прусское королевство, то объявлялся вольным городом, то входил в состав Германской империи, пока наконец англичане и французы, кроившие в Версале карту Европы по своему произволу, не вычеркнули его из состава Германии и не объявили его вольной республикой под покровительством Лиги наций, а для того чтобы вновь образованная Польша могла использовать его в интересах своей торговли, отхватили от западной части Восточной Пруссии полоску земли и передали её полякам, бесцеремонно отделив самую германскую территорию Германии от Германии.

Не успевает Гитлер произнести эти два слова, как польский министр и полковник, в недавнем прошлом ближайший сподвижник Пилсудского, решительно его обрывает:

– Этот вопрос касается не только нашей и вашей страны. Он касается также третьих сторон, прежде всего Лиги наций, и не может обсуждаться без них.

Гитлер выводит Бека из заблуждения:

– Данциг остаётся и всегда будет немецким.

Поглядев на него своим мёртвым взглядом, который он считает магическим, он прибавляет в качестве утешения:

– Само собой разумеется, ваши экономические интересы должны быть обеспечены, это интересы и Данцига, поскольку без Польши его экономика не может существовать.

Бек вспыхивает:

– А Коридор?!

– Восточной Пруссии необходимо воссоединиться с Германией, однако, если отобрать у вас Коридор, между вами и нами возникнет напряжённость, подобная револьверу, спуск которого может сработать в любой момент.

В знак согласия Бек кивает головой. Однако Гитлеру уже ясно, что с поляками невозможно договориться ни о Данциге, ни о Коридоре, тем более невозможно договориться о союзе, направленном против России-СССР, что между Германией и Польшей неизбежна война, и он заканчивает беседу, устало и безразлично:

– Это вам следует обсудить с Риббентропом.

Вопрос уже не в том, воевать Германии с Польшей или не воевать. Вопрос исключительно в том, как в этом случае поступит прогнившая демократия, и как поступит Россия-СССР, особенно Россия-СССР. Гитлер ведёт свою внешнюю политику под чёрным флагом объединения всех немецких земель, и он, естественно понимает, что и Сталин имеет точно такое желание и точно такую необходимость объединить под красным знаменем все российские земли, и первыми в этом направлении не могут не стоять те земли, которые Польша захватила по Рижскому договору 1921 года в обход версальской системы и с молчаливого согласия стран-победительниц, которые эту систему придумали, именно против Германии и советской России. А чем грозит Гитлеру это желание Сталина вернуть границу России-СССР на так называемую линию Керзона, то есть на берега Буга и Сана? Это желание Сталина грозит Гитлеру тем, что, напав на Польшу, он встретит на берегах Буга и Сана если не более сильную, то более многочисленную Красную Армию. В состоянии ли возрождённая им, ещё не обстрелянная немецкая армия противостоять сразу и армии Польши и армии России-СССР? При всей его страсти рисковать даже на последние деньги, он знает, возрождённая им, ещё не обстрелянная немецкая армия противостоять сразу двум армиям не способна.

Вот почему тем же днём пятого января в Берлине советское полпредство нежданно негаданно, без приглашения посещает Хильгер, экономический советник германского посольства в Москве, чтобы сообщить, что он только что передал советскому торгпреду предложение германского правительства возобновить переговоры по вопросам экономического сотрудничества, исключительно прочного и плодотворного до недавнего времени.

Мерекалов, советский полпред, удивлён не столько самим сообщением, сколько поспешностью Хильгера, который не стал дожидаться, когда торгпред заведённым порядком передаст этот разговор по инстанциям:

– Какие переговоры?

Хильгер оживлён, точно делает крупный подарок:

– Мы предлагаем кредит в двести миллионов рейхсмарок со значительным улучшением ранее сделанных нами условий.

Переговоры об этих кредитах начались год назад, однако германские условия были нам настолько невыгодны, что в марте пришлось переговоры прервать. Стало быть, у немцев что-то случилось, может быть, даже где-то горит, и умный Мерекалов отзывается кратко:

– Очень рад. С нынешней почтой отправлю телеграмму в Москву.

Подобные махинации очень не нравятся Соединённым Штатам Америки. Там хорошо поставлена разведка в Европе. В Берлине скромную должность торгового атташе занимает обычный инженер по образованию и крупнейший американский разведчик Вуд. Его донесения регулярно и своевременно попадают прямо на стол президента. По его поручению Донован, старый приятель, юрист с Уолл-стрита, колесит по Европе, встречается с дуче и фюрером, его допускают в штабы итальянской армии, его радушно принимают франкисты, он путешественник, он частное лицо и отличный разведчик, от которого господин президент получает самые точные сведения о положении дел. Так же верно служит ему Стефенсон, мультимиллионер из Канады, втёршийся в доверие к Черчиллю, тоже в качестве путешествующего лица добывающий ценную информацию. Таким образом сведения господина президента разнообразны и достоверны. Господина президента они не могут не взволновать. Он не стал бы возражать, если бы все они вместе, японцы, итальянцы, немцы, поляки вкупе с русскими белогвардейцами, дружно навалились на Советский Союз, недаром он отозвал своего посла из Москвы и не находит нужным назначить другого. Однако ему не нравятся шашни, которые Гитлер затевает с посольством России-СССР, военное соглашение Японии, Италии, Германии, с возможным присоединением им искренне презираемой Польши, против Англии и США, наводит на размышление, но нисколько не пугает его. В самом деле, чего же пугаться? Англия, исторически неизбежный союзник ровно столько же, сколько исторически неизбежный противник, содержит громадный военно-морской флот, а Соединённые Штаты располагают самой многочисленной авиацией. Но, как ни странно, господину президенту этого мало. Господин президент уверяет нацию, что Соединённые Штаты Америки, якобы для обороны Западного полушария от Северного до Южного полюсов, обязаны иметь не менее двадцати тысяч самолетов, в любую минуту готовых взлететь, стрелять и бомбить, а к ним производить ежегодно ещё двадцать четыре тысячи самолетов, в любую минуту готовых взлететь, стрелять и бомбить, поскольку, приводит он в доказательство своей правоты, Германия производит двенадцать тысяч таких самолётов, тогда как в Англии вступает в строй не более пяти тысяч и около трех с половиной тысяч во Франции. Такой уймы самолётов ему всё-таки мало. В прошедшем году он затрачивает миллиард долларов на пополнение американского военного флота и треть миллиарда на приобретение снаряжения для четырёх миллионов бойцов.

Для чего надобна такая уйма оружия? Для какой обороны, пусть даже от полюса до полюса всего своего полушария? Кто на его полушарие собирается нападать? Никто на его полушарие не собирается нападать, а главное, никто не способен напасть, кроме, пожалуй, Японии. У Германии пока что коротки руки даже для Польши. Англия и Франция не мыслят ни о каком нападении, хотя враг у них, в лице «человека года», гнездится под самым боком. Япония, положим, в союзе с Италией и Германией, может быть, и хочет, но не способна напасть. Япония целиком и полностью зависит от поставок топлива и сырья. Значительные поставки идут в Японию из Соединённых Штатов Америки. Пустись Япония в военные авантюры, Соединённые Штаты Америки в тот же день прекращают поставки нефти и железной руды. Последствия известны товарищу Сталину, как они известны японцам и самому президенту: самое большее через полгода японская промышленность остановится, самолеты перестанут взлетать, авианосцы застынут на рейде безжизненной грудой ржавеющего металла. А если помнить, что сухопутная армия застряла в Китае, японцам и в голову не может прийти напасть на Америку, тем более от Северного до Южного полюса. Англия – дело иное. Английские колонии давно не дают покоя японцам, но точно также они не дают покоя американцам. Если американский капитал намерен не только выжить в звериной борьбе не на жизнь, а на смерть, но и взять под свой контроль все ресурсы, всю политику и всех политиков сего мира, ему необходимо проникнуть в Индонезию, в Индию, на Ближний Восток. Стоит ли волноваться, если японцы расправятся в этих краях с англичанами? Напротив, японцев следует поощрять, чтобы потом самих японцев вышвырнуть вон.

Больше того, господин президент нагло лжёт всему миру. Ни к какой обороне он не готовится. Какие самолеты строят в Соединённых Штатах Америки? Истребители, бомбардировщики поля боя? Строят, конечно, и их, но ровно столько, сколько требуется для палубной авиации. Главным образом в Соединённых Штатах Америки строят тяжелые бомбардировщики дальнего действия. Это не просто наступательное оружие. Такие бомбардировщики предназначены для так называемой цивилизационной войны. Они не способны к прицельному бомбометанию. Они сбрасывают свой смертоносный груз с большой высоты и уничтожают без разбора электростанции, промышленные предприятия, железные дороги, жилые дома вместе с рабочими и мирными горожанами, точно так, как действуют фашисты в Испании. А какие корабли в Америке строят? В Америке строят в первую очередь авианосцы. Разве авианосцы принадлежат к оборонительному оружию? Нет, авианосцы принадлежат к оружию наступательному. Они предназначены для того, чтобы приблизиться к неприятельским берегам и обрушить на них всю мощь своей авиации.

С кем же американцы собираются воевать? Ни с кем они не собираются воевать. У американцев закон о нейтралитете. Закон принят Конгрессом. Его подписал господин президент своим «вечным пером». Для чего же американцам такая уйма оружия? Ответить нетрудно. Возвышение Соединённых Штатов Америки началось с предыдущей войны. Тогда американцы продавали горы оружия, странам Антанты прежде всего, а понемногу, тайно, и всем остальным, сами же вступили в войну в самом конце, не проявили ни героизма, ни умения воевать, славы себе не снискали, однако оказались в числе победителей. И каких победителей! За пять лет войны они выкачали из Европы все золотые запасы, после чего опутали её долгами по самое горло и драли с неё проценты с каждого доллара, данного исключительно из солидарности и дружеской симпатии в долг. Именно на этих дрожжах взошло американское «чудо». Промышленность заработала на полную мощь, поставляя оборудование и промышленные товары всё той же вконец разоренной Европе, фермеры богатели, поставляя хлеб, мясо и масло всё той же разорённой, оголодавшей Европе. Правда, на тех же дрожжах взлетели до небес барыши биржевых спекулянтов. Жадность охватила всю нацию, включая рабочих и служащих. Все покупали и продавали пустые бумажки, которые именуются акциями. Нечего удивляться, что американское «чудо» длилось недолго. Крах наступил спустя десять лет. Экономический кризис сменился Великой депрессией. Великая депрессия не изжита до сих пор. Сколько бы ни превозносил господин президент свой «новый курс», сколько бы ни уверял, будто «мы ныне куда более мудрая и крепкая нация, чем были в 1929 или в 1932 году», он лжёт. Его внутренняя политика не даёт благих результатов. Миллионы безработных продолжают голодать, не имея никакого пособия, кроме случайных раздач куска хлеба и миски жидкого супа из благотворительных кухонь. Уже третий миллион молодых людей в возрасте до двадцати пяти лет проходят курс лечения от безработицы в трудовых лагерях, под присмотром и наставлением кадровых офицеров, получая за свои труды по насажденью лесов и осушенью болот по доллару в день и скудный паек, не больший того, что уголовные преступники, получившие свой срок по суду, имеют в Советской стране в местах заключения. Промышленность всё ещё дышит на ладан, с величайшим трудом карабкаясь до той высоты, с какой она свалилась в депрессию. Банки бедствуют. Фермеры нищают. Биржевые спекуляции вызывают тоску.

Уйма оружия необходима Соединённым Штатам Америки именно для того, чтобы выбраться наконец из Великой депрессии. Господин президент распределяет, как он ханжески именует, военные «учебные и экспериментальные» заказы на частных заводах. Туда, на счета этих заводов, закачиваются и миллионы долларов на бомбардировщики дальнего действия, и миллиард на авианосцы, и треть миллиарда на снаряжение для четырёх миллионов бойцов. Внутри страны такой уйме оружия нечего делать, остаётся только ржаветь. Такую уйму оружия необходимо как можно скорее продать. Встаёт вопрос: кому продавать? Хотелось бы всем, однако господин президент заявляет открыто, что, вопреки поползновению многих промышленников, неверно думать, будто мы можем иметь дело с Гитлером:

– Да, мы можем иметь дело с ним, но при этом мы утратим всё, за что стоит Америка.

Господин президент умеет пускать пыль в глаза, и на этот раз это очень густая пыль. Действительно, непосредственно с Гитлером никакого дела «мы» не имеем. Однако кому не известно, что крупнейшие американские корпорации продают Германии не только стратегическое сырье, но и оружие? Кому не известно, что американский, в том числе и американский еврейский, капитал успешно и громадными суммами участвует в стремительном подъёме военной промышленности Германии? Кому не известно, что Шахт, правая рука этого самого Гитлера по части как новейших вооружений, так и стратегии, тесно связан именно с теми финансово-промышленными группами Соединённых Штатов Америки, которые дважды сажали Франклина Делано Рузвельта в президентское кресло и не прочь посадить в третий раз, именно потому, что он палец о палец не ударяет, чтобы пресечь эти в данных обстоятельствах преступные связи, тем более вывести американский капитал из германской военной промышленности? Да и в его ли фактически призрачной власти пресечь торговлю стратегическим сырьём и оружием? В его ли фактически призрачной власти вывести американский капитал из германской военной промышленности? Именно в этой сфере экономической жизни его власти положен неодолимый предел. Кто в его мире и бог и царь и воинский начальник? В его мире и бог и царь и воинский начальник частная собственность, в его мире и бог и царь и воинский начальник финансово-промышленный капитал. Будет выгодно финансово-промышленному капиталу продавать стратегическое сырьё и оружие хоть самому дьяволу, финансово-промышленный капитал продаст ему и стратегическое сырьё и оружие, а пикни против этого хоть сам господин президент, только его и видели, если не после насквозь подкупных демократических выборов, то от ножа или пули убийцы. Оттого господин президент так сильно напирает на риторику и на не существующие в мире капитала основы морали, что сам сознаёт, в какой крайней степени он бессилен перед финансово-промышленным капиталом. Он сознательно лжёт, лжёт и лжёт. Подлость его замыслов обнажается, достаточно присмотреться к его азиатской политике. Кто играет роль агрессора в Азии? Роль агрессора в Азии играет Япония. Кто поставляет Японии топливо и сырьё, без которых Япония ни на какую агрессию не способна? Топливо и сырьё поставляет Америка. Кто в Азии является жертвой японской агрессии? Жертвой японской агрессии в Азии является Китай. Кто предоставляет Китаю военный кредит на двадцать пять миллионов долларов? Военный кредит на двадцать пять миллионов долларов предоставляет Китаю Америка. Кто через Бирму переправляет непрерывным потоком военные грузы в Китай? Через Бирму непрерывным потоком военные грузы в Китай переправляет всё та же Америка.

Может быть, всё это лишь ошибка ума, может быть, господин президент слабо разбирается во внутренней и внешней политике? Нет, это не ошибка ума и господин президент как мало кто из его современников разбирается во внутренней и внешней политике. Напротив, господин президент отчётливо сознает выгоды и потребности финансово-промышленного капитала Америки и с ясным умом и в твёрдой памяти стоит на страже выгод и потребностей финансово-промышленного капитала Америки. Больше того, он мыслит далеко вперед, стратегически. Положим, это подлая стратегия, но эта американская стратегия рассчитана до конца века, может быть, на века. В чём она состоит? Она состоит в том, чтобы весь мир был разорён, как он был разорён в ходе предыдущей войны, а финансово-промышленный капитал всему этому миру продавал за наличный расчет или отпускал в долг бомбардировщики, авианосцы и снаряжение, потом под угрозой нападения этих бомбардировщиков, авианосцев и снаряжения разорённому миру продавал за наличный расчет или отпускал в долг предметы первой необходимости, оборудование, тушонку и хлеб для разрушенной промышленности и умирающего от голода населения, потом вновь продавал за наличный расчёт или отпускал в долг бомбардировщики, авианосцы и снаряжение. На этом гнусном фундаменте расцветает американское «чудо». Уберите фундамент, исключите возможность разжигать войны и продавать бомбардировщики, авианосцы и снаряжение – и «чуда» не будет.

Из-за плотной завесы заведомой лжи, которую развешивает господин президент, уютно устроившись у камина, можно различить только то, что ни Италия, ни Германия не получат американских бомбардировщиков дальнего действия, американских авианосцев, американского снаряжения для миллионов бойцов официальным путём, тогда как тайная многолетняя торговля сырьём и оружием, тайные многолетние связи американского финансово-промышленного капитала с германской военной промышленностью продолжатся на неопределённое время, может быть, навсегда.

Возникает законный вопрос, кому предназначает это первоклассное вооружение господин президент? Советский Союз господин президент обходит молчанием. Остаются Англия и Франция, однако Англия и Франция не только в настоящий момент не воюют, не только не хотят воевать, они самыми низкими, самыми подлыми способами силятся увильнуть от войны и направить агрессию Германии, наглеющей не по дням, а по часам, на восток. Кто именно предпочтительней для актов агрессии, по их твёрдым, исторически сложившимся убеждениям? Чехословакия? Хорошо! Польша? Прекрасно! Советский Союз? Лучшего они все вместе взятые себе и представить не могут, ведь они лютой ненавистью ненавидят Советский Союз, как всегда ненавидели и ещё долго будут ненавидеть Россию!

Как же должен поступить господин президент, чтобы его «новый курс» восторжествовал не на словах, а на деле? Господин президент должен разжечь новую мировую войну и втянуть в неё всех, кому он сможет продать американские бомбардировщики дальнего действия, американские авианосцы и американское снаряжение, которые того гляди залежатся, проржавеют, сгниют, продать прежде всего для того, чтобы не способная самостоятельно выбраться из глубокого кризиса американская промышленность заработала наконец на полную мощь, а финансово-промышленный капитал начал выкачивать баснословные барыши.

Замысел, естественно, тайный. Приступать к его исполнению приходится исподволь. Немудрено, что не успевает Япония договориться с Италией и Германией о военном союзе не против того, кого надо, в самой Японии начинаются осложнения. В отставку подает принц Коноэ, встретивший в Китае сопротивление, которого не ожидал. Его место занимает Хиранума, бывший председатель Тайного совета, а принц Коноэ перемещается на его место. Хиранума колеблется. Ему очень хочется иметь военный союз против России-СССР, лучше только оборонительный, и очень не хочется испортить отношения с Англией и США, тогда как немцы явно торопятся с этим союзом, направленным на запад и на восток. Немудрено, что немцы вдруг отказываются от своего верного, хотя и не особенно преданного союзника. Давно ли они предполагали совместно с поляками состряпать «Великую Украину» из населенных украинцами советских, польских и закарпатских земель, предполагая превратить эту будто бы «Великую Украину» в германский протекторат, а по всему видать, что они готовятся навалиться на поляков всей своей стремительно крепнущей мощью и ещё более крепнущей наглостью, в случае удачи стремясь создать «Великую Украину» уже в одиночку, что для СССР означает нападение в одно время с востока и запада.

Новые донесения разведки поначалу вызывают недоумение. Что Япония спит и видит, как бы прикарманить весь Дальний Восток, включая Байкал, это не удивляет, это известно давно, приблизительно с конца того века. Но с какой стати немцам нападать на поляков? Всё ради того же пресловутого жизненного пространства, без которого в современном мире, где многообразно и широко развиты торговля и пути сообщения, как автомобильные и железнодорожные, так и воздушные, легко обойтись? Разве не выгодней им соединить свои дивизии с польскими, на данный момент, предположительно, не менее сильными, и вместе ринуться на восток или на запад, что для тех и других всё равно? Разве поляки менее агрессивны, чем немцы, менее готовы воевать всё за то же пресловутое жизненное пространство со всеми своими соседями, особенно с ненавистными русскими? Разве поляки не видят в мечтах былую, всеми народами давно позабытую Речь Посполитую, всенепременно от моря до моря? Разве, действуя поодиночке, поляки и немцы способны одолеть Советский Союз, Францию, Англию, США, то есть получить всё то же пресловутое жизненное пространство, колонии в Африке, колонии в Азии, колонии прежде всего? Что за охота тешить себя?

В течение теперь уже трёх веков у поляков не нашлось собственных сил, чтобы восстановить и прежде шаткую польско-литовскую государственность. Независимость им, как и чехам, и литовцам, и эстонцам, и латышам, даровала Антанта, сшив на живую нитку исторически уже разнородные земли Германии, Австро-Венгрии и России, сочинив из счастливых марионеток что-то вроде восточного вала против России-СССР. С того самого дня, когда потерпели позорное поражение в боях с Красной Армией, страны Антанты готовят поляков к агрессии, вооружают современным оружием, направляют инструкторов в польскую армию, обучают её офицеров и бросают против России-СССР, обескровленной сначала в мировой, потом в гражданской войне. Первые успехи поляков были огромны. Им удалось захватить правобережную Украину, овладеть Киевом. Выбить их выбили, однако с большими потерями. Тем не менее красные армии уже подходили к Варшаве, против чего товарищ Сталин тогда возражал, предупреждая, что эта псевдореволюционная прыть непременно окончиться плохо. Только вследствие беспочвенных мечтаний о мировой революции и грубейших военнно-политических ошибок Троцкого, ныне безумствующего в бессилии злобы, как бешеный пес, и Тухачевского, ныне покойного, кампания оказалась проигранной. Тогда мы потеряли значительную часть Белоруссии и Украины, получив границу чуть не на окраине Минска, в нарушение пресловутой Версальской системы, а польская территория ещё долго служила надёжным приютом для националистических, белогвардейских и петлюровских банд.

Любой, хотя бы самый малый успех кружит агрессорам голову. Польша, действуя откровенно и нагло, продолжала захваты, причём не в той стороне, куда её направляла Антанта. Кое-что ей удалось урвать у Германии, у Чехословакии, а у Литвы она отторгла целую область, включая столицу, так что Литве, тоже марионетке, независимой вовсе не бескорыстными милостями Антанты, остаются жалкие крохи когда-то значительной территории. Даже у Антанты, непоправимо, исключительно агрессивной, лопается терпение. Поляков вежливо просят Виленскую область вернуть её законной владелице, учреждённой всё той же Версальской системой. Не тут-то было. Польское правительство, посаженное самой же Антантой, разводит руками: видите ли, господа, наши солдаты там взбунтовались, не хотят уходить. И ничего, не ушли, и Антанта проглотила отравленную пилюлю, поскольку рассчитывает рано или поздно вновь повернуть поляков на нас. Полякам прощается всё. Прощается польский расизм в отношении евреев, украинцев и особенно русских. Прощается изуверское истребление русских пленных, приблизительно восьмидесяти тысяч бойцов. Прощается уничтожение на захваченных территориях православных церквей или превращение их в католические костелы. Прощается вытеснение украинской культуры и образования украинцев и белорусов на родном языке. Прощается даже то, что именно Польша поощряет Германию к новым и новым захватам. Германия, в нарушение Версальской системы, которую Антанта объявляет чуть не священной, вводит всеобщую воинскую повинность, и в Лиге наций эту наглость оправдывают именно польские дипломаты. Германия, с тайного согласия англичан, вводит войска в Рейнскую область, и на её защиту горой встают всё те же услужливые польские дипломаты. Им по душе захват итальянцами Эфиопии. Они не находят ничего предосудительного в том, что итальянские и немецкие фашисты открыто воюют на стороне фашиста Франко против законно избранного правительства республиканской Испании. Польское правительство не только не видит ничего предосудительного в аншлюсе Австрии, но ещё и связывает руки Советскому Союзу и Франции, которые могли остановить агрессора в самом начале. Выбрав время перед самым броском немецких дивизий на Вену, оно испрашивает у фюрера благословение овладеть всей Литвой. Фюрер видимо рад: пусть-ка прогнившие европейские демократии попробуют им помешать, ведь вдвоём они втрое сильней. Он благословляет польскую жажду поживы, оговорив, что Германия претендует на Мемель. Французам становится не по себе. В Париже пытаются урезонить польского посла Лукасевича. Тот знает, что имеет дело именно с разложившейся демократией, и отвечает с беспримерной наглостью надутого самомнением шляхтича, что в польском обществе ещё живы досадные воспоминания о недоброжелательном отношении к нему всей французской прессы в момент больших затруднений, которые испытывала Польша во время инцидента с Литвой, как он находит возможным именовать откровенный захват чуть ли не половины соседнего государства, независимость которого не только признана, но и обеспечена гарантией Франции. Он напоминает о будто бы неслыханном поведении французской дипломатии при разрешении проблемы, столь жизненной и важной для Польши. Он уверяет, что все поляки свято хранят в памяти впечатление, что Франция тогда не только не была вместе с ними, а напротив, пренебрегая их интересами, была озабочена вопросом о проходе советских войск через их территорию в случае войны России и Франции против Германии. Тут Боннэ, верно, наконец пришедший в себя, прерывает зарвавшегося посла, пытается возражать, однако возражает так, точно он виноват, всего лишь напомнив, что в те времена именно Франция советовала Литве примириться с поляками, то есть примириться с потерей столицы и чуть ли не половины своей исторической территории. Тут уж у поляка от гнева кружится голова, и посол отвечает чуть не с презрением в голосе и в лице, что на эту тему дискуссию начинать не желает, ибо это было бы слишком тяжело для него, право, им обоим лучше об этом деле забыть.

Вторжение поляков в Литву было бы прямой угрозой России-СССР. Пришлось пригласить польского посла в наркомат иностранных дел и вежливо с должной твёрдостью объяснить, что у Советского Союза, к сожалению, не имеется, по вине той стороны, договора о помощи, но, тем не менее, Советский Союз почитает своим долгом встать на защиту Литвы. Количество советских дивизий, которое не составляет тайны для польской разведки, произвело впечатление. Крикливым, но вечно трусливым полякам пришлось отступить. Однако этой провокации было довольно. Французы замялись. Им представился подходящий предлог: мол, они остаются одни, где же им одним с Германией воевать. У них дивизий тоже было довольно, но они о количестве их промолчали, точно забыли. Промолчала и Англия. Австрия беспрекословно, без единого выстрела влилась в состав новой Германской империи, Третьего рейха, как они говорят.

Затем именно Польша провоцирует преступный мюнхенский сговор. Всем известно, что Франция имела военный союз отдельно с Чехословакией, отдельно с Польшей, и когда Германия предъявила Чехословакии ультиматум, ей очень хотелось, чтобы между Чехословакией и Польшей также был заключен военный союз. В таком случае, если Франция объявит войну Германии в защиту Чехословакии, войну Германии объявит и Польша, тогда Германии несдобровать. Польское правительство приходит в благородное негодование: ни под каким видом, ведь в таком случае не Германия объявит войну Франции, а Франция нападёт на Германию, а благородная, исключительно миролюбивая Польша ни в коем случае не поддержит агрессора, наверняка отдавая отчёт, что тем самым поощряет агрессора. И Франция вновь поджимает хвост, трусливо и подло. И в Мюнхене выдаёт, вместе с Англией, Чехословакию головой и принуждают Бенеша сложить оружие перед Германией, после чего тому остается только оставить пост президента и спасать свое достоинство в США, между прочим, на деньги, выданные ему по приказу товарища Сталина советской разведкой в сумме десяти тысяч долларов на транспортировку лично себя, семьи и архива. Что ж, немцы вступают в Чехословакию, раз это им разрешила Антанта. Однако никто не разрешал того же полякам. Тем не менее, не успевают немцы оккупировать Судетскую область, населенную почти исключительно немцами, как поляки захватывают Тешинскую область, населенную на две трети чехами, а поляками только на треть, и тем самым преподносят немцам хороший урок, который заключается в том, что дружба, мол, дружбой, а приобретения врозь.

Всё-таки и после полученного урока неутомимый в стремлении к своей цели фюрер пытается заключить с Польшей военный союз, направленный как против западных демократий, так и против России-СССР. Бывший ефрейтор всё ещё так не уверен в себе, что ему мало пакта с Италией и Японией, который как будто уже на мази. Он жаждет иметь союзников всюду. Шестого января в Мюнхене его министр иностранных дел Риббентроп встречается с польским министром иностранных дел Беком. В сущности, встречаются два бандита, которые нацелились на Советскую Украину, но не знают, как её поделить. Риббентроп повторяет уже выдвинутые Германией требования: Данциг должен быть включён в состав Третьего рейха, а Польша даёт согласие на строительство германской автострады и железной дороги сквозь так называемый «польский коридор». Взамен он обещает продлить на двадцать пять лет совместную декларацию о мирном разрешении межгосударственных споров и неприменении силы. Кроме того, Германия гарантирует неприкосновенность существующих германо-польских границ и предлагает полякам вступить в Антикоминтерновский блок, то есть готовиться к войне против России-СССР, потом против Франции, потом против Англии, которая для Германии, как ни крути, враг номер один, несмотря даже на то, что с Англией она два месяца назад подписала декларацию о ненападении, ведёт с ней тайные переговоры о самых широких экономических связях и хоть сейчас готова заключить военный союз, на время, конечно, пока не придет её черед платить по долгам. Стараясь задобрить поляков, Риббентроп обещает, что немцы ни в коем случае не станут посягать на польскую Украину, тем более не позволят учредить «Великую Украину», о которой грезят украинские националисты, народ озлобленный, но мелкотравчатый и, по мнению немцев, достойный презрения. Правда, никаких территориальных приращений не предлагает хищным полякам взамен. И в этом кроется ошибка немецкой политики, не менее хищной, зато более наглой. И Бек, само собой, не видя никакой выгоды, но ясно видя убытки в виде Данцига, уклоняется от прямого ответа. Заверяет, что поляки были и будут против русских всегда стоять как стена, что против Коминтерна принимали, принимают, будут и впредь принимать полицейские меры, однако в Антикоминтерновский блок вступать пока опасаются, как бы не стряслось чего плохого со стороны этих русских, которые всё-таки стоят у них на границе, а что касается Украины, так Украина всегда была польской, а в Киеве поляки были и вовсе недавно, в 1920 году. Со своей стороны Бек любезно приглашает Риббентропа в Варшаву, где можно продолжить столь важные, столь интересные переговоры.

Риббентроп благодарит и о провале переговоров ставит в известность нетерпеливо ожидавшего фюрера. Фюрер растерян, он явно не ожидал от поляков отказа, возможно, уже подсчитав, сколько дивизий, немецких и польских, сможет двинуть против России-СССР. Фюрер колеблется и как будто составляет в уме другой план. В тот же день он исправляет текст трёхстороннего военного союза, выбросив обязательство не заключать иных договоров, которые могли бы противоречить данному соглашению, и Риббентроп без промедления пересылает его в Токио и Рим. В Риме не возражают. В Токио вносят поправки. Правительство Хиранумы не находит причин в угоду дуче и фюреру открыто ссориться с Англией и США, оно полагает, что в случае войны Японии следует ограничиться против своих тихоокеанских противников лишь экономической и политической, но отнюдь не военной помощью своим новым союзникам, но даёт довольно прозрачно понять, что Япония с удовольствием окажет всю возможную и политическую и экономическую и военную помощь исключительно против русских, заклятых врагов.

Фюреру очень не нравится эта восточная хитрость. Любитель провокаций разного рода, он находит нужным припугнуть Токио, а заодно и Рим, который согласие дал, но подписывать договор не спешит, припугнуть мимоходом, слегка, чтобы слишком не напугать. Трюк, придуманный им, тем и хорош, что в нём таится угроза, но сам по себе он загадочен и необъясним.

Полпреду Мерекалову наносят визит экономический советник германского посольства в Москве Густав Хильгер и бывший посол в СССР Рудольф Надольный, отставленный фюрером за слишком очевидные симпатии к русским, предлагают возобновить переговоры о большей активности взаимной торговли, прерванные почти год назад, намекают на возможность немецких кредитов миллионов на двести рейхсмарок, при условии, разумеется, что в течение двух лет Россия доведёт стоимость поставляемого в Германию сырья на три четверти этой значительной суммы. Предложение неофициальное, но интересное. Нам кредиты, оборудование, станки нужны позарез, немцам позарез необходимо сырьё, это понятно даже самому наивному либеральному болтуну в английском или французском парламенте. Отчего не возобновить? И Микоян телеграфирует полпреду в Берлин, что мы поговорить на эту обоюдно полезную тему не прочь, впрочем, пока что только поговорить. Это восьмого. Десятого января советское правительство выражает согласие принять германскую торговую делегацию для переговоров в Москве, а уже одиннадцатого полпред встречается с заведующим экономическим отделом германского МИДа, информирует о согласии и ещё раз подчёркивает, что вестись переговоры могут только в Москве. Видимо, это условие тоже не нравится фюреру, может быть, портит игру, ведь не Москва прибудет в Берлин, а Берлину предстоит отправляться в Москву, конечно, не на поклон, а всё же это само по себе означает уступку. И не портить не может. Внезапно Чемберлен в компании с Галифаксом устремляются в Рим, и не как-нибудь, а с официальным визитом, что для лидеров европейской демократии как будто бы не к лицу, ведь всем известно, что в Риме фашизм. Оба интригана пытаются оторвать дуче от фюрера, торгуются как на базаре, то есть запрашивают много да обещают мало платить. Дуче тоже торгуется, тоже запрашивает сполна и отвечает уклончиво. Наглость лавочников, как фюрер величает англичан и французов, выводит его из себя. Для должного воздействия на воображение Рима и Лондона, Варшавы и Токио приходится произвести более сильный эффект, и двенадцатого января на дипломатическом приёме в только что заново отделанной рейхсканцелярии по случаю Нового года он вдруг заговаривает с советским полпредом. Понятно, что это подготовленный разговор. Фюреру известно, что Мерекалова в качестве советского представителя выбрал сам Молотов, что его кандидатуру одобрил сам Сталин. Этого мало, он даёт задание адъютанту, и адъютант докладывает последние данные:

– Советский посол Мерекалов ещё очень плохо говорит по-немецки. Однако он старается приобрести знание немецкого языка и уже в состоянии вести простую беседу. Посол Мерекалов ориентирован в проблемах торговых отношений между Германией и Россией, он интересуется ими. Посол недавно пробыл несколько недель в Москве и за это время имел также контакт с графом фон дер Шуленбургом.

Фюрером продумана каждая мелочь. Он говорит дружески, интимно, вполголоса, по-немецки. Он спрашивает, как господина посла встретил Берлин, Он припоминает странное имя его сына Сократ и задает любезный вопрос:

– Как ваш сын с таким философским именем?

Рекомендует бывать в берлинских музеях, интересуется его мнением о новой рейхсканцелярии, ещё раз настойчиво советует ближе познакомиться с жизнью Германии, поздравляет с Новым годом, желает мира и счастья правительству и народам СССР.

Разумеется, в тот же день Мерекалов отправляет в Москву полный отчёт телеграммой. Вечером отчёт ложится на стол товарища Сталина:

«Гитлер подошёл ко мне, поздоровался, спросил о житье в Берлине, о семье, о моей поездке в Москву, подчеркнув, что ему известно о моём визите к Шуленбургу в Москве, пожелал успеха и распрощался. За ним подходили по очереди Риббентроп, Ламерс, ген. Кейтель, Майснер. Каждый из них поддерживал 3–5 минутный разговор в знак внимания. Внешне Гитлер держался очень любезно, не проявив какой-либо неприязни или сухости и, несмотря на моё плохое знание немецкого языка, поддерживал разговор со мной без переводчика».

Тут слова не имеют большого значения. Тут важно, что подошёл и заговорил, к тому же без переводчика, то есть очень лично, интимно, чем в кои-то веки отличил советского полпреда перед другими послами. Если бы нечаянно заговорил с литовским, латвийским или парагвайским послом, никто не обратил бы внимания, каприз диктатора, не больше того, кому интересны Литва, Латвия, Парагвай. Среди европейских политиков недоумение и буря негодования, в европейской печати переполох. Все чуют, что в Берлине царит военное настроение, что нынче в Берлине решается главный вопрос, куда направить первый удар, всё-таки на восток, на восток, на восток или, чем чёрт не шутит, на запад. И замечательно вот что: все пророчат сближение Германии с Советской Россией, предполагают, что фюрер передал товарищу Сталину, что отказывается от Украины, что хочет улучшения отношений, иные доходят и до того, что между этими немцами и этими русскими готовится военный союз именно для совместного похода на запад, что чревато для западных демократий уже прямой военной угрозой, и тут же наперебой распевают, как слаба Красная Армия, как она дезорганизована разоблачением Тухачевского и прочих участников заговора, как она парализована и чуть ли не потеряла способность даже пальцем пошевелить. Очень им хочется, чтобы Красная Армия действительно была дезорганизована и слаба и чтобы фюрер поскорее набросился на неё. Только на японцев, которые тут, пожалуй, прежде других имелись в виду, остаются спокойны. На другой день японский посол с истинно азиатской невозмутимостью докладывает статс-секретарю германского МИДа, что его правительство и при самом благоприятном стечении обстоятельств не сможет подписать договор о военном союзе ранее конца января, поскольку, ваше превосходительство, условия договора надлежит предварительно согласовать с целым рядом инстанций. Пожалуй, пугается один Муссолини, военный союз с Германией и Японией согласен заключить хоть сейчас и даже готов распространить его действие на США, однако с какого тут боку Советский Союз?

Товарищу Сталину есть над чем голову поломать. Ясно с первого взгляда, что это игра, подлая, конечно, но большая игра. С Римом и Токио переговоры не очень удачно идут, так пусть призадумаются, не пойдет ли Германия вместе с Россией, в конце концов они, как уверяют в школе Хаусхофера, разведчика, геополитика, дипломата, учёного, естественные союзники на континенте. Но ведь и с Англией переговоры идут. Фюрер и с Англией не прочь военный союз заключить против России, которая для интересов Англии, державы морской, непримиримый, органический враг, союз, по всей вероятности, временный, пока Россию вместе не разобьют, а там фюрер, получив хлеб, уголь и нефть, доберётся и до туманного Альбиона, который для Германии тоже непримиримый, органический враг. Также возможно, что этим благоволением подается сигнал: возможны взаимовыгодные предложения с его стороны. О чём? Что может фюрер товарищу Сталину предложить? Военный союз? Против кого? Против Англии, против Польши? Товарищ Сталин не станет никаких военных союзов с фюрером заключать. Едва ли фюрер в этом не убежден. Возобновить переговоры о торгово-кредитном соглашении в Берлине, а не в Москве? И тут фюрер не может не знать, что в вопросах достоинства, в вопросах престижа товарищ Сталин на уступки не пойдет никогда. Тогда что? Тогда, может быть, нацеливается подлец на всю Чехословакию, Данциг и Коридор и опасается, что Красная Армия встанет на защиту Чехословакии, о чём Советское правительство заявляло не раз, конечно, если чехо-словаки об этом попросят. Чехословакия ему очень нужна, её промышленность производит лучшее в Европе оружие, у неё очень сильная армия, а если она соединится с русской армии, так немцы костей не соберут, об этом знают не только немецкие, но и английские, и французские, а американские генералы, как не прощупать, чем русские дышат. Так может, приглядывается, с какого боку прощупать? Подождём, и товарищ Сталин, понимая, что это сигнал, не находит нужным на него отвечать, ведь он своё слово сказал, тогда как Токио, Рим и Варшава своего последнего слова ещё не сказали, по всей вероятности, переговоры возобновятся, стало быть, не надо спешить, обстановка ещё не ясна. Само собой разумеется, полпреду даётся инструкция: на контакты идти, слушать внимательно, не обещать ничего, докладывать без промедления. Литвинову также даётся инструкция информировать наших полпредов в Риме и Лондоне и посоветовать им как бы невзначай передать информацию заинтересованной стороне. От имени Литвинова летит депеша Майскому в Лондон:

«Как известно, Италия до последнего времени уклонялась от подписания намеченного японо-германо-итальянского союзного договора, опасаясь срыва поездки Чемберлена в Рим. Однако, как только поездка была окончательно решена, Чиано и Муссолини стали торопить вновь назначенного японского посла, настаивая на подписании договора в течение января. Эту торопливость они объясняли желанием нейтрализовать в общественном мнении впечатление от визита Чемберлена, которому придаётся преувеличенное значение, и подтвердить прочность „оси“…»

Подобные инструкции даются полпреду в Риме, с предложением познакомить с подлинным содержанием готовящегося союза американского посла в Риме, что наш полпред выполняет в точности и с удовольствием наблюдает, как переполошился американский посол, узнав, что Токио, Рим и Берлин готовы воевать также и с Вашингтоном. В Лондоне тоже хватаются за головы. Английскому послу в Токио дается приказ любыми средствами сорвать столь опасный союз, поскольку Антикоминтерновский пакт даже в нынешнем виде – реальная угроза для английского владычества в Азии. Английский посол, в свою очередь, пугает премьер-министра Японии, что этот самый Антикоминтерновский пакт будет воспринят в Лондоне как союз, направленный не против коммунизма, а против Англии и что участие в нём Японии сделает англо-японское сотрудничество и взаимопонимание невозможным. Премьер-министр Хиранума несколько заминается и не находит ничего лучше ответить, как то, что до подписания пакта ещё далеко. Таким простым способом Чемберлен тоже получает сигнал, что Англия, как и Советский Союз, стоит перед реальной угрозой нападения с востока и с запада и что единственный выход для них – сблизиться между собой. Вот только вопрос: понял ли сигнал Чемберлен?

Сигналы поступают и с другой стороны. Фашизм одерживает всё новые и новые победы в Испании. Как ни пытаются республиканцы облегчить своим товарищам положение в Каталонии, предприняв крупное наступление в Экстремадуре, они допускают там стратегическую ошибку. Их войска ведут бои по трем расходящимся направлениям, подобно тому, как вели наступление на Варшаву войска бесталанного Тухачевского. Результат тот же самый: мятежники, итальянцы и немцы подтягивают резервы, и наступление республиканцев захлёбывается через несколько дней. Каталонии не становится легче. Республиканцами оставлена Таррагона. Не нынче, так завтра мятежниками и интервентами будет окружена Барселона. С падением Барселоны придёт конец всему каталонскому фронту. Под угрозой Мадрид. С разгромом Республики под угрозой может оказаться весь мир.

Генри Симпсон, бывший военный министр в правительстве Тафта, бывший государственный секретарь в правительстве Гувера, обращается с посланием к государственному секретарю Корделлу Хэллу, в твёрдой уверенности, что тот не сможет не представить его послание президенту. Опытный политик делает в этом послании верный и глубокий анализ европейской и американской политики в отношении республиканской Испании:

«По мере того, как трагическая война в Испании приближается к новому кризису, я много думаю о наших обязанностях в связи с этим кризисом. Я прихожу к тому выводу, что нам следовало бы предпринять решительные действия и что, поступив таким образом, США вполне смогли бы предотвратить те серьёзные последствия для всего мира, с которыми, очевидно, в настоящее время ничего не могут поделать ни Великобритания, ни Франция.

В настоящее время мы находимся в положении, которое во всех отношениях является не имеющим оправдания извращением международного права, оно никак не вытекает из соображений целесообразности и напрямую ведёт к беде. Наше правительство признало лоялистское правительство в качестве законного правительства Испании. То же самое сделала Франция. То же самое сделала Великобритания. В качестве такого законного дружественного правительства лоялистское правительство Испании имеет право закупать у нас и на мировых рынках вообще всё, что ему необходимо для самообороны во времена сурового испытания. Это – один из тех принципов международных отношений, которое американское правительство отстаивает с начала истории США. Мы всегда признавали этот принцип одним из тех правил международного права, в котором мы, как мирная невооруженная страна, особенно заинтересованы…

Текущий момент как раз и является тем моментом, когда важность сохранения такой нормы международного права становится очевидной, сейчас миролюбивые невооружённые нации, в отличие от агрессивных авторитарных государств, находятся в обороне. Мы сталкиваемся также с тем, что авторитарные правительства разработали новые методы, посредством которых они провоцируют гражданские войны среди своих соседей, в конце концов используя эти войны для агрессивных действий против этих стран. Таким образом, никогда ещё не было столь важно, как теперь, сохранить право, от которого может зависеть наша собственная безопасность.

До недавнего времени мы, больше чем любая другая страна в мире, последовательно поддерживали эту доктрину, принимали законодательные акты и заключали договоры, направленные на её сохранение. В ситуации наподобие той гражданской войне, какая ныне идет в Испании, мы не только всегда бдительно охраняли права дружественных правительств, против которых вспыхивали мятежи, разрешая им закупать у нас оружие, но и ввели в США в действие законы, дающие президенту США полномочия предотвращать поставки оружия и снаряжения мятежникам, с которыми ведут борьбу дружественные нам правительства. Как Вы, разумеется, знаете, такое законодательство применяется в Западном полушарии на основании Совместной резолюции 1912 г., а в 1922 г. его действие было распространено на страны, с которыми у нас установлены особо дружественные отношения.

Далее, в 1928 г. мы присоединились к конвенции, принятой на шестой Панамериканской конференции американских государств и регламентирующей права и обязанности государств в случае гражданских войн. В 1930 г. ратифицировали эту конвенцию. Этот договор превратил ранее существующий принцип права в обязательный для всех государств, подписавших договор.

Однако ныне, в соответствии с законом от 1 мая 1937 г., наше правительство решило сменить эту сугубо американскую доктрину международного права на прямо противоположную и попытаться провести новый эксперимент с этой полярно противоположной доктриной. Правительство решило запретить дружественному испанскому правительству, которое мы признали законным, осуществить его освященное временем право, которое мы столь долго отстаивали как для мира и стабильности в мире. Другими словами, мы выбрали момент, когда нам, в свете наших интересов и нашей безопасности, особенно важно оставаться на почве установленного права, и всё только для того чтобы провести совершенно новый эксперимент, став вверх ногами. Проведение такого эксперимента в нынешней обстановке неразумно. Это не консервативно. Это не по-американски.

Мы выбрали момент, когда два безответственных диктаторских правительства, правительства Германии и Италии, нарушили все нормы права и соглашения, осуществив силовое вмешательство в гражданскую войну в Испании и обеспечивая мятежников не только боеприпасами, но и вооружёнными формированиями; мы предпочли в тот же самый момент отсечь законное правительство Испании от предоставляемых ему международным правом прав защищаться от этого нового преступления.

Господин Секретарь, мне кажется, что даже простое изложение фактов, связанных со сложившейся ситуацией, показывает, по какой опасной тропе нас ведет наш эксперимент в международной политике. Трусливые защитники законодательства о новом нейтралитете не могли выбрать более откровенно неудачного момент для демонстрации глупости и опасности своих эмоциональных сентенций. Бессилие, проявляемое нашими сёстрами-демократиями в Европе, Францией и Великобританией, делает ситуацию крайне опасной. Программа невмешательства, изобретенная там явно в целях избежания внешнего вмешательства в идущую в Испании борьбу, приведёт к прямо противоположным результатам и даст возможность Германии и Италии беспрепятственно осуществлять свою интервенцию, тогда как законному правительству Испании не позволяют закупать во Франции, Англии или других нейтральных странах средства отражения этой интервенции. Другими словами, по обеим сторонам Атлантики мы видим спектакль полного пересмотра освящённых временем права и практики, которые применялись в течение веков в интересах стабильности и мира и которые ныне разрушают для того, чтобы облегчить проведение одной из самых безжалостных и жестоких интервенций, какие когда-либо знала история. Когда в Испании вспыхнула эта война, я вместе с большинством американцев имел крайне скудные сведения о любой из противоборствующих сторон и не имел особых симпатий к той или иной из них. Это казалось началом жестокой и прискорбной войны, которая не касалась мира в целом, за исключением того, что мир питал надежду на её быстрое окончание на любых условиях… Но признаюсь, что по мере продолжения войны картина, открывавшаяся моим глазам, претерпела радикальные изменения. Лоялистское правительство, не имевшее обученных войск в начале войн, создало армию, которая самим фактом своего мужественного и упорного сопротивления гораздо лучше оснащённым и организованным врагам продемонстрировала, что пользуется доверием и симпатиями большинства испанского народа, тогда как с интервентов, сражающихся на стороне мятежников, была сорвана маска и мы со всей ясностью убедились в очевидности новой попытки фашизма потрясти до основания наш мир…»

Он обстоятелен и умён, этот бывший военный министр, бывший государственный секретарь, у него честное сердце, благородные намерения подвигли его на это письмо. И всё-таки он слишком наивен, он не понимает той политики, которую проводит господи президент, он полагает, что и у Франклина Делано Рузвельта столь же честное сердце, столь же благородные намерения, только в данную минуту Франклин Делано Рузвельт не ведает, что творит, а вот раскроем ему глаза вместе с таким же честным, таким же благородным Корделлом Хэллом, и Франклин Делано Рузвельт поступит именно так, как потребуют от него его без сомнения честное, без сомнения благородное сердце и «освященные временем права и практики», ведь в конце концов Франклин Делано Рузвельт юрист. В плену своего заблуждения, Генри Стимсон находит возможным дать Франклину Делано Рузвельту ведущий к самым благоприятным последствиям, безусловно полезный совет:

«Как я сказал в начале письма, я довольно тщательно изучил этот вопрос. Думаю, что президент имеет право снять, без решения Конгресса, эмбарго, установленное в соответствии с резолюцией от 1 мая 1937 г. Полагаю, ему следовало бы это сделать. Улучшение международной обстановки оправдает такое изменение позиции президента. Полагаю, что американское общественное мнение в настоящее время решительно склоняется на сторону лоялистов и поддержит действия президента. В то же время такое подтверждение веры США в установленное право и пренебрежение к угрозам нарушителей закона были бы подобны глотку свежего воздуха, каким стали меры, недавно предпринятые правительством президента Рузвельта в других направлениях, вроде трепки, которую Самнер Уэллес задал послу Германии в связи с „художествами“ нацизма, и недавнего выделения казначейством займа в размере 25 млн. долл. Китаю. Каждая из этих мер стала крупным шагом к стабилизации, показав, что мы не только верим в международное право и мораль, но и намерены жить в соответствии с их нормами. Такой же шаг в Испании вполне может сорвать происки тоталитарных сил и сделать возможным справедливое разрешение конфликта.

Сожалею, что письмо получилось таким длинным, но я очень взволнован. Если Вы согласны со мной, не покажете ли Вы это письмо президенту? Я очень хочу оказать поддержку Вам и президенту в осуществлении в этот опасный момент жизненно важной и успешной международной программы…»

Письмо взбудораживает государственный департамент. Его обсуждают бандиты пера крупных американских газет. Ни у кого не возникает сомнений, что Франклин Делано Рузвельт живет и действует именно по столь дорогим нормам международного права и по ещё более дорогим нормам морали. Все ждут, что ответит на это письмо господин президент. Они не думают только о том, желает ли господин президент этого самого «улучшения международной обстановки», не желает ли он, напротив, её всемерного ухудшения?

И господин президент отвечает в своей испытанной манере загадок и уклонений: он не даёт никакого ответа. Почему он не даёт никакого ответа? Он потому не даёт никакого ответа, что ему не нужен мир во всем мире, ему нужна война без конца и без края, чтобы производить как можно больше бомбардировщиков и авианосцев, продавать как можно больше бомбардировщиков за чистое золото и снова производить и продавать как можно больше бомбардировщиков и авианосцев, без этого ему никогда не вывести вверенную ему избирателями страну из Великой депрессии, сколько бы он не декламировал о «новом курсе», о «забытом человеке» и о чудодейственных ценностях лучшей в мире христианской цивилизации. И потому господин президент хранит гробовое молчание, хранит гробовое молчание даже в те уже роковые дни и часы, когда мятежники и интервенты завершают с суши и моря окружение Барселоны, когда десять орудий мятежников и интервентов противостоят одному орудию республиканцев, пять пулеметов одному пулемету, пятьдесят зениток одной, когда немецкие бомбардировщики бомбят Барселону, перейдя на конвейер боевых вылетов, не давая минуты передышки её защитникам и горожанам, когда погибших от бомб и пулеметов жертв мирного населения начинают считать сотнями убитых и раненых. Он молчит даже тогда, когда республиканская армия вынуждена оставить полуразрушенный город, когда не менее ста тысяч беженцев устремляется, ища спасения, к французской границе, когда немецкие бомбардировщики продолжают преследовать их бомбами и пулемётным огнем, уже открыто истребляя женщин, стариков и детей. Молчит господин президент, и политики заинтересованных стран ломают головы, вопрошая себя и других, что означает это молчание.

Это молчание отпетого интригана и ловкача, который только на словах заботится о «маленьком человеке», а на деле превыше всего ставит интересы финансово-промышленного капитала, не может быть загадкой для товарища Сталина. В сложившихся обстоятельствах, когда Германия и Испания уже вступили в военный союз против «маленького человека», пришедшего к власти в Испании, когда Германия, Италия и Япония вот-вот вступят в военный союз, направленный не только против «маленького человека», пришедшего к власти в России-СССР, но и против всех колониальных держав, молчание господина президента означает подстрекательство к агрессии и на восток и на запад. Это понимают даже нейтральные, до сих пор хранящие достойное молчание Финляндия и Швеция. Внезапно для всех заинтересованных сторон они обращаются с просьбой к странам-участницам Лиги наций. Видите ли, когда Антанта передавала Финляндии Аланские острова, она потребовала их полной демилитаризации и безусловного нейтралитета. Нынче Швеция и Финляндия подтверждают нейтралитет островов, но хотели бы их вооружить ввиду возможной агрессии, не уточняя, разумеется, с чей стороны, видимо, тоже рассчитывая на молчаливую поддержку американского президента. Товарищ Сталин тоже получает ноту скандинавских правительств и задаётся вопросом, от кого они собираются защищаться, разве кто-нибудь собирается на них нападать? Как будто никто не собирается на них нападать, следовательно, они вводят в заблуждение Лигу наций, а на деле сами собираются нападать. На кого? На Германию? Швеция не имеет армии, Финляндия не способна воевать в одиночку, а в военный союз против Германии её никто не позвал и едва ли соблазниться позвать, участница-то слишком мелка. Едва ли могут возникнуть сомнения, что, вооружая Аланские острова, Финляндия готовится напасть на Советский Союз, тоже, конечно, не в одиночку, в войне с Советским Союзом ей необходимо опереться на кого-то более сильного, явного или тайного, на кого? Только на Германию, других желающих трудно найти. Разве на Польшу? Но какой же серьезный политик станет опираться на Польшу, а Маннергейм хоть и посредственный генерал царской, но человек с головой. Остаётся предположить, что за спиной Финляндии стоит Германия и что именно Германия даст деньги на строительство военно-морских и военно-воздушных баз под самым боком России-СССР. Более неприятной угрозы для безопасности СССР трудно бы было придумать. Расположившись на Аланских островах как у себя дома, германский флот получит возможность блокировать Кронштадт, а германская авиация получит возможность бомбить Ленинград. Может ли в предвидении такого поворота событий Советский Союз дать согласие на вооружение Аланских островов. Дать такое согласие было бы не просто ошибкой, но преступлением, и Швеция и Финляндия получают от советской стороны категорический отказ. Всё-таки на всякий случай, для уточнения, кто у Швеции и Финляндии за спиной, полпред Майский получает задание обсудить вопрос с Галифаксом. Майский встречается с ним и излагает советскую точку зрения на данный вопрос. Галифакс разыгрывает удивление, как будто ему и в голову не приходила такая возможность:

– Так вы против укрепления Аланских островов, потому что опасаетесь, что аланские укрепления могут явиться таким же подарком Германии, каким явилась чешская линия Мажино?

– Приблизительно так.

Галифакс отвечает неопределенно, уклончиво, невольно давая понять, что опасения советской стороны ему глубоко безразличны:

– Да, над этим надо подумать. Во всяком случае правительство Великобритании примет во внимание ваши соображения, когда будет вырабатываться наш ответ на этот финско-шведский демарш.

И тут же выпаливает вопрос:

– Что вы думаете о нынешнем положении Европы?

– Видимо, надвигается новый кризис.

– Да, вероятно, хотя нет ясности в том, откуда он и в какой форме придёт. Ваше мнение?

– Возможно, на этот раз буря начнется с Италии.

– Возможно, возможно… По правде сказать, меня очень беспокоит положение Бельгии и Голландии… Неужели Муссолини пойдет на риск войны из-за своих претензий к Франции?.. Невероятно, чтобы итальянцы пошли драться из-за Туниса, Джибути и Корсики…

– Муссолини рассчитывает, что он одержит над Францией такую же бескровную победу, какую Гитлер в прошлом году одержал над Чехословакией в Судетах.

– Это немыслимо! Англия поддержит Францию! Второго Мюнхена не будет! Вы слышали вчера речи Даладье и Боннэ.

Майский снисходительно улыбается:

– За минувшие два года мы пережили так много разочарований, что сейчас я ни за что не ручаюсь, когда речь идёт о поведении Англии и Франции. Поживём – увидим. Что же касается речей французских министров, то пока это только речи, дел мы ещё не знаем. К тому же к каждому выступлению Боннэ…

Галифакс улыбается, кивает головой, с иронией растягивает каждое слово:

– Да, отношение к речам Боннэ…

– Несколько специфическое, особенно в Германии и Италии.

Галифакс кивает головой в знак согласия, делает паузу и вопрошает, что именно имеет в виду господин посол под «делами», которые могли бы гарантировать нас от нового «Мюнхена». Полпред отвечает пространно:

– Вероятно, было бы лучше всего, разумеется, если бы Франция действительно собиралась сопротивляться требованиям Италии, чтобы она круто изменила свою политику в отношении республиканской Испании. Оказать эффективную помощь Республике с точки зрения самой Франции было бы не только благородно, но и выгодно, согласитесь намного «дешевле» дать отпор Италии испанскими руками на испанской территории, чем французскими руками на территории Франции. Между тем правительство Даладье продолжает цепляться за старое, пережившее себя привидение – пресловутое «невмешательство». Мои сомнения более чем законны в такой обстановке. Впрочем, я ничего не решаю. Мне остается только ждать, как станут развиваться события.

Полпред умело подводит министра иностранных дел к необходимости отвечать, а как он, как правительство Англии относится к этому пережившему себя привидению, Однако министр принадлежит к той породе прожжённых английских политиканов, которых в ступе пестом не поймаешь, он круто меняет тему и задает вопрос, верно ли говорят, будто в Москве открываются переговоры с Германией по торговым делам и там со дня на день ждут германскую делегацию. Полпред отвечает начистоту:

– Действительно, такая делегация ожидается, инициатива в этом вопросе исходит целиком от Германии, в соответствии с нашими общими принципами мы готовы рассмотреть все предложения, какие нам будут сделаны.

Галифакс не изменился в лице, однако смысл вопроса его выдает:

– Чем объясняется такой шаг со стороны Гитлера, как вы полагаете?

– На мой взгляд, его мотивы ясны: германская промышленность остро нуждается в сырье и рынках сбыта, а между тем англо-советские торговые отношения ухудшаются день ото дня, следует заметить, не по вине СССР, эта «склочка» на руку Гитлеру, он попытается что-нибудь заработать на ней.

Наконец Галифакса охватывает такое сильное беспокойство, что поспешность его вопроса его выдаёт:

– И вы полагаете, что денонсация англо-советского торгового соглашения может иметь плохие, очень плохие политические последствия?

– Не сомневаюсь ни на минуту.

– Да, да, мне необходимо переговорить об этом с министром торговли!

Фюрера, склонного колебаться, склонного менять свои решения по десять раз в течение дня, вдруг одолевают сомнения, созрела ли обстановка для торговой делегации, которую он уже приказал отправить в Москву, может быть, ещё не созрела, может быть, поспешность урежет те выгоды, которые рассчитывает он там получить. К тому же его заставляют задуматься и вновь и вновь колебаться неожиданные выходки Рима и Токио и столь многозначительное молчание американского президента. Хуже всего, что ему начинает казаться, что его план захвата Чехословакии может быть сорван, не столько Лондоном и Парижем, уже не способными ничему помешать, сколько Римом, Токио и Вашингтоном. Ему приходится торопиться. И он торопится. В конце января в Варшаве появляется Риббентроп. В последний раз он предлагает полякам сотрудничество в борьбе с Советским Союзом и в вежливых выражениях требует прояснить украинский вопрос. На этот раз Бек напрямик объявляет, что Польша претендует на всю Украину и на выход к Чёрному морю, тогда как вступление в Антикоминтерновский пакт считает пока преждевременным. Риббентроп не понимает, какие могут быть тут возражения, ведь Польша только выиграла бы от союза с Германией, Италией и Японией против России. Бек вновь уклоняется, пообещав, что на досуге серьёзно обдумает этот весьма серьёзный и сложный вопрос. Таким образом, Риббентроп отбывает из Варшавы ни с чем. Выслушав его подробный доклад, фюрер вспыхивает и резко бросает:

– Как жаль, что маршал Пилсудский умер так рано!

Его вновь одолевают сомнения, не верней ли для его замыслов сперва покончить с гнилой западной демократией и только потом, овладев всей промышленной базой Европы, отобрав колонии, получив сырьё, главное, уголь, железо и нефть, прикончить Россию со всем её варварством и большевизмом. От чего зависит, куда он нанесёт первый удар? От целого ряда условий, прежде всего от того же сырья, которого катастрофически недостаёт во всех отраслях и которое в первую очередь необходимо для военной промышленности. Англичане по своему обыкновению подло затягивают переговоры о взаимной торговле. Переговоры с Россией затягивает он сам, и потому, что англичане никак не решатся денонсировать это проклятое соглашение, и ещё потому, что эти русские нашли предложения германской стороны для себя маловыгодными. В результате поставки сырья с их стороны упали до пятидесяти миллионов рейхсмарок за прошлый год, а в первом квартале этого года грозят упасть до шести миллионов. Переговоры необходимо возобновить, но когда?

Риббентроп всё-таки вызывает к себе Карла Шнурре, который заведует восточно-европейской референтурой экономическо-политического отдела его министерства, и задаёт довольно странный, почти глупый вопрос, знает ли он Шуленбурга. Как может Шнурре не знать Шуленбурга, знает, конечно.

– Тогда поезжайте в Варшаву, он там сейчас, выясните, как обстоит дело с нашими торговыми отношениями, и вместе с ним, не привлекая к себе особенного внимания, отправляйтесь в Москву.

Шнурре немедленно едет в Варшаву. В Варшаве он встречается с Шуленбургом. Шуленбург, тоже немедленно, связывается с Литвиновым. Литвинов извещает посла, что товарищ Микоян готов принять господина Шнурре тридцатого января.

Что такого рода выверты канцлера и министра должны означать? По всей вероятности, они означают, что поляки немцам и немцы полякам не желают уступать Украину вплоть до выхода к Чёрному морю. Двум хищникам не удаётся договориться о разделе шкуры медведя, которого они ещё не убили. Больше того, вероломные поляки, уклоняясь от прямого ответа, своим будто бы расчётливым, будто бы хитроумным упрямством толкают туповатых немцев, коли не открывается возможности напасть через Польшу, напасть на Советский Союз через Румынию и Литву, а там, когда бравые солдаты вермахта ввяжутся в бои за Молдавию и Ленинград, глядишь, отхватят себе долгожданную Украину, вместе с Киевом, разумеется, поляки жизни не видят без Киева, для поляков это вечно жгущий скипидаром национальный вопрос, и вчера и сегодня и завтра.

Столь неутолимая жажда урвать кусок побольше чужими руками не может не означать войну Германии с Польшей, что немцы, как видно, уже понимают, и чего полякам невозможно понять. Когда начнётся эта война, не знает никто, даже сам зачинщик войны. Истинная сущность фюрера лишь прикрывается наклонностью к актёрской игре и пылким речам, в действительности он осторожен, умён и не станет спешить, пока не найдёт обстановку созревшей и не продумает всех возможных последствий. Так было с Рейнской областью, так было с Австрией и Судетами, так не может не быть и на этот раз. К тому же, чтобы приготовить почву для польской кампании, очередной захват начать он должен с Чехии и Словакии, там мощная база, там производство оружия, там сырьё и рабочие руки.

39-й роковой

Подняться наверх