Читать книгу Другая улица - Александр Бушков - Страница 4

Майская рыбалка

Оглавление

Сам я – волжанин, потомственный волгарь. Всю жизнь, с перерывами на учебу и войну, провел на Волге-матушке. Люблю я ее, хоть сейчас она уже и не прежняя, изуродованная великими стройками…

Кстати, меня в свое время склоняли идти в военно-морское училище именно потому, что я волгарь. Военком рассуждал незатейливо: мол, тебе не привыкать, и там, и там воды много, и ты на большой воде вырос, плаваешь как рыба…

Только мне удалось отболтаться. Не думаю, что удалось бы мне тогда растолковать мои мысли, разницу меж Волгой и морем. Да я и сейчас не смог бы сформулировать точно. Как бы проще…

Оттого, что в Волге много воды и в море много, море мне вовсе не нравилось. Оно другое. Другая вода. То ли дело в том, что у моря, собственно говоря, только один берег, то ли… Не могу объяснить, и все тут. Одним словом, к морю я совершенно равнодушен.

Чтобы не сердить военкома, да и себе не ломать мозги, я в эти косноязычные объяснения пускаться не стал. Придумал более убедительную отговорку: мол, хоть и вырос я на реке, но качки не переношу совершенно, мол, всякий раз, когда попадал на лодке в непогоду – а на Волге она заворачивает будь здоров, – валился пластом и наизнанку выворачивало. Морская болезнь, так, кажется, это называется, товарищ военком. Если со мной так на реке, что же в море-то будет?

Вот это у меня прокатило. Не было при военкоме медкомиссии, способной с ходу определить, есть у человека морская болезнь или ее нет. Это вроде бы и сейчас не установишь. Почесал военком в затылке и вместо военно-морского выписал мне направление в артиллерийское училище. Как имеющему отличные оценки по математике, которая в артиллерийском деле необходима. Тут уж я не отбивался: пушки – вещь интересная. Пушкарем я всю войну и прошел.

Так вот к чему я веду… На войне, помимо страстного желания вернуться живым и неискалеченным, у многих есть еще постоянная тоска по чему-то своему прежнему, мирному, довоенному. Кому-то ночами снится его прежнее ремесло, от учительского дела до столярного, кому-то не дают покоя прежние увлечения… В общем, понятно, да? Был у меня один старшина, сибиряк, тот тосковал по кедровым орешкам. Жора-парикмахер вслух мечтал, как он будет дамочкам новые прически сочинять.

А вот мне частенько грезилась рыбалка. Заядлым я был рыбаком, еще с беспортошного возраста, когда ладили булавку к суровой нитке, насаживали муху и пытались что-то такое изловить. Ну а уж погодя время, когда у нас, пацанов, появились настоящие крючки, а порой и леска не из конского волоса плетенная, а магазинная жилочка… Прикипел душой. Волга…

И так сложилось – ничего в том удивительного, – что за всю войну мне не довелось порыбалить по-настоящему. Пару раз, оказавшись в подходящем месте да с одним сухарем в кармане, решали дело по-солдатски незатейливо: глушили гранатами. Но это назвать рыбалкой и язык не повернется…

И вот, уже после победы, в конце мая, дислоцируется наш артполк в Словакии, в непосредственной близости от реки Моравы – из расположения видно. Реку эту, конечно, с Волгой и сравнивать смешно, но едва мы при рекогносцировке заехали в деревню и увидел я там лодки, сети на просушке, удочки, моментально понял: пусть река по сравнению с Волгой и не вполне казистая, но ведь рыбная! Сразу видно: рыбачат они здесь вовсю.

Сердце у меня так и взыграло. Благо ровным счетом никаких препятствий не имелось, отпроситься у начальства на рыбалку – тут же, рядышком – оказалось проще простого. Мне потом передали, что комполка даже в пример меня поставил: вот видите, оглоеды, сказал, майор к культурным развлечениям тянется, а вы только и знаете, что при любом удобном и неудобном случае водку трескаете да за местными девчатами жеребячьим глазом водите. Хотя сам он, между нами говоря, предпочитал именно те развлечения, которые ему по должности положено было порицать вслух – но меру знал, не то что некоторые, попадавшие в серьезные переплеты из-за спиртного и женского пола.

А в общем обстановка была… умиротворенная. Война кончилась, все живы-здоровы, воинская дисциплина, конечно, оставалась воинской дисциплиной, но иные гаечки сразу ослабли, их уже не затягивали до хруста, так, что из-под них железная стружка вилась. Впрочем, это уже к делу отношения не имеет…

Свел я знакомство с одним словаком – солидный был человек, семейный, держал три лодки, кормился главным образом с реки. Как говорится, и не зря, рыбак рыбака видит издалека… Отношение к нам со стороны местных было превосходное, много чего для тебя сделали бы по искренней дружбе, не говоря уж о таком пустяке, как одолжить лодку с удочками. Вообще, хороший народ – словаки, очень они мне пришлись по душе. Чехи, знаете ли… Ну вот как-то не то. И перед немцами лапки подняли в свое время, и против немцев изволили взвиться не раньше, чем наши Берлин взяли. И партизан у них было – раз, два и обчелся. А вот в Словакии осенью сорок четвертого чуть ли не вся их армия поднялась против немцев, а когда те восстание подавили – наши войска на помощь прорваться не смогли, – то словаки многими тысячами ушли в горы, в леса и всерьез партизанили до Победы. Православные, наконец… Хороший народ, в общем.

И язык такой, что друг друга всегда можно с грехом пополам понять и договориться… вот только оказалось, что рыбаку с рыбаком, вопреки пословице, труднее, чем другим.

Рыба-то у нас и у них называется по-разному… И если нет под рукой свежевыловленной или картинок, то нипочем не понять, о какой именно рыбе он мне рассказывает. Тут уж на пальцах не договоришься. Но это не такое уж и большое препятствие. Пусть я даже и не знаю, какую именно рыбку придется ловить, все равно ловить ее будет в удовольствие. Тем более что насчет других подробностей договориться проще: где рыбные местечки, на что ловить – это понять не в пример проще.

Одним словом, уже через пару дней я и отправился на утреннюю зорьку. Река в тех местах широкая и глубокая, судоходная, течение медленное, по течению я и плыву, почти не работая веслами, рассвет близится – и так у меня душа поет, что словами не описать. И жив я, и руки-ноги целы, и на груди кое-что привинчено и позвякивает, и родители пишут, что живы-здоровы, а одна известная мне девушка так и не замужем, и булькнут у меня сейчас грузила в воду, и ляжет на нее поплавок, и сяду я в азартном предвкушении… Хорошо!

Без труда нашел я то местечко, что описывал пан Ковалик – вот он, обрывчик, вот она, рощица… Тут, под обрывчиком, в донных ямах и устраиваются на ночлег эти самые… так я и не понял кто, но местные их ловят испокон веку и размеры разведенными ладонями показывают знатные. Хотя… Зная нашу рыбацкую привычку, эти размеры, пожалуй что, следует если и не уполовинить, то все же подсократить. И тем не менее, даже с учетом извечных рыбацких преувеличений, получается неплохо. Уж никак не уклейка, солиднее будет… Да впрочем, я бы сейчас и уклейке порадовался, как родной…

Осторожненько, не булькая, опустил я за борт якорь – простую увесистую булыжину в надежном брезентовом мешке. Вытравливал веревку, пока она кольцом не легла на воде – все, встал на якорь. Насторожил я четыре удочки – руки, оказалось, сами помнили, как и что. Легли на медленной воде четыре поплавка. Осталось сидеть и ждать, когда там, внизу, продрыхнутся эти, с непонятными названиями, да захотят позавтракать. Тут и угощение приготовлено…

Закутался я в шинель поплотнее – утром прохладно, а на реке тем более, – сижу себе, бездумно и умиротворенно радуюсь жизни.

Солнышко уже поднялось над горизонтом, туман помаленьку растаял. Тишина, только порой раздаются тихие, невнятные лопотанья-плески-побулькиванье – но это мне знакомо насквозь, река всегда полна таких вот разнообразных звуков, которым сплошь и рядом названия не подберешь, и оттого я себя чувствую вовсе уж дома. С Волгой, конечно, не сравнить, ну да что уж тут привередничать…

Тут они и появились.

Они шли слева направо, метрах в десяти от лодки, идеальной вереницей с постоянными интервалами. Выглядело это словно омуток-воронка, диаметром с блюдце и глубиной в ладонь: геометрически правильные конусы, опрокинутые верхушками вниз. Скорость вращения воды в воронках была, судя по прикидкам, довольно большой: внутренность опрокинутых конусов казалась скорее не водой, а твердой поверхностью. Двигалась эта странная вереница не так уж и быстро, примерно как человек, идущий скорым шагом, но не бегущий. Сосчитал я их тут же – одиннадцать. У артиллериста хороший глазомер, сплошь и рядом приходится держать в поле зрения несколько движущихся объектов, в темпе оценивать скорость, расстояния и многое другое. Особенно у нас, дивизионных, не со стационарных закрытых позиций ведущих огонь, а действующих непосредственно на поле боя…

Засмотрелся я на них на какое-то время – красиво так шли, – а потом будто стукнуло: такого не бывает! Не бывает таких омутков – странно устойчивых, если можно так выразиться, да еще плывущих против течения, будто стайка уток. Водовороты на реке – дело привычное, только они всегда на одном и том же месте. А вот ни о чем подобном я за всю жизнь не слышал…

И тут они повернули ко мне, стройная вереница рассыпалась, пошли словно бы кучкой, потом, совсем недалеко от лодки, опять растянулись шеренгой, встали на месте, как будто течения и нет вовсе. Дурацкая мысль, но выглядело это так, словно меня разглядывали.

Вот только кто? Вода не особенно прозрачная, но не заметил я, чтобы в воде, под ними, хоть что-то просматривалось. Словно они сами по себе, такие и есть, непонятно что…

Принялись кружить вокруг лодки – неспешно так, будто лениво, уже не держа дистанции, один быстрее, другой помедленнее, иные то и дело подплывают поближе, но не вплотную, постоят-постоят – и отплывают, и продолжается вокруг меня это коловращение непонятно чего…

Вот тут мне, боевому офицеру и урожденному волгарю, стало как-то не по себе. Как раз оттого, что я твердо знал: на реке такого быть не должно, что на Волге, что на здешней Мораве, что на каком-нибудь Ганге. Всякое знал, видел и слышал, но такого…

Я сижу, а они кружат и кружат, и на душе у меня все неспокойнее. Про удочки, ясное дело, и думать забыл. Накатила на меня вдруг злость от совершеннейшего непонимания зрелища, и я уж было взялся за весло, чтобы двинуть по одному, крутившемуся совсем уж близко. Но остановило что-то. Ведь совершенно неизвестно, что оно такое. Ты его веслом, а оно в ответ тоже что-нибудь этакое отчебучит, да почище твоего… Все равно что кидаться в бой наобум, не зная, что за противник перед тобой, какие у него силы… Интересно, что я как-то сразу начал их мысленно называть «оно»: ну не может это оказаться простая вода, тут должно быть что-то другое, за всем этим…

Прикидываю, не паникуя. А вдруг оно мне лодку перевернет? Вдруг оно такое, что у него это получится? Даст в борт – и кувырк… До берега – метров сто, вода спокойная. В принципе, ничего страшного, я ж волгарь, сапоги скину быстро, в одежде доплыву, как нечего делать… если оно мне по дороге чего-нибудь такого не устроит, а что оно может и на что способно, поди угадай.

Одно время даже выстрелить потянуло по ближайшему: кобура при мне, запасная обойма в кармашке, расстояние плевое. Но опять-таки прикидываю я: а что в ответ получишь?

Не помню точно, сколько это продолжалось. Так прикидываю, не так уж и долго, несколько минут, я ж не засекал время, когда они появились…

В конце концов отплыли они от меня, снова выстроились в аккуратную вереницу. Нелепая мысль, но такое впечатление, что им надоело. И пошли против течения в том же направлении с той же примерно скоростью. А меня что-то холодок пробирает, хотя солнце уже высоко и шинель на мне.

Одним словом, взялся я за весла и стал, не раздумывая, выгребать к берегу. Что-то не хотелось мне тут больше оставаться, хоть убей – на реке, где шляются такие вот непонятные диковины. Непонятность эта больше всего и удивляла, да что уж там – пугала. Конечно, на реке бывает… что-то такое, что не вписывается в исторический материализм, понимаете? Сам я ни до войны, ни после на Волге ни с чем этаким не сталкивался, но старики, да и народ помоложе, рассказывали всякое, и загвоздка в том, что частенько рассказывали люди, вовсе не склонные сочинять сказки и разыгрывать своих. Я не хочу сказать, что верил им стопроцентно, но в жизни всякое бывает…

Пан Ковалик, понятное дело, удивился страшно, увидев, как я причаливаю без единой рыбешки. Я ему описал, что и как. И знаете, полное впечатление, что он сам удивился не на шутку, чешет в затылке, клянется и божится, что первый раз о такой диковине слышит.

Пошли мы с ним в корчму, к пану Гарраху. Тот по-русски говорил очень даже прилично: в плен сдался еще в четырнадцатом году, восемь лет у нас прожил, так что выучился на совесть. Говорил, что в Красной Армии воевал. Может, и не врал, были такие, точно известно.

Там еще несколько человек сидело. Взялись они толковать все вместе – плечами пожимают, руками разводят. Ну не бывало такого, дружно уперлись, в наших местах, да и в других про такое не слышали. Я уж рассказал так подробно, как только мог, словно докладывал в штабе дивизии. Качают головами: не бывало… Только один дед – он-то в основном слушал, в болтовню не лез – трубкой попыхтел и говорит что-то вроде: хоть сто лет на реке проживи, а до конца ее не узнаешь. Очень верно, по-моему, сказал.

Ну что? Рыбку-то я там половил от души – но исключительно с берега. Как-то мне решительно не хотелось выплывать на быстрины после этакой встречи. Терпеть не могу непонятного. И ни разу больше не видел этих странных омутков. А если местные и видели, то никто мне об этом не рассказывал. И вот еще такое впечатление… Будто они какое-то время после того на реке малость осторожничали, что ли. Пан Ковалик дня через два уплыл куда-то на часок с местным попом – и вот рубите мне голову, на то самое свое облюбованное местечко. И видно, что не рыбку ловить. Ну, это уже их дела, они там религиозные были весьма…

Что это такое было, я не пойму до сих пор. А объяснить, сами понимаете, некому…

Другая улица

Подняться наверх