Читать книгу Обратная случайность. Хроники обывателя с примесью чертовщины. Книга третья. Повелитель собак - Александр Бедрянец - Страница 4

Книга третья. Повелитель собак.
3.

Оглавление

Родион приехал через две недели, но Павел Третьяков перехватил его прямо на улице. У них были какие-то дела, и они обсуждали их минут пятнадцать, а затем прошли в квартиру. В скором времени к нам присоединилась Татьяна. С её появлением разговор свернул на педагогическую колею. Татьяна тяжело воспринимала нововведения. Ей не нравились новые программы, учебники, и реформа образования вообще. А когда зашла речь о советской системе образования, Коновалов оживился, и произнёс монолог:

– Насколько я могу теперь судить, воспитывались мы проверенным тысячелетиями методом авторитарного внушения. Но этот метод эффективен только при авторитетных наставниках. Это родители, учителя и вообще любые авторитетные взрослые люди из окружения. Природа человеческого восприятия такова, что даже таблица умножения вызовет сомнения, если её будет излагать никчемный человек. Дети внимательны, и очень быстро начинают разбираться во взрослой иерархии. Порою раньше, чем начинают разговаривать. Я не специалист, но считаю, что до определённого возраста многие понятия нужно не растолковывать детям, а просто внушать. К тому же далеко не каждый взрослый человек способен внятно и коротко объяснить сущность нравственных принципов, так как они по своей природе иррациональны. Верующим легче – бог велел, и всё. Кстати, известное детское стихотворение Маяковского «Что такое хорошо» являет собой пример классического отцовского внушения. Только авторитет позволяет командовать и навязывать свою волю, но не у всех он имеется. Авторитетный человек не может быть хвастуном, робким соглашателем, шутом гороховым и пустомелей. Это серьёзный, знающий себе цену командир. Таких ребята вычисляют с первого взгляда. Иногда кто-то начинает сюсюкать и пытается стать своим среди подростков. Его и воспринимают как недоделанного взрослого. Пьяные тоже лишаются авторитета, но чаще всего временно. К трезвому человеку он возвращается. Должно быть, из-за этого явления пьяницы никогда не бывают примером для ребят. Если потом кто-то из них и сопьётся, то по каким-то своим причинам, а не из-за того, что в детстве видел какого-нибудь пьяного дядю Васю, и решил ему подражать.

О роли взрослого авторитета здорово написал знаменитый Сирил Паркинсон, автор известного Закона Паркинсона. Этот умный англичанин заострил внимание на отцовском авторитете, без которого нормальное воспитание детей просто невозможно. Отец – домашний бог. Его боятся, потому что он сильный, и может любого наказать. В то же время его любят, потому что он сильный, и может всех защитить. Под его властью надёжно и спокойно. Его уважают, потому что он мудрый, и знает как жить. Идея небесного Бога-отца несомненно имеет семейные корни. Авторитетный отец воспитывает детей не нотациями и розгами, а своими делами и образом жизни. В иных случаях самим фактом своего существования в роли успешного человека. Есть много примеров, когда авторитет действует без своего живого носителя. У миллионов вдов дети воспитывались авторитетом своих погибших на войне героических отцов.

Паркинсон совершенно правильно говорит, что жена, подрывающая авторитет мужа, тем самым уничтожает главные рычаги воспитания собственных детей. Наши предки издавна знали, что в одиночку женщина не может воспитать социально зрелую личность, и это было одной из причин женского неравноправия. Женщинам законодательно в той или иной форме, запрещалось подрывать мужской авторитет. Вроде бы помогало.

К сожалению, из советского прошлого утрачено много хорошего. Авторитет учителя, например. В те времена статус школьного учителя был очень высок, не ниже статуса любого районного начальника. Он поддерживался народным уважением, существующим с царских времён. В сущности, педагоги были сословием, которое заботилось о своей репутации, и высоко держало нравственную планку. Во всяком случае, я не могу припомнить среди них ни одного бракоразводного процесса, не говоря о прочем. К тому же все они в том или ином качестве прошли войну, и не очень боялись чиновников из районо.

Студенты используют словечко «препод», то есть преподаватель. Преподаватель не учитель. Он просто ходячий источник научной информации, и не более того. В институте он на своём месте. Его авторитет иного происхождения. Студенты люди взрослые, сформировавшиеся, и нуждаются не в учении, а в образовании. Это немного разные вещи, и для всего есть свой возраст. А вот препод в школе, это беда. Их несколько разновидностей, но объединяет отсутствие авторитета учителя. Из-за этого преподаваемый материал становится сухим и плохо усвояемым. Профессия учителя изначально мужская, и хорошие учительницы всегда подражают мужскому стилю. У нас был всего один препод среди мужчин педагогов. Прекрасный математик, он совершенно не умел командовать детьми, и на уроках у него творился бедлам. Учительниц преподов было гораздо больше. Преподавательницу ботаники ученики любили, но как хорошую женщину, а не как учителя. Большинство учительниц были «железными леди», но время от времени их подводила излишняя чувствительность… Стать преподом легко. Ученики очень наблюдательны, и если заметили, что учительница поставила незаслуженную оценку, завела любимчика, или купилась на взятку, то всё, авторитет испарился. Даже хорошая учительница может невзначай дать слабину. Была у нас в школе такая учительница географии. Молодая, а толковая. Всё у неё шло прекрасно, и учёба, и дисциплина, но один мальчик случайно застукал её в укромном месте во время любовного свидания с местным парнем. В самом факте свидания ничего диковинного не было, мальчика поразило то, что любовник был совершенно ей не пара. На свидание приехал на пароконном фургоне. Разодет по колхозному, на голове кепка восьмиклинка с картонным вкладышем, а шаровары на щиколотках перетянуты белыми резиночками. Парень был настолько ей не по чину, что мальчика это потрясло. Он рассказал об этом двум приятелям, те не поверили, и он повёл их на место. Увиденное свидание их тоже поразило, а белые резинки просто добили. Авторитет учителя лопнул воздушным шариком, и всё изменилось разом. Упала дисциплина на уроках, никто не подносил ей карты из учительской. Её нагло игнорировали и держали за пустое место. Перемена была столь разительной, что поплакав, она пожаловалась опытной Адели Михайловне. К тому времени Адель Михайловна уже знала причину падения географички, и всё ей рассказала. Географичка вскинулась:

– Подглядывать мерзко! И какое им дело до того с кем я, и почему?

– Представьте себе, милочка, что в данном случае ребята правы. Хоть и говорят, что у нас бесклассовое общество, это не так. Мы есть советские аристократы, и должны держать марку на уровне. И ребята это чувствуют. Вот если бы вы были там с каким-нибудь офицером, ваш авторитет поднялся бы до небес, и ребята дыхнуть бы на вас боялись от восхищения.

– И, что мне теперь делать? Офицера заводить?

– В станице уже не поможет. Виду не подадут, но эту историю не забудут, а белые резинки не простят никогда. А педагог вы хороший, и в другом месте добьётесь успеха. Решать вам.

Молодая учительница уехала.

Воспитывали нас не одни учителя и родители. Нас воспитывала сама общественная атмосфера с её традициями, запретами и разрешениями. Часто говорят, что раньше люди жили дружнее. Не буду с этим спорить, так как мне представляется более важным другой момент. Меньше было равнодушия и социальной инертности, и больше социальной ответственности. То есть, каждый подросток знал, что за шалость или хулиганство он может огрести подзатыльник от любого, даже незнакомого взрослого мужчины на улице, и это было в порядке вещей. Однако, несмотря на отсутствие ювенальной юстиции, и прав детей, большинство из нас выросло нормальными и порядочными людьми.

Когда я слышу рассуждения о правах ребёнка, мне хочется себя ущипнуть, ведь речь идёт о том, чего нет в природе. Нет никаких прав у детей просто в силу возраста. У них имеются одни только обязанности – учиться, и слушаться родителей. И с этим обстоятельством ничего нельзя поделать. В истории бывали короли и цари в детском возрасте. Казалось бы, вот уж у кого прав с избытком. Но нет, правили за них опекуны. А английских королевичей могли и выпороть. Правда, для этого были специальные «мальчики для битья», но, говорят, помогало.

Открываем Семейный кодекс Российской Федерации, и видим, что прав у детей нет. Они появляются ближе к совершеннолетию. Заметно, что составляли этот закон псевдогуманисты. Там есть статья, разрешающая забирать детей у бедных родителей. То есть, ни много, ни мало, бедность объявляется преступлением. Откуда весь этот шум насчёт детских прав? Декларация прав ребёнка была принята ООН в 1959 году. Положение детей в СССР соответствовало всем статьям этой декларации. Защита детей обеспечивалась действующим законодательством, и никаких дополнительных законов о детских правах не требовалось. Советскую власть принято охаивать целиком и в частностях, а на самом деле у неё было много достижений. Забота о детях, охрана детского здоровья и система образования были лучшими в мире.

В те годы административная комиссия была, по сути, административным судом. Не знаю как в других местах, а в нашем районе она работала очень хорошо. Заседания не откладывались, а суд был объективным и справедливым. Особенно тщательно разбирались дела связанные с детьми. Нерадивых родителей приводили в чувство, стыдили, штрафовали, а если не помогало, то лишали родительских прав. Бывало и наоборот, когда нужно было призвать к порядку распустившегося подростка, с которым не могли сладить родители. В большинстве случаев хватало проработки на заседании комиссии, но если паренёк не понимал, то его могли отправить на годик в специальный интернат для трудных подростков. Это был своего рода дисбат для неподдающихся. Случалось это очень редко, но оттуда они возвращались как шёлковые.

Право, его формы произошли от права на владение имуществом, и эта связь всегда сохраняется. А в народе она известна с давних пор. Взять курение. Все родители запрещают детям курить. Сейчас это смазано, а раньше было чётко. Право открыто курить молодой человек получал вместе с другими правами только тогда, когда начинал зарабатывать деньги. То есть курить можно только на свои деньги. Не карманные, не случайные и подаренные, а на заработанные регулярным трудом. Вот и получалось, что иной пастух в четырнадцать лет мог курить не таясь, а какой-нибудь студент и в восемнадцать прятался с сигаретой, да ещё и рисковал получить от родителя по шее.

Я уверен, что права детей просто-напросто разрушают семью. В прошлом году ко мне должен был приехать товарищ из соседнего района, но приехать не смог, и рассказал по телефону, почему не смог. Накануне Артём, так его зовут, после обеда прилёг вздремнуть, а его сын третьеклассник вытащил у него ключи, открыл гараж, завёл машину, и, выезжая из гаража, хорошо зацепил соседскую иномарку. За это дело Артём выпорол сорванца офицерским ремнём. Дети умны и наблюдательны, и если подворачивается разрешённая возможность улучшить своё положение в семье, некоторые ею могут воспользоваться. Отпрыск, слышавший на уроках о своих правах, пошёл к директору и показал следы от ремня. И началось. Артёма срочно вызвали в школу, комиссия, и, в конце концов, его хорошо оштрафовали за жестокое обращение с ребёнком. На следующее утро он спрашивает у сына, мол, чего он в школу не идёт, а тот нога за ногу, разлёгся на кровати, и нагло заявляет, что пойдёт в школу только после того как Артём выдаст ему двести рублей. Разъярённый мужик схватил сына за ухо, отволок в школу, и в таком виде затащил его в кабинет директора. Объяснил, что произошло, и сказал:

– Раз вы такие умные, даёте соплякам права, по которым их невозможно воспитывать, то забирайте его, кормите и одевайте.

Директор успокоил его и попросил не таскать больше мальчика за ухо, а беседовать с ним, а то и в самом деле можно будет лишиться родительских прав. Артём был в отчаянии. Идея просилась на язык, и я тут же изложил её Артёму. Он воспрянул духом и удивился, что до такого не додумался сам, а нужные знакомые у него имелись. Артём созвонился со своей бывшей одноклассницей, и обо всём с ней договорился. Она жила в соседнем районе и работала директором детского дома. Через день он посадил сына в машину и повёз его на экскурсию. Зайдя во двор детдома, Артём объяснил сыну, что привёз показать ему место, где он будет жить после того, как опекуны правозащитники заберут его из семьи. Вместе с директрисой они обошли территорию и осмотрели помещения. Одноклассница Артёма смотрела на его сына с нескрываемым отвращением. Артём посадил сына во дворе под грибок, а сам отошёл поговорить с директрисой. Воспитанники окружили грибок и уставились на прибывшего незнакомца. Начала их беседы Артём не слышал. Он попрощался с подругой и пошёл на выход. Подходя к грибку, Артём услышал, как худой высокий мальчик с выбитым зубом говорит его сыну:

– У нас живёт один дебил, который сам отказался от родителей. Сейчас он каждую ночь писается. И ты будешь писаться.

У сына затравленно бегали глаза. А когда Артём подошёл, то мальчик лет восьми сказал ему:

– Дяденька, возьми меня на воспитание. Я не стукач, гадом буду! Только не бей меня железной цепью, а ремень я потерплю.

Артём погладил его по голове и сказал, что подумает. Тут его сына прошибло, и у него случилась истерика. Он обхватил Артёма, и сквозь рыдания без конца повторял: – «Папа, поехали домой». С того дня сына будто подменили и вся правозащитная дурь слетела с него в один момент. До него дошло, что дороже отца, матери и родного дома нет ничего. А того мальчика из детдома Артём вскорости усыновил. Жена вначале возражала, но Артём настоял. А через некоторое время она полюбила хлебнувшего лиха приёмыша.

Выслушав эту историю, Татьяна грустно сказала:

– В моей школе многим ученикам требуется такая экскурсия.

Павел заметил:

– Татьяна не препод. У неё нет любимчиков, она не берёт взяток, и никому не кланяется. Давит авторитетом, но последнее время всё слабее. Новый директор её не жалует за отношение к нововведениям, и как бы ей не пришлось менять работу.

– Реформа образования, это явление природы и митинговать против неё всё равно, что митинговать против зимы. Кричи, не кричи, а морозы грянут. Смена социальной модели требует смены системы образования, и требование оставить советское образование в демократической России похоже на то, как если бы полковник, разжалованный в майоры, стал требовать для себя права носить папаху. Беда в том, что лучшее приходится менять на худшее, и что бы это затушевать, французскую ублюдочную систему образования, которую вводят в России, называют передовой и прогрессивной. Я хочу сказать, что с общей тенденцией бороться не собираюсь, а на частном уровне за место под солнцем для Татьяны Анатольевны можно и повоевать. Приготовьте мне кое-какие данные, а способ прижать вашего директора я найду.

Впоследствии он и в самом деле прижал этого директора, но это другая история.

*****************************************************************


История с Перелазовым? С Лучковым встретилась, а он, значит, так ничего и не рассказал. Вообще-то мужик он хороший, дай ему бог долгих лет. Время от времени я сталкивался с милицией, но мне везло на нормальных сотрудников, которых, надеюсь, как и везде большинство. Конечно, там работают и гады, а где их нет? Даже среди экскаваторщиков попадаются.

Ну, что ж! Перелазова уже нет, поэтому можно и рассказать. Этот вопрос долго мучил завуча Владимира Степановича. Он, слава богу, жив и относительно здоров. Года два назад мы с ним во дворце культуры в шахматы играли, вот тогда он и пристал, чтобы я всё рассказал. Ну, я ему и поведал, в чём там дело было. Поудивлялся он и говорит:

– Что ж ты, паразит, раньше молчал? Мы с учителями чуть не свихнулись от любопытства. Ведь не догадывались, а знали, что ты им какую-то свинью подложил, в этом своём стиле.

– Нельзя было. Слово давал.

– Вот такие нервомотатели и запоминаются. Тысячи учеников в памяти бледными тенями, а тебя помню как вчера. И не я один. Позвоню в Москву Адели Михайловне. Расскажу. Уж она-то тебя не забывает, всегда спрашивает.

История занятная. Мистики в ней не было, просто я тогда Перелазова здорово перепугал. Он потом в отместку ябедничал на меня учителям, и вообще. Заварил эту кашу Лучков, почему и молчит как рыба. Он тогда участковым был, но ещё молодым и рьяным. Я тогда как раз из начальных классов перешёл в пятый класс, и учителя меня ещё не знали. Но это было недолго.

Лучкову поступило заявление по поводу варварски изрезанной волейбольной сетки от гражданки по фамилии Нищеброд. Начав разбирательство, Лучков первым делом спросил у гражданки, кого она сама подозревает в злодеянии, и в ответ получил мою фамилию. Якобы мною сделано это из мести.

Нищеброды жили на нашей улице, и возле их двора была организована волейбольная площадка, где их взрослый сын Лёша с приятелями растягивали настоящую магазинную волейбольную сетку, и стучали по мячу. Нам, пацанам помельче, тоже хотелось настоящего волейбола, но поиграть с сеткой перепадало не часто. В тот день взрослые ребята освободили площадку, и мы решили поиграть. Сетка висела высоко, не по нашему росту, и решено было немного её приспустить. С этой целью я залез на столб, но вышла тётка Тося Нищебродиха и всех прогнала, а меня перетянула хворостиной. Мы ушли, а после сетка оказалась изрезанной, а поскольку мне досталось больше всех, то и подозрение пало на меня. На самом деле я ни сном, ни духом не ведал о происшедшем, и мы с Максимом ещё только строили планы мести дурной бабе, но Лучкову подозрения показались основательными. И на своём казённом мотоцикле он отправился меня искать. Поиск был недолгим, так как он сразу на меня и наткнулся. Я шёл по улице домой, а он, увидев мальчика, остановился, заглушил мотоцикл и окликнул меня. Я подошёл ближе, и он спросил, не знаю ли я Родиона Коновалова. Я сказал, что знаю, так как я он самый и есть. Лучков предложил прокатиться в одно место для беседы. Я не стал возражать, совесть у меня была почти чиста, прокатиться на мотоцикле выпадало не каждый день, и он отвез меня в отделение.

Сейчас такое не может произойти в принципе. А тогда, в начале шестидесятых, порядки были простые, и в чём-то даже патриархальные. И был один нюанс – наследие войн. Оружие и боеприпасы вовсе не были диковинкой, и порой лежали буквально под ногами, только копни. Помню, как-то пошло увлечение оружием, и все ребята принялись выстрагивать деревянные сабли и винтовки. Я тоже этим занялся. Баба Фрося заинтересовалась, чего это я делаю из палки. Я объяснил, что саблю. Она сказала: – «И-и, баловство», и полезла на горище. Покопавшись там, достала откуда-то и вручила мне настоящий кавалерийский клинок, острый как бритва. Он стал предметом зависти не только одногодков, но и взрослых мужиков, которые часто просили обменять его на что-нибудь, но я не поддавался и воевал этим клинком с татарником. Отдав клинок, баба Фрося пообещала, что когда вырасту, она покажет зарытые в огороде пулемёт и три винтовки с патронами. Она не совсем привыкла к тому, что войны закончились, и сказала:

– Когда придут, будет, чем отбиваться, а у тебя Радивон глаз верный.

– Кто придёт?

– Хучь кто. Кадеты, а може красные, або немцы. Все ироды.

Эта атмосфера была для меня нормальной.

В тот день я возвращался от Коли Гарбуза, очень далёкого родственника, парнишки немного старше меня. Он с утра зазвал меня показать пистолет. Это был немецкий «Вальтер» небольшого калибра, вполне годный для стрельбы. Были и патроны. Где он его достал, не знаю, пронырливый был. Мы долго изучали его, любовались, и я предложил пострелять. Но Коля был осторожен:

– Народу вокруг много, да и мать, если услышит, то палки даст и заберёт.

Можно было бы сходить в какое-нибудь безопасное место, но в тот день по какой-то причине Колю со двора не выпускали. У меня дома таких проблем не было, возле речки было пустынно, и я выпросил этот пистолет с четырьмя патронами, чтобы пострелять. Коля дал с условием вернуть на следующий день, и естественно, не болтать.

И вот, в предвкушении испытаний, с Вальтером за пазухой, этим пятнышком на моей совести, иду домой, а тут Лучков. Пазуха, это универсальный карман из рубахи или майки, куда можно уложить неимоверное количество всего, но для её создания необходима хорошая подпояска. Можно было ходить в трусах и босиком, но добрый кожаный ремень был обязательным элементом одежды. Имелся он и у меня, а при моём худощавом сложении засунутый за него пистолет был незаметен. Обыскивать же меня милиционерам не пришло в голову, так как в сатиновой «шведке», полотняных штанах и босиком, я был весь на виду. Да и выражение лица у меня было простецкое, если не сказать туповатое. И начался этот знаменитый допрос.

Самое интересное то, что весь допрос я не имел никакого представления о том, в чём собственно дело, так как ранее ничего не слышал про изрезанную сетку. Лучкову же моё незнание представлялось уловкой. Он не понимал, что попал на педанта, и мои ответы считал проявлением хитрости. Дело происходило в комнате со столом посередине недалеко от поста дежурного, который всё слышал, и по мере возможности помогал Лучкову. Строго глядя на меня через стол, Лучков сказал:

– Я буду задавать вопросы, а ты, Родион должен правдиво и честно отвечать.

– Я брехать не умею, любой скажет.

– Что ты делал вчера?

– Когда именно?

Лучков, привыкший иметь дело с изворотливым элементом, решил начать издалека, в надежде, что я сам проболтаюсь. Точное время преступления не было известно, Лучков задумался, и велел рассказывать про весь день, рассчитывая поймать на нестыковках. Я переспросил:

– С утра, или когда проснулся?

– А ты что, утром не спал?

– Нет, я на рыбалке был. Клёва никакого, я удочки смотал и часов в семь домой приехал. Молока попил, и спать завалился. Приснилось мне…

– Сны не надо. Давай с пробуждения.

– Разбудила меня Верка. Прилетела она часов в десять и постучала в окно. Принесла двадцать копеек, и я дал ей за это кусочек сала.

– На двадцать копеек?

– Да нет, кусочек небольшой, много ли ей надо?

– Не пойму. Прилетела. Сало. Почему?

– Потому что ворона.

– Какая ворона ещё?

– Обычная, которые летают. Я её Веркой зову, она имя своё знает, в ответ каркает. Если где найдёт денежку, то мне несёт.

Дежурный обозвался:

– Ишь ты! Я бы заимел пяток таких ворон.

Летняя жара действовала угнетающе, в том числе и на преступные желания, поэтому в отделении почти никого не было. Время мелких правонарушений наступало ближе к вечеру. Дежурный Кирин не был загружен. Он коротко отвечал на звонки и давал устные справки изредка заходящим сотрудникам. Поначалу к допросу он отнёсся равнодушно, однако по мере развития беседы, стал проявлять к ней живой интерес. Лучков на реплику дежурного поморщился, и стал слушать дальше, а рассказывал я охотно, и строго придерживался хронологии. Первым делом я сообщил, что было на завтрак, и кто его готовил. Затем о том, как пришёл Максим, и мы пошли на речку. Я читал детективы о майоре Пронине и знал, как важны для милиции всякие детали, и старался изложить события подробнее. Поэтому я перечислил не только встреченных нами людей, но и коней, собак, а также все виденные машины.

Лучков не ожидал столь пространного доклада, и несколько раз хотел взбунтоваться, но вспоминал, что сам задал тему, и смирялся, кусая верхнюю губу. Милиционер существо терпеливое, если нужно. Я рассказал, как мы наловили раков, испекли их и съели. Хотели поймать желтобрюха, но он смылся в заросли. Дежурный подал голос:

– Удавчик-то вам зачем? Тоже испечь?

– Да нет, мы ж не китайцы, змей не едим. Просто Максиму интересно, что будет со змеёй, если её завязать узлом. Я думаю, что она развяжется, а он думает, что она так и останется. Закусили мы в саду яблоками, и пошли на речку Лукьяновку. Туда недалеко, всего три километра. В Камче ужак мало, а в Лукьяновке их водится немерено. Но мы не дошли. По дороге попалась степная гадюка, а нам для опыта всё едино, лишь бы змея была. Максим гадов боится, пришлось ловить и завязывать мне. Лучков сузил глаза:

– И не укусила?

– Нет, я же знаю, за что её хватать.

– Ну, ты брат даёшь!

В те годы хоть и редко, но ещё бывало, что эмоциональные выражения я понимал буквально, а потому удивился:

– Ничего себе! Так вы дядя милиционер мой брат? А как это? С виду вы старше моей матери.

– Да не брат я тебе, это присказка такая.

Подобного рода выяснения начинались каждый раз, как только звучало какое-нибудь иносказание. Стоило дежурному сказать Лучкову, что я валяю ваньку, как я тут же начинал доказывать, что никакого Ваньки нет, а потому валять я его не могу, да и незачем. Из-за этих отступлений допрос затянулся едва ли не на час. Я ещё долго рассказывал про охоту на сусликов, а также чем мы занимались у Максима дома, и что у него ели. Взопревший Лучков взмолился:

– Вечер скоро?

Любой неконкретный вопрос я толковал по-своему. Выглянув в окно, я сказал:

– Какой вечер? День-деньской, солнце в дуб. Гляньте сами.

– У тебя в рассказе вечер скоро?

– Нет ещё. Пошли мы в аптеку.

– Господи! В аптеку-то зачем?

– Готовиться к шутке. Шутка – дело серьёзное. К ней и подготовка нужна серьёзная.

– Так вы, значит, любите шутить?

– Не очень. Только когда вынуждают.

Лучкову показалось, что нужная тема близка, и он оживился:

– Так-так, дальше.

– Завернули к заготовителю, сдали шкурки сусличьи, деньги-то нужны. В аптеке купили валерьянки. Нашли подходящие жестянки и всё это припрятали.

Далее я рассказал про несостоявшийся волейбол и удар хворостиной, и о том, как после этих событий мы с ребятами играли в футбол на выгоне, затем продолжил:

– А когда смеркалось, то взяли спрятанное, и пошли к хате бабки Горпины.

– А почему к ней?

– Вреднющая она бабка. У неё кот научился яйца куриные разбивать и вылизывать. Засады на них в курятнике устраивает. Одно слово – лодырь. Яйцо ж не улетит, и в норку не спрячется. А бабка меня обвиняет, и всем рассказывает, что это я его научил. Глупость полная, я ведь и во двор к ней не заходил. Как-то раз шёл мимо, а этот кот на лавочке сидит. Я его только за ушами почесал, и всё, а она это увидела, и придумала небылицу. Теперь мимо двора ходить нельзя, орёт и норовит чем-нибудь стукнуть.

Кирин подал голос:

– Не прибедняйся. Научить кота бить яйца куда легче, чем ворону деньги таскать.

– Может и легче, да мне-то, какая с этого польза? Вот мы с Максимом и подумали, что всё равно она ругается, так пусть хоть не зря. Прокрались к ней в палисадник, разлили несколько пузырьков валерьянки в жестянки и разбрызгали по травке. Спрятались в кустах через дорогу и стали ждать. Через некоторое время на запах собрались в палисаднике коты со всей округи, штук пятьдесят. Нализавшись валерьянки, они устроили жуткий концерт. Бабка вышла и хотела разогнать их палкой, но коты, в своей одурелости, не разбегались. На дикий шум сбежались соседи. Максим захохотал, чем выдал наше место. Бабка Горпина запустила глудкой, и, как всегда, досталось мне. Пришлось смываться.

Лучков подобрался и спросил:

– А скажи-ка Родион, над гражданкой Нищеброд вы тоже подшутили?

Это был сильный ход. С этой гражданкой у нас больше месяца шла война, и недавно мы устроили ей шутку, в чём я и признался:

– Что, нажаловалась? И как только догадалась, что это мы?

Дежурный снова отозвался:

– Таких как вы в природе мало, вычислить легко.

Лучков решил, что допрос подошёл к концу, облегчённо вздохнул, и устало сказал:

– Давай, рассказывай.

– Неделю назад мы ей в сортир дрожжей ухнули и размешали.

– И что?

– Ясно что. Сейчас жара, дрожжи заиграли будь здоров! Попёрло так, что деревянная будка перекосилась, а уж вонищи!


Конец ознакомительного фрагмента. Купить книгу
Обратная случайность. Хроники обывателя с примесью чертовщины. Книга третья. Повелитель собак

Подняться наверх