Читать книгу Тот, кто придет за тобой - Юрий Иванов - Страница 4

Часть первая
Глава 4. Испытатель

Оглавление

– Вот какое дело, Паша, – заместитель прокурора области – начальник следственного управления Морозов, кличка – «Масляный», вздохнул и, сняв очки в золотой оправе, стал протирать их чистым платочком. Руки его, нежные и холеные, с розоватой кожей и гладкими ногтями, бережно протирали хрустальные стекляшки. Казалось, что эти руки не трут, а ухаживают за очками прокурора – важным атрибутом его имиджа строгого и интеллигентного юриста, служителя закона, государственного деятеля, как говориться, с чистыми руками, с горячим сердцем …, ну и дальше вы знаете.

Эта вечная показуха, какие-то золотые блестящие вещи на столе, вечные портреты близких в элегантных рамочках, экзотические цветочки в горшках, красивые подарочные картинки и вымпелы, жалюзи в тон, навороченный компьютер, видео и прочее, прочее, прочее, раздражали рабочих лошадей отдела – вечно замотанных следователей, "лохматящих" показания жуликов на допотопных машинках и списанных компах, сидящих на старинной мебели, в узких и тесных кабинетах, заваленных всяким дерьмом вещественных доказательств: от банальных гранат с автоматами, от вонючих кровавых тряпок и башмаков до небанальных ушей убиенного Старчикова в банке с водкой, и до небанальных же пачек изъятых рекламных фашистских плакатов типа "Мы спасем Россию!" и "Чемодан – Вокзал – Кавказ".

Вообще-то, следователи следственной части облпрокуратуры не могли считать себя обойденными судьбою, ибо в районных прокуратурах и РОВД условия были намного хуже. Они, прошедшие "районку" с ее бесконечным конвейером уголовных дел, сидевшие, бывало, и по трое в каморках с одной пишущей машинкой на всех, были почти счастливы здесь, в этом "храме предварительного следствия" с хромой мебелью, а-ля товарищ Сталин.

А Масляного следователи не любили. Он был одним из них, из следаков, но при первой возможности, предав это неформальное братство,"продался за кресло" и бодро пошел вверх по служебной лестнице.

Морозов использовал запрещенные приемы и, наступая своим вчерашним братьям на головы, жестоко расправлялся с непутевыми следователями за обычные, в общем-то, ошибки, заморочки и прегрешения. Короче, показушник, карьерист и вдобавок церковный ханжа, разглагольствующий о чистоте, любви, справедливости и лихо шлепающий печать (по высоким политическим соображениям!) на постановление об аресте заведомо невиновных.

Этот не прикроет грудью, нечего и надеяться. Молчалин, дорвавшийся до власти. От него Пашка всегда ожидал какой-то пакости, причем пакости мерзкой, но преподанной так, что со стороны казалось – тебе оказывается большое доверие и благодеяние.

Боже, как Морозов был не похож на своего предшественника Григория Ивановича, – Иваныча, как его звали все без исключения. Тот, горький пьяница и матершинник, был из реликтовой породы Иванычей, Петровичей и Семенычей – вечных замов, завгаров, цеховых старших мастеров, прорабов, людей, знавших свой предмет назубок, имевших огромный опыт, знакомых с каждым дворником, рвущих глотку за своих подчиненных на начальственных коврах, не боящихся брать на себя любую ответственность, умевших и карать и награждать, людей, на которых держалось абсолютно все. Они, несмотря на свою жесткость и резкость, были любимы своими "верными солдатами" за одно главное свое качество – справедливость.

– Тут такое, понимаешь, обстоятельство, – зам прокурора наклонился поближе к Сазонову. Изо рта пахнуло чем-то тухленьким, и "Масляный" сокровенно почти зашептал, – есть матерьяльчик один по коррупции. Ты ничего не слышал?

Морозов эффектно откинулся назад и издали, сквозь очки, внимательно посмотрел на Павла.

– Да, не темните, Олег Игоревич! Что случилось-то?

– Демин погорел. Есть данные, что сегодня вечером ему взятку дадут. Тебе ехать в Лопатин и руководить операцией. В общем, возбуждай уголовное дело, задержание, обыски. Санкции я тебе дам. Надо с корнем вырывать из наших рядов эти гнилые корни, позорящие наше светлое имя…

Демин Женька, прокурор Лопатинского района был его хорошим знакомым. Когда-то они вместе пришли в прокуратуру, их направили в сельские районы. Проработав в своем четыре года как молодой специалист, Пашка вырвался в город, а вот Женька не смог, пустил корни, женился и осел в своем Лопатине – заштатном районном городишке с двадцатью пятью тысячами жителей, не известном в этом мире никому, не имеющем никакой музейной ценности, с двумя хилыми заводиками и половиной населения – хроническими алкоголиками и безработными. Тоска-а…!

Женька в последнее время, после того как его назначили районным прокурором изменился – постарел как-то, и похоже было, что начал попивать. Видно что-то сломалось в его душе – ушла молодость, а с ней и надежда на изменение своего положения. Он до последнего не соглашался на должность прокурора, мечтая уехать в город, мечтая, что вернется в большой мир, но на него у начальства были другие виды и в город его упорно не пускали, не желая оголять район. Заменить Демина – опытного следователя, универсального умного юриста и просто надежного руководителя было не просто некем, а некем в кубе.

Его таки сломали, и он дал согласие на должность прокурора Лопатинского района – этой зачуханной дыры в сотне километров от областного центра. Чем он соблазнился, как его обработали – не ведомо, да только сломался парень здорово. Поседел как-то вдруг, стал каким-то пришибленным и потускневшим, сереньким, бесцветным. Пашка понимал Демина, его самого когда-то отчаянно "рвало на родину".

Знакомство с тоской районного масштаба, такой огромной и мощной, словно неподвижное, жирное, черное болото с натянутой на поверхности рясочкой, было и у него. Тогда он решил: или-или. Чтобы вырваться, Павлуха был готов на все – даже на увольнение. Он сумел обострить ситуацию и вырвался из сельского болота, причем, ни разу об этом не пожалел.

А вот Женька Демин не смог вовремя, хотя и держался до последнего. Но…мечты не стало – вот и сломался. А пить стал? Так что ж, кто без греха в нашей-то системе? Глядя на совещаниях в пустые деминские глаза, Павел видел в них одно – близкую беду.

Масляный, распаляясь и заводя сам себя, все что-то жарко и пафосно говорил о чистых рядах, о совести, о долге, дошел до доверия Президента, которым облечен гражданин, носящий гордое имя – работник прокуратуры… и т.п. и т.д. Слушая этот тупой, пантовый треп начальника управления Сазонов почему-то подумал только об одном: как он сможет помочь Демину?

Как подать знак дураку и не сгореть самому? Материал накопало управление ФСБ. С ними не договоришься. За "палку" в отчете те и маму родную посадят – им все равно. Их пустые, ледяные и равнодушные глаза, контрастирующе выделяющиеся на добродушно улыбающихся лицах, сделавшиеся постоянной визитной карточкой гебистов, не давали поводов для сомнений в том, что они презирают иных людей, называя их "объектами и фигурантами". Любые их заверения в истинной дружбе после совместных возлияний были направлены только на одно: узнать от человека что-нибудь интересное, впрочем, его же и компрометирующее.

Эти парни не верили никому, никого не жалея. Вот и сейчас – его уведомили о начале операции за два часа до ее начала, причем час из этого времени уйдет на дорогу до Лопатина. В коридоре (он уверен) его уже ждет знакомый опер – прикрепленный гебист Константин Болонин. Улыбаясь, он будет жать ему руку, дружески похлопывать по плечу и преданно заглядывать в глаза. Он посвятит его в тайну и будет следить за Пашкой до конца операции, и вообще за ходом всего дела. И если что, – то выводы поручат сделать именно иуде Масляному. А уж тот сделает их так, как надо. "Железной метлой поганые кадры долой!". Долой, сука, за полгода до пенсионной выслуги. Сволочи!

Сазонов знал этих ребят хорошо. В свое время, когда их шарагу здорово урезали и лишили безопасность следственного аппарата, Пашка был выбран ими для расследования дел по их материалам. В том, что выбрали его они – он не сомневался.

Можно иметь большие звезды прокурора, осуществляющего независимый и неусыпный надзор за следствием и оперативно-розыскной деятельностью, быть мэром или губернатором во власти, разглагольствующим под объективами прессы, толстым и удачливым предпринимателем, только одного нельзя никогда забывать – кто в этом "доме" хозяин.

Серенькие, улыбающиеся люди с ледяными глазами на то и поставлены, чтобы ты, сука, знал свое место и не зарывался, не хапал больше, чем тебе разрешено и не копал там, где тебе не положено копать. А впрочем, может это все отголоски вколоченных в наших дедов энкавэдистскими сапогами истин тридцать седьмого года? Как знать, как знать.?.. Но шутить с этим радостным народцем Пашке никогда не хотелось.

Вместе с фээсбешником Болониным, дружески предложившим пройти в здание их управления, для обсуждения намечающейся темы, Пашка решил зайти в свой кабинет за бланками протоколов. На двери криво висела приколотая бумажка: "Не входить, идет допрос", чего никогда в их конторе не практиковалось. Заинтригованный Павел, естественно толкнул дверь и несколько опешил, затормозив у порога.

На стуле возле Сереги сидела молодая и страшно сексуальная женщина, этакая блестящая богатенькая стервочка, а-ля "Рублевка.ру". Видимо – вдовица замоченного недавно мутноватого банкирчика Никифорова, в известном миру звавшегося когда-то Леша Пробитый.

Она была в короткой юбке и элегантной легкомысленной блузке, расстегнутой, пусть несколько смело, но очень умело. Не было видно почти ничего, но все угадывалось мгновенно. Нога ее в изящных туфельках и телесных чулочках покачивалась в такт с Серегиной ручкой с обгрызенным концом. Легкая кожаная курточка и сумочка были небрежно брошены на Пашкин рабочий стул, а в окно был виден ее серебристый "Лексус RX300".

Оба странно молчали. Их головы, внимательно и заговорщически склоненные друг к другу, напоминали склоненные головы апостолов на картине "Тайная вечеря". Заговорщики. Интим. Двое. Пашке захотелось немедленно уйти, но сука Болонин напирал на него сзади и, вытягивая голову, любопытно разглядывал посетительницу.

Она медленно повернула свою красоту в их сторону и оглядела их с видимым презрением и сочувствием, присущим людям высшего общества. От ее взгляда обоим захотелось немедленно проверить пуговицы брюк, и руки сами дернулись книзу. Вслед за женщиной также медленно блеснули тяжелые очки Сереги, и аналогичный взгляд вонзился в их глупые и сексуально озабоченные физиономии.

Было понятно, что здесь сейчас происходит не допрос, а сеанс черной магии, эротическая дуэль, борьба под одеялом и еще черт его знает что. Кто-то кого-то хочет развести, и исход этой разводки совсем не известен заранее. По сведениям Сереги, бабенка эта требовала признания ее потерпевшей по делу, чтобы иметь доступ к материалам, а тот упрямо этого не хотел, отрабатывая версию, что заказ на Пробитого исходил от нее. Многое, очень многое указывало именно на это.

Пашка интеллигентно крякнул и, не здороваясь, молча, взяв со шкафа несколько бланков, тихо вышел из кабинета, таща за собой Болонина. Сереге он не завидовал. На сегодняшнем допросе будут пытаться поколебать, а может даже уронить многие непокобелимые принципы Серегиной жизни. Его, Пашкины, принципы были давно убиты и похоронены такими вот женщинами-стервами, коих он только и замечал среди других, и кои умело превращали его жизнь с ними в ад. А Серегина стерва была всем стервам стерва, это Сазонов как спец по бабской части мог сказать безошибочно.

Коридоры управления безопасности встретили пустотой и загадочностью. Веяло тайнами, интригами, пыльными доносами, шуршащими пленками звукозаписей телефонных перехватов и встроенными видеокамерами.

Павел дернул дверь Самохина, начальника отдела должностных преступлений и без стука вошел в просторный кабинет полный оперативного люда.

– Вот, товарищи, и областная прокуратура, – Игорь Самохин, по кличке Братец Кролик, встал из-за стола, – Пал Андреич Сазонов, если кто не знает, – следователь по особо важным делам. Здорово, Паша, проходи, сейчас обсудим перспективу и наметим рамки операции.

– Давай наметим, вываливай, – Пашка знал Игоря Самохина давно. "Братец Кролик" его звали только свои за аналогичное обращение к подчиненным: "братцы кролики". Опером тот был резвым и хватким, умел и сам добыть информацию, и анализировать чужую, и удачно реализовать ее. Много дел они своротили с ним вместе.

Игорь был нетерпелив и азартен, основной его поговоркой было ленинское: "Давайте ввяжемся, а там посмотрим!". Надо сказать, рисковый стиль начальника отдела приносил пользу очень часто, ну, а если ошиблись, – извини парень, уж больно ты на преступника похож, не обижайся. Впрочем, как заметил Сазонов, на эту контору люди почему-то не обижались, видимо, так и не вышла из человечества память о не столь уж и далеких годах светлого коммунизма и его верных опричниках. Себе дороже.

Обсуждая рамки операции, обычные, в общем-то, по делам о взятках, Павел увлекся, профессионально делая замечания о дислокации. Он чуть не забыл, что обсуждаемый "объект" – есть его хороший приятель Женя Демин, такой же, как он сам прокурорский работник, и что работать надо опять против своего, и все это привычно мерзко, противно и очень похоже на предательство.

Что греха таить, подобных ситуаций было в его следственной жизни много. Система, как страна: – то ухабы, то пригорки. Не все было в ней гладко, ох, не все! Но в случае с Евгением жрал сердце какой-то червяк, душило какое-то нехорошее чувство, может, чувство жуткой несправедливости происходящего.

Что у них было? Кто-то настучал, что к Демину приезжал адвокат из Москвы – лицо кавказской национальности с каким-то пожилым приличным бабаем в галстуке, и имели они долгую, на час с лишком, беседу. Пили чай и оживленно разговаривали о том, что надо бы выпустить из-под стражи некоего Вагита, парящегося сейчас в СИЗО на нарах за чек героина. "Барабан" (кто он – узнать не удалось, но кто-то подозрительно знающий слишком много) слышал разговоры о посильной материальной помощи прокуратуре Лопатинского района в лице ее руководителя Демина. Беседовавшие забили стрелку на сегодня на шестнадцать ноль – ноль.

Готовность черных жителей степей и гор помочь прокурору, в случае положительного исхода дела, и явилась основой разрабатываемой операции. Плюс ко всему железная уверенность Братца Кролика, что Женя взятку возьмет и его многозначительные намеки на агентурные данные. А ведь Кролик Демина тоже хорошо знал, знал, потому что когда-то учился с ним вместе в университете.

В кабинет райпрокурора уже были вложены микрофоны, телефон – само собой – также стоял на прослушке. Уже было установлено негласное наблюдение за "объектом". Городок Лопатин еще пребывал в мирном полусонно-алкогольном состоянии, а на прилегающей к управлению улице областного центра уже разогревались моторы служебных машин, оборудованных всеми необходимыми средствами связи.

Уже на всякий случай неприметными бритоголовыми мальчиками, похожими на быков какой-нибудь бригады, проверялось оружие, наручники и иные необходимые спецсредства. Уже кто-то начал готовить в пресс-центр сообщение о борьбе с коррупцией и задержании крупной фигуры правоохранительной системы. И даже может быть, кто-то шибко шишковатый поглядывал на висящий в шкафу китель и размышлял о необходимости приобретения новой орденской колодочки.

Бездушное и безжалостное колесо следствия ожило; и медленное, но неумолимое движение его, цепляющее на свои зубья цепь фактов, событий и действий, неразрывно связанных друг с другом, потекло в сторону городка Лопатина, чтоб раздавить и перемолоть в мясной фарш человека, когда-то сделавшего одну маленькую глупость – связавшего с системой свою романтичную, юную, простенькую и незамысловатую жизнь.

Оперативная "Нива" под управлением Самохина шла по шоссе спокойно, не привлекая к себе внимания, а Пашка сидел на переднем сиденьи и, закрыв глаза, размышлял, чтобы такое предпринять, чтобы предупредить Демина, потому что захват, обыск и допрос Женьки был для него мукой страшной. Внутри переворачивалось все, жгло желудок, а к горлу подступал мягкий ком и стоял там, перекрывая дыхание. Натянутая вдоль тела нить вибрировала и звенела. Мысли вращались в голове со скоростью звука, но не находили решения, и вновь и вновь возвращались на круги своя. Выхода он не видел, ибо сам был заложником, пешкой, которую грубо двигают, туда, куда она идти не хочет, с помощью винтиков, зажимов, шестерен, насильно сжимая его совесть в огромном стальном кулаке.

Он, конечно, мог остановить машину и выйти или не соглашаться сразу, но он сам тоже был таким же шурупом или звеном в цепи, он привык к этой бессовестной жизни, к принадлежности к некоей корпорации, могучей, но слепой и глухой к мольбам задавленных и замученных ею людей.

Она, эта корпорация, давала два главных ощущения, очень необходимых любому человеку – ощущения, что за тобою правота и чувство защищенности. Правда, одновременно, она душила свободу, веру в людей, в Бога, дарила цинизм и эмоциональную холодность, отнимая надежду на то, что все когда-нибудь изменится к лучшему.

Работая здесь, ты точно знал – никогда. Никогда люди не перестанут убивать, грабить, насиловать и воровать, никогда начальники не будут защищать своих подчиненных, а те – любить и уважать их, никогда не наступит спокойствие и ощущение правильно сделанного дела. Минусов здесь было больше, чем плюсов. Да плюсов вообще не было, потому что ощущение себя маленькой частью чего-то большого убивалось страхом замены и страхом собственной стандартности. Тебя могли без труда выбросить, вставив в освободившееся место другую деталь, с юными восторженными глазами, романтикой и благоговейным почтением к профессии, которой, честно сказать, никогда не занимались благородные люди прошлого, потому что считали ее сродни профессии палача.

Самое смешное, что он тоже когда-то был такой же новенькой деталью, а потом … потом стал жить как все, уговаривая себя, что до пенсии оставалось все меньше и меньше. В последнее время он служил только для того, чтобы на следующий же день уйти, убежать от душившего его стыда и "кровавых мальчиков", снившихся ему в бесконечных ночных кошмарах.

Страшно. Противно за себя, стыдно до слез, но страшно. Одному против этой машины, пожирающей головы человеков, – верное самоубийство. Тебя просто не заметят, раздавят и проедут дальше, и ты останешься за полгода до выслуги, в сорок лет начинать все сначала, с нуля. А это уже невозможно, потому что уже нет, и не может быть у человека в таком возрасте главного – веры, разве только остается вера в Бога и в бренность всего сущего на этой земле. Потому что ты не на нуле, а на минусе. Минусе, равном объему собственного негативного опыта.

Через сорок минут показались первые лопатинские постройки. Все какое-то полуразрушенное, гнилое. Жалкие деревянные дома за кривыми деревянными заборами под голыми весенними деревьями. Ощущение стыда, тоски и злости на то, что родился в России, а не в Италии.

Проезжая по улицам хорошо знакомого ему Лопатина, Павел увидел трехэтажное здание школы с группой ларьков неподалеку, и попросил Игоря остановиться. Все равно машина сопровождения отстала, и надо было ее подождать.

– Я сейчас. Пойду до ларька сигарет куплю, – выходя из машины, сказал он некурящему Самохину. Тот неопределенно пожал плечами, и Сазонов двинулся к группе ларьков.

Тот, кто придет за тобой

Подняться наверх