Читать книгу Братство теней. Проклятие короля - Алекс Бэлл - Страница 2

Тысяча лет — срок, за который даже страхи учатся притворяться легендами. Империя Ингорд выросла на костях старых войн и привыкла жить так, словно небо больше никогда не треснет.

Эйденбург дышал морской солью. Волны били о скалы, и этот рокот докатывался до дальних кварталов — напоминая, что стихия здесь сильнее любого закона.

Ночь давно вступила в права. Полная луна заливала мокрую мостовую серебром, и в этом свете лучше всего видно тех, кто старается не быть замеченным.

Я ждал, прислонившись к шершавому стволу старого дерева. Дерево было старше моих клятв и, кажется, умнее: молчало и не лезло в чужие дела.

— К чему столько секретов? — пробормотал я скорее себе.

Задание казалось неправильным — не опасным даже, а именно неправильным. В нашем ремесле опасное обычно пахнет прямо: кровью, сталью, чужим страхом. А это пахло пустотой, которую потом заполняют неприятные последствия.

Заказчик, скрывавший лицо, платил щедро, но о цели почти ничего не сказал. Наставник всегда повторял: чем больше тайн — тем больше проблем. И тем больше денег, добавлял он с кривой усмешкой. Я предпочитал ясность, хотя она была роскошью даже для тех, кто живёт под крышей, а не под мостом.

Ветер усилился, принёс резкий запах моря и предвестие шторма. Я плотнее запахнул плащ. Эйденбург умел быть суровым — особенно к тем, кто держится на его задворках.

Из темноты переулка наконец вышла знакомая фигура. Она двигалась бесшумно, сливаясь с тенями, и только лёгкий шорох гравия под ногами выдавал её. Лицо скрывал капюшон, но я и так знал: взгляд уже прочёсывает окрестности. Кай всегда сначала искал угрозу — и только потом улыбался.

— Опаздываешь, — сказал я, когда он подошёл.

— Лучше опоздать, чем попасться, — с улыбкой ответил Кай, выходя на свет и скидывая капюшон.

Как всегда навеселе, он ухмыльнулся — зубы сверкнули в лунном серебре. Голос у него был мягкий, чуть игривый, словно каминный огонь. Иногда мне казалось, что этой мягкостью он отгораживается от всего, что не хочет помнить.

Я помолчал, давая ему шанс заговорить первым. Из нас двоих только Кай знал, что именно мы должны сделать этой ночью, — и почему заказ взял он, а не я. И это само по себе было плохим знаком: Кай обычно не тащит меня в дело, если может справиться один.

— Ну? — спросил я наконец. — Расскажешь, во что ты нас втянул?

Кай ухмыльнулся и, блеснув глазами, вытащил из-за пазухи тонкий свёрток пергамента. Развернул.

Я наклонился и разглядел схематичный план здания. План был хороший — аккуратный, с чужой рукой, которая знает, что чертит. Такие планы не рисуют из слухов.

— Наша цель — особняк лорда Вальдора, — произнёс он, указывая на отметку. — Говорят, он недавно приобрёл артефакт. Заказчик очень хочет заполучить его.

Лорд Вальдор — имя на слуху у любого в Эйденбурге. Один из самых богатых и влиятельных людей города, известный коллекцией редкостей. Забраться в его дом будет непросто.

И не потому, что замки сложные. Богатые редко верят в железо. Они верят в людей, которых можно купить — или напугать.

— Что за артефакт? — спросил я, вглядываясь в план.

Кай пожал плечами.

— Не сказал. Только: «Достаньте, не поднимайте шума и не смотрите лишнего». — Он хмыкнул. — Всегда хороший знак, да?

Я скривился. «Не смотрите лишнего» звучит так, будто “лишнее” смотрит в ответ.

— И охрана?

— Будет, — коротко ответил он. — Дом на холме, два входа: парадный и чёрный. Слуги спят внизу, караул — на галерее и у кабинета. Вальдор боится не воров — он боится гостей.

Ветер снова ударил в лицо, и где-то вдали бухта отозвалась глухим рокотом. Кай свернул план, спрятал его под плащ и посмотрел на меня смеющимися глазами.

— Впрочем, вряд ли нас это остановит. Войдём и выйдем — лёгкие деньги, — хмыкнул он.

— О да, конечно, — бросил я. Лёгкие деньги всегда тяжелее всего пахнут.

Кай тихо рассмеялся, будто мы говорили не о доме лорда, а о ночной прогулке.

— Не начинай, Зак. Я же тебя знаю. Сейчас скажешь, что это пахнет бедой.

— Это пахнет Вальдором, — ответил я. — А Вальдор пахнет псами, сталью и людьми, которые исчезают.

Кай только пожал плечами и кивнул в сторону улицы, уходящей вверх, к тёмному силуэту холма.

— Тогда не стой. Чем дольше мы на ветру, тем больше шансов, что нас заметят.

Мы двинулись вдоль домов, держась теней. Камень под ногами был мокрым и скользким; где-то на крышах звенели капли, и этот звон казался слишком громким. На углах переговаривались стражники — тихо, вполголоса, — а в редких окнах ещё теплился свет: за шторами люди делили хлеб, ругались, целовались. Жили так, будто ночь не принадлежит тем, кто ходит без имени.

Я всегда завидовал этому “будто”. Оно крепче любой брони.

Кай шёл чуть впереди — легко и уверенно, как человек, которому всегда везло. Я же считал шаги и углы: привычка не спотыкаться о то, чего не видно. Если ты считаешь, ты контролируешь. Если контролируешь — не паникуешь. По крайней мере, так я себе говорил.

— Зачем мы вообще в это ввязались? — шепнул я, когда мы миновали перекрёсток.

— Это я ввязался. Ты мог отказаться, — не оборачиваясь, бросил Кай.

— Ты же знаешь, я тебя одного не брошу.

— Мог бы и кого другого взять, — буркнул он.

— Ага. И через минуту он бы сбежал, — протянул я.

Кай промолчал, но плечи у него едва заметно напряглись. Я знал этот жест. Так он держался, когда думал не о деле — о прошлом.

Я остановился.

— Эй, ты чего? — через пару шагов обернулся Кай: моих шагов он не услышал.

— У него что-то есть на тебя? — твёрдо спросил я, глядя ему в глаза.

— Что? О чём ты? — он слабо улыбнулся, но взгляда не выдержал, отвёл глаза и, хмыкнув, добавил: — От тебя ничего не скроешь.

— И во что ты вляпался на этот раз? — продолжил я.

Он сжал губы.

— Всё дело в заказчике. Он... он знает моё имя. Настоящее.

У меня внутри что-то неприятно дёрнулось. Настоящие имена — это не слова. Это цепи. Мы оба слишком рано поняли, как легко их используют.

— Его никто не знает.

— Похоже, кто-то всё-таки знает, — ровно сказал Кай и тут же надел привычную лёгкость: — Ну не смотри так. Я ещё жив.

Я хотел спросить, откуда заказчик мог выкопать то, что было похоронено вместе с нашим детством, но Кай дёрнулся и обернулся к переулку. Там, на углу, лениво покачивался фонарь, и под ним стояли двое городских стражников. Они разговаривали, прижимая плащи к горлу, и изредка поглядывали на улицу.

Кай потянул меня в узкий проход между складами. Мы вжались в стену, пропуская мимо шум шагов и голоса. Мокрый кирпич холодил спину. Я поймал себя на мысли, что кирпичи здесь честнее людей: если холодные — то холодные.

— В обход, — прошептал он.

— Угу, — ответил я и первым скользнул в соседний переулок. Кай — следом. Мы миновали ещё несколько кварталов, пока не вошли в восточный район.

Здесь город менялся: меньше криков, меньше вони, больше камня и кованого железа. Богатые кварталы были не теплее нищих — только смерть здесь стоила дороже. И тишина тоже.

На вершине холма, за оградой, темнел особняк. Высокие окна, башенка, галерея, крыша — как спина зверя. Света почти не было: лишь одинокое пятно на верхнем этаже, будто глаз, который не закрывается.

Я не любил дома, у которых есть “глаз”. Такие дома запоминают.

Кай достал план ещё раз, прижал к стене, защищая от ветра.

— Чёрный вход здесь, — ткнул пальцем. — Двор для прислуги. Там замок простой, но есть собака.

— Какая?

— Большая, — сказал Кай и ухмыльнулся. — Не люблю больших.

— Тогда почему мы туда?

— Потому что в парадном — люди. И они точно не лают: они сразу режут.

Мы перебежками пересекли улицу и нырнули к ограде. Кованые прутья были мокрыми и холодными; на наконечниках поблёскивала вода. Я нашёл место, где металл чуть отошёл от камня: не пролезть взрослому человеку, но если подтянуться и повернуться боком...

Я проверил ещё раз: не задену ли край плащом. Плащ — вещь полезная, пока не выдаёт тебя шорохом.

Кай, не дожидаясь, ловко взобрался и спрыгнул по ту сторону почти без звука. Я последовал за ним, осторожно опускаясь на влажную землю.

Двор встретил нас тишиной и запахом мокрой соломы. Где-то рядом скрипнула ставня — или мне показалось. Я застыл, слушая. Ветер гонял по двору мелкий мусор, и каждый шорох делал его подозрительным.

В такие моменты я всегда слушал сначала не дом, а себя: если сердце стучит слишком громко — значит, я уже ошибся.

— Собака? — спросил я одними губами.

Кай кивнул в сторону тёмного угла, где у будки белело что-то вроде цепи.

— Там.

Мы двинулись к чёрному входу. Дверь была низкая, служебная, с железной накладкой. Замок и правда выглядел простым — для бедных районов. Для Вальдора — словно насмешка.

Или приманка. Богатые любят, когда к ним приходят не через парадные двери — так проще отделить смелость от глупости.

Я вынул отмычки.

Секунда-другая. Щелчок. Ещё один.

— Тихо, — прошептал Кай.

Будто в ответ из темноты донёсся низкий, глухой рык.

Я замер, не дыша. Рык повторился — ближе. Цепь звякнула.

Цепь — это хорошо. Цепь означает предел. А вот что стоит на другом конце — это уже всегда вопрос удачи.

— Не нравится мне это, — прошептал я.

— Мне тоже, — ответил Кай и осторожно потянулся к карману. — Но у меня есть...

Он не договорил.

В доме, прямо над нами, хлопнула дверь. Послышались шаги — тяжёлые, уверенные. И чей-то голос, приглушённый стенами:

— ...проверить двор. Сейчас.

Кай медленно поднял на меня глаза. В них уже не было прежней лёгкости.

— Зак, — шепнул он, — быстро. Либо внутрь, либо обратно через ограду.

Замок поддался. Дверь едва заметно приоткрылась, выпуская тонкую полоску тепла и запах воска.

Шаги сверху стали ближе.

Собака снова рыкнула — уже со злостью.

Я стиснул зубы и толкнул дверь.

— Внутрь, — сказал я.

Мы скользнули в тёмный коридор, и дверь за нами почти бесшумно закрылась. Но в тот же миг снаружи цепь натянулась до звона — и по дереву ударили когти.

Я отметил это автоматически: когти по дереву — собака у двери, а значит, чужие шаги будут слышать её, а не нас. Иногда шум — лучший союзник, если он не твой.

Кай выругался шёпотом.

— Кажется, нас уже ждут.

— Тогда без шума, — ответил я. И тут же подумал: без шума — значит без права на ошибку.

Коридор пах воском, пылью и чем-то сладковато-старым, как в комнате, где давно никто не смеялся. Мы замерли, прислушиваясь. За стеной — приглушённые шаги, сверху — тихий скрип, будто кто-то сдвинул стул. Где-то глубже в доме тикали часы — ровно и нагло, словно время здесь чувствовало себя хозяином.

Часы я не любил. Они напоминают, что ты всегда опаздываешь — даже когда приходишь вовремя.

Кай кивнул на лестницу.

— К кабинету. Артефакт там.

Я не спорил. Чем быстрее возьмём — тем меньше шанс, что нас запрут в этом доме, как в коробке. Коробки я тоже не любил: из них обычно достают то, что уже не сопротивляется.

Мы двинулись вверх. Ступени были деревянные, но обиты тонкими железными полосами; каждая нога отдавалась в них холодным звоном. Я ставил стопу на край — туда, где меньше всего скрипит, — и всё равно казалось, что звук летит по дому, как птица.

Я считал ступени. Всегда считал. Если придётся бежать — я должен знать, на какой оступлюсь.

На втором пролёте Кай остановился и поднял ладонь. Я замер следом.

Из-за двери справа донёсся кашель. Тихий, сонный, но живой. Потом — шорох, будто человек перевернулся на постели.

Кай на мгновение прикрыл глаза, словно ругался про себя, и показал пальцем вперёд: дальше. Я кивнул.

Живые люди в доме — это плохо. Спящие живые люди — ещё хуже. Потому что просыпаются они всегда не вовремя.

Мы прошли мимо, как тени. Я чувствовал спиной чужое тепло за досками, и от этого хотелось идти ещё тише, хотя тише уже было некуда.

Коридор наверху был шире. Здесь пахло дорогим деревом и полировкой, а стены были увешаны картинами. В полумраке лица на портретах казались живыми: глаза следили, губы держали чужие тайны.

— Ненавижу такие дома, — прошептал я.

— Потому что тут всё стоит больше, чем ты, — так же тихо ответил Кай.

— Потому что тут всё смотрит, — поправил я.

Он усмехнулся, но без радости.

Мы дошли до двери в конце коридора. На ней не было ни таблички, ни украшений — только тяжёлый замок и металлическая накладка. От неё веяло холодом, как от оружия.

Холод — честная вещь. Если металл холодный, значит, им недавно не пользовались. Или пользовались, но иначе — так, что он успел остыть.

Кай достал из кармана ключ.

Я замер. Внутри всё сразу стало тише, будто кто-то прикрыл крышку шкатулки.

— У тебя ключ?

— Заказчик дал, — одними губами ответил он. — Сказал: только не теряй.

Он вставил ключ. Замок щёлкнул слишком громко.

Мы оба замерли.

Снизу, с лестницы, донёсся короткий звук — не шаг и не скрип. Просто пауза в тишине, которая вдруг стала чужой.

В такие паузы обычно и умирают.

Кай медленно повернул ключ до конца. Дверь поддалась. Мы проскользнули внутрь.

Кабинет встретил нас тёплым полумраком. На столе горела одна свеча, и её свет дрожал, будто воздух был неспокоен. На полках стояли книги в дорогих переплётах, стеклянные колбы, чёрные шкатулки. В углу — витрина с редкостями: монеты, кинжалы, костяные фигурки, какие-то высушенные листья.

Слишком аккуратно. Слишком выставочно. Как будто комнату готовили не для хозяина, а для зрителя.

И среди этого всего — на отдельной подставке — лежал он.

Небольшой, тёмный, гладкий камень, похожий на кусок ночи, вырезанный из неба. На его поверхности едва заметно светились тонкие линии — будто трещины, но правильные, как рисунок.

— Кай…

Он уже смотрел на камень. Лицо у него стало серьёзным, почти чужим.

Мне это не понравилось сильнее, чем собака и шаги. Потому что собаку можно обмануть. А чужое лицо у друга — нет.

— Это он, — прошептал Кай. — Берём и уходим.

Я шагнул ближе, не отрывая взгляда от артефакта. Линии на камне словно двигались, если смотреть краем глаза. От него тянуло холодом, как от открытой могилы.

Я сказал себе: не трогай голыми руками. И всё равно протянул. Иногда тело быстрее головы.

Я протянул руку.

И в этот момент свеча на столе дрогнула и почти погасла — а потом вспыхнула снова, уже синим огнём.

В кабинете стало холоднее.

Синий огонь не давал света — он съедал его. Тени в кабинете стали гуще, будто кто-то разлил по углам чернила.

Я замер с вытянутой рукой, не касаясь подставки. Кожей почувствовал: воздух изменился. Он стал плотнее и суше, с металлическим привкусом, как после удара молнии рядом, даже если молнии не было.

Кай тоже застыл.

— Зак… — выдохнул он так, будто имя стало предупреждением.

Свеча качнулась, фитиль затрещал, и пламя поднялось выше — синим языком, ровным и уверенным. От него потянуло холодом, и по спине пробежали мурашки: не от страха — от узнавания. Тело первым понимает, когда рядом случается то, с чем не договориться.

Я медленно убрал руку.

— Не трогай, — сказал я одними губами.

Кай уже тянулся к подставке.

— Нам за это платят, — прошептал он. И добавил тише, почти виновато: — И мне есть за что.

Я хотел схватить его за запястье — не успел.

Пальцы Кая сомкнулись на медальоне.

Ничего не взорвалось. Никакой вспышки, никакого грома. Просто в кабинете на мгновение стало так тихо, что я услышал собственную кровь — глухой стук в висках.

Символы на медальоне дрогнули и зажглись. Не ярко — как раскалённые трещины в угле. Только цвет был неправильный: сине-белый, слишком чистый, будто не отсюда.

Кай вздрогнул, будто его ударили током.

— Отпусти! — прошептал я.

Он попытался — и не смог. Медальон держал его крепче, чем он держал медальон. Кожа на костяшках натянулась; ногти побелели.

Свеча на столе вытянулась в тонкий столб синего пламени — и этот столб наклонился к Каю, как будто принюхивался.

— Зак… — голос у него стал чужим. — Я… не могу…

Я шагнул к нему. Внутри всё орало: не лезь. Но это был Кай, и я всегда лез — даже когда было поздно.

Я схватил его за предплечье.

Холод прошёл через ладонь, как ледяная вода. Не просто холод — пустота, в которой нет места ни боли, ни теплу. Я отдёрнул руку инстинктивно, но поздно: по коже уже побежала тонкая дрожь, как после сильного удара.

Кай согнулся, будто его тянут вниз. Не руками — чем-то другим, невидимым. Его плащ натянулся, ткань треснула по шву.

— Держись! — прохрипел я.

Синий свет внутри символов вспыхнул — и тут же стал белым. Не лампа, не факел: чистое белое сияние, которое выжигало тени. Воздух вокруг звенел, как натянутая струна. На месте Кая на мгновение остался только его силуэт — и сразу провалился в пустоту вместе со светом.

Не ушёл. Не убежал. Не умер. Просто перестал быть здесь.

Медальон исчез вместе с ним.

Я сделал шаг вперёд, не веря. Глупо, автоматически — как человек, который ищет упавший нож в темноте, хотя ножа уже нет.

И тогда я услышал щелчок — сухой, короткий, будто сработал механизм. Словно этот кабинет изначально был не комнатой, а ловушкой.

Из-за стены донёсся тяжёлый топот. Быстрый, собранный. Снизу кто-то крикнул — один приказ, обрубленный, командный.

— Чёрт… — прошептал я.

Я метнулся к двери.

Ручка не поддалась. Я дёрнул сильнее — бесполезно. Металл был ледяным, будто его недавно окунули в зимнее море.

Замок щёлкнул изнутри. Не “закрыли”. Запечатали.

В дверь ударили. Раз. Второй.

— Открывай! — донеслось снаружи.

Я оглянулся на окна. Высоко. Решётка. Но створка — близко. И выбора — тоже.

Третий удар был сильнее. Доски застонали.

Я схватился за раму, надавил. Створка поддалась с неожиданной лёгкостью, как будто ждала.

В лицо ударил ветер, мокрый, солёный.

Дверь треснула.

Я прыгнул.

Земля ударила в ноги, выбила воздух. Я перекатился по мокрой траве, ударился плечом о камень и замер, прижимаясь к стене. В глазах поплыли белые круги.

Лай рванулся из дома, как выстрел.

Я поднялся и побежал — не красиво и не быстро, как бегут, когда внутри пусто и всё держится на упрямстве.

«Кай».

Имя било в голове глухо и тупо, как молот. Я хотел остановиться, развернуться, вернуться — но возвращаться было не к чему.

Я пролез под оградой там же, где пролезли мы, сорвав плащ о мокрый металл, и выскочил на улицу. Город принял меня равнодушно: камни, тени, ветер. Люди — далеко, внизу, где им плевать на чужую беду.

Я бежал, пока улицы не смешались. Пока луна не превратилась в белое пятно без смысла. Пока дыхание не стало рваться из горла, как чужое.

Наконец я свернул в узкий переулок и прижался к стене, пытаясь отдышаться.

И только тогда заметил: ладонь горит.

Сначала я подумал, что просто содрал кожу — об металл, о камень, о чёртову решётку. Но боль была другой: глубже, настойчивее, будто под кожей тлело что-то чужое.

Я сжал пальцы в кулак, стараясь не смотреть, не думать. Глупая привычка — будто если не видишь, то и нет.

Сзади раздался шаг — уверенный, без спешки. Шаг человека, который не боится шума, потому что шум уже ничего не меняет.

Я попытался развернуться.

Глухой удар пришёлся по голове, и всё — свет, море, улицы — схлопнулось в одну чёрную точку.

Последнее, что я успел подумать: не дай им связать меня с этим домом. Потому что тогда Кая никто не станет искать.

Тьма сомкнулась, как вода.