Читать книгу В поисках Зурбагана - Александр Федосеев - Страница 32

Ай-я,

Ай-Петри,

Ай-Тодор

и моря Чёрного простор.

И Ай-Даниль,

и Аю-Даг,

и водопад Джур-Джур в горах.

Массандра,

Ялта,

Кара-голь…

Продолжить перечень позволь

Дворец алупкинский,

Судак…

Не остановишься никак

В Крыму так много чудных мест:

перечислять не надоест.

По карте выберем маршрут:

красиво там,

прекрасно тут.

Храм над Форосом,

Симеиз…

Посмотришь вверх,

посмотришь вниз —

Всё очаровывает здесь!

Названье каждое,

как песнь!

Вверх взглянешь – ай!

Вниз глянешь – ой!

Где есть ещё

пейзаж такой?!

Мир в сравненьях постигая,

говорю: живём в раю!

Я по улице шагаю

и её не узнаю.

Не застыло, видно, время

и внесло свой новый штрих,

Посмотрел я на деревья:

кто же так украсил их?!

Кто придумал эту россыпь

цвета солнца и огня?!

Золотые абрикосы

с веток смотрят на меня.

Горсть сорвал я, встав на камень,

а потом поднёс ко рту.

Много их и под ногами,

хоть бы дворник взял метлу.

Ну, а дворник глянул косо

и отвёл усталый взгляд:

– Белены объелись козы,

абрикосы не едят…

Вижу я в избытке фрукты

на базарах и в ларьках.

Пёс, понюхав три минуты,

абрикосами пропах.

Не фантастика ли это?

Не чудит ли райсобес?

Абрикосовое лето —

дар, ниспосланный с небес.

Постарались, видно, боги

и порадовали нас.

За печали и тревоги

сладкий выдали аванс.

Знали, что необходимо

урожайным сделать год.

Очень жаль, не всё съедим мы,

не резиновый живот.

Глупых скептиков прогнозы

улетучились как дым.

Люди, ешьте абрикосы,

раздаёт халяву Крым!

Если есть в руках бокалы,

а в бокалах есть вино,

тост поднять за Балаклаву —

удовольствие одно.

Здесь селились листригоны

и пасли овец в горах,

волосаты и огромны —

в моряков вселяли страх.

Покорила Одиссея

тихой бухты красота;

тонкий лирик Федосеев

посетил сии места.

Здесь поэзия повсюду,

отдыхает здесь душа.

Живописцы на этюды

утром к башенкам спешат.

Снова всматриваюсь в лица

балаклавцев дорогих

Кто они? Они – счастливцы,

есть история у них.

Балаклавцы не якуты,

им нужды в алмазах нет —

драгоценны скалы, бухты,

мыс Айя и Фиолент.

Яхты, ялы взгляд ласкают —

их у пирса целый ряд.

Балаклава – не Ла Скала,

но здесь свой амфитеатр.

Балаклавцы – это смелый

и отчаянный народ:

рыбаки и виноделы,

может быть, наоборот…

Вряд ли стоит удивляться,

что Гомером край воспет.

В балаклавца ткните пальцем —

он окажется поэт.

Давно этот берег знаком мне,

и сказано много о нём.

Кто был здесь, конечно, запомнил

и спуск, и тяжёлый подъём.

Смотрю на замшелые камни:

А вдруг приоткроется нам,

где Пушкин мог думать стихами

и где находился тот храм…

Но камни молчат полусонно,

ответы давать не спешат.

Не только тот храм «баснословный» —

загадки таит весь ландшафт.

И кажется мне сновиденьем

часовенка, скальный навес…

Считал ли наш классик ступени?

Навряд ли. Здесь столько чудес!

Как важно, дождавшись момента,

себя так настроить суметь,

что можно на кряж Фиолента

глазами его посмотреть.

Увидеть всё то, что он видел,

не раз повторив следом: – ах!

И вдруг так случится, что выйдет

навстречу мне древний монах.

Он вспомнит, как Пушкину Саше

показывал эти места,

Но где же был храм, не подскажет,

закашляет… и неспроста.

Лишь молвит: непросто с богемой

ходить было мне по горам…

Устал от ступенек ваш гений,

ему и пригрезился храм.

Вверх по склонам покатым,

вижу я там и тут,

деревца как солдаты

в наступленье идут.

Им под солнцем колючим

нелегко без воды,

и чем выше и круче,

тем их реже ряды.

Этот склон – поле боя,

в полный рост здесь не встать,

и привычно собою

деревцам рисковать.

В феврале дуют ветры,

на пути снег и лёд,

и последние метры

только сильный пройдёт…

Встретить можно порою

на словах храбреца…

Есть на деле герои,

как вон те деревца.

Пара скрюченных сосен

на вершине стоит,

и не нужен им вовсе

респектабельный вид.

Куда поехать – не вопрос.

И вот дождался нас Форос.

Хотя давайте уточним —

мы дожидались встречи с ним.

Чем привлекателен Форос?

Он крепко к берегу прирос.

Вдали от шумных автотрасс

он удивляет каждый раз.

Здесь спешки нет, нет суеты,

и всё цветут с весны цветы.

Звучит как музыка прибой,

его мы слушаем с тобой.

По парку медленно идём

и ждём открытий – чуда ждём.

Возможно, что среди аллей

нам повстречается олень.

В восторге мы от мушмулы,

от сосен, выгнувших стволы.

А пальм наличие и юкк

всех убеждает – это юг!

Раздумал с неба литься дождь,

смывать не нужно грязь с подошв.

Умчались тучки на восток,

и мы не можем скрыть восторг.

Дивимся солнечной земле,

здесь жить бы в мире и тепле!..

Когда такая благодать,

зачем Форос нам покидать?

Не мог наш Пушкин чувства сдерживать,

и ни при чём здесь Гончарова.

Большой любитель путешествовать,

он был Тавридой очарован.

Сейчас любой из нас поленится

свернуть на шаг от магистрали,

А Александр шёл вверх по лестнице,

что люди Чёртовой назвали.

Шёл осторожно, помня правила,

в груди стучало сердце звонко.

И помогла, и позабавила

в походе трудном лошадёнка.

За хвост держался он доверчиво,

обряд казался интересным.

И не беда, что не был встречен он

вблизи селения оркестром.

Чуть-чуть уставший и не узнанный,

у родника сидел он долго.

И слушал не журчанье – музыку,

и вдаль смотрел, не скрыв восторга.

Ждала его дорога длинная,

и испытания, и лавры.

Не вспомнит он село Орлиное,

но не забудутся Байдары[4]

с горами, лесом и речушками,

что в чашу озера стекали.

Всё это часто снилось Пушкину,

и он вернулся со стихами…

За годы быль сменилась небылью,

но звёздам в небе не померкнуть.

Хоть нас тогда в Байдарах не было,

рассказ мой трудно опровергнуть.

Не сравним город наш

ни с каким мегаполисом.

Он уютный, домашний —

совсем не столичный.

Прилетев самолётом,

добравшись к нам поездом,

в этом каждый турист

убеждается лично.

Легче дышится здесь,

чем в Москве или в Питере.

Это место романтикам

кажется раем.

Каждый день мы живём

накануне открытия

и всегда что-то новое

в нём открываем.

Здесь потоки машин

не проносятся с грохотом,

небоскрёбов здесь нет,

и построят нескоро.

И как будто бы нет

ощущения города —

только есть ощущение

моря, простора.

Мелководная Омега —

это больше, чем залив:

В море плюхнувшись с разбега,

сил почувствуешь прилив.

Где-то волны, здесь – затишье,

гладь прозрачнее слюды…

Даже за уши детишек

не оттащишь от воды.

Загорать здесь можно даром,

вдаль глядеть не впопыхах,

далеко от нас Канары,

а Омега – в трёх шагах.

Для приезжей девы юной,

покупающей банан,

эта тихая лагуна

всё равно что океан.

Я сегодня плавал в океане

(океан в районе Маяка):

в нём вода, как водочка в стакане,

и чиста была, и глубока.

Плавал я и в маске, и без маски,

и доволен жизнью был вполне.

И как драйвер опытный, заправский,

амфоры искал на самом дне.

Утомился. Я ныряю слабо.

К берегу приплыв, совсем ослаб.

Выползая, был похож на краба,

и ещё потребовал я трап.

Пусть говорят: не те уже бульвары,

и танцплощадок тех давно уж нет…

А на Приморском снова кружат пары

и вальс звучит из дальних, давних лет.

Но где ещё такая атмосфера?!

Услышишь где и танго, и фокстрот?..

И приглашают дамы кавалеров —

мужчины ведь стеснительный народ.

И старичкам по нраву эти танцы.

Из дома кто их выпустил одних?

Но как резвятся! Что за реверансы?!

И я невольно радуюсь за них.

Я бескозырки вижу и тельняшки,

в шкафах нашёлся, видно, реквизит…

И друг мой здесь в наглаженной рубашке,

и взгляд его по барышне скользит.

И вот уже вальсирует он с дамой

и что-то говорит. На что расчёт?

Прикрыл бы лучше голову панамой,

хоть день к концу, но солнышко печёт.

Пожалуй, я мешать не буду Жоре.

Рад за него – он бодр, молодцеват…

Когда жена уедет в санаторий,

я на бульвар приду потанцевать.

Возле школы пихты

выше всё растут.

Жаль, что Карл Либкнехт

их не видел тут,

не гулял под ними

с Розой Люксембург.

Почему же имя

вспомнилось мне вдруг?!

Может, дело в рифме,

Что пришла на ум?

Так родятся мифы

часто – наобум.

Я и без фантазий

обобщать горазд,

Если нету связи —

должен быть контраст.

Либкнехта мы помним,

только что с того?

Не меняет в корне

это ничего.

Было бы логично

прекратить пиар —

пихтам безразличен

этот самый Карл.

Дорасти до неба

могут без труда,

Всё же жаль, что не был

он здесь никогда.

Мог воскликнуть Либкнехт,

оказавшись тут:

– Ах, какие пихты!

Здорово растут!

Потомки Колумба

впадают в истерику,

их статус понизился снова.

Пусть знает весь мир,

кто открыл нам Америку:

открыла её – Козунова.

Да, да… Наша Ритта,

конечно, та самая…

О ней говорят, пишут в прессе.

И землю она

назвала ГватеМамою.

Других, видно, не было версий.

Возможно, название

было опискою,

но разве решила всё буква?

Чужая культура

вдруг стала ей близкою,

крымчанку здесь ждали как будто.

Ей все улыбались,

встречали с подарками,

в домах угощали маисом.

Запомнились люди,

одежды их яркие.

Сюда бы Гогена, Матисса…

Страна ГватеМама,

она рядом с Андами,

Там к небу ведут все тропинки…

Не встретилась

наша землячка с Атлантами,

Но помнят их майя и инки.

Они показали,

(поверим ей на слово),

Свои пирамиды и храмы.

Водили в пещеры,

(их множество карстовых),

Понравились Ритте и ламы.

Смотрю я на снимки

с чудесными видами,

Озёра-глаза, горы в дымке.

И Ритте в душе

я невольно завидую,

Себя не увидев на снимке.

Страна ГватеМама —

она у экватора,

Её можно видеть с орбиты.

Но мне не найти её

без навигатора

И карты есть только у Ритты.

У нас получилось

знакомство заочное,

Но в пользе его я уверен.

И снятся мне ночью

базары цветочные,

и слышатся звуки свирели.

Возможно, что там

на заре человечества,

пункт связи был с космосом создан.

И люди с тех пор,

размышляя о вечности,

глядят, замирая, на звёзды.

Рисунки на скалах…

Туманные символы.

Смешались народы, эпохи…

Страна эта словно

легенда красивая,

Её не оставили боги.

В ней есть своя карма,

своя философия,

уклад свой… Но важно не это:

Там созданы все

для поэтов условия,

так, где ж они, эти поэты!?

Возможно, собратья мои

просто ленятся,

иль смелости нет в них ни грамма?

А мне бы хотелось

подняться по лестнице

к вершине индейского храма.

Поднялся легко бы

без сердцебиения,

и новый отсчёт в жизни начал.

На многое мог

поменять точку зрения,

дальнейший свой путь обозначил.

Богам помолившись,

пока неизвестным мне,

поверив в пришельцев, атлантов,

вдруг понял, что жизнь

может быть интереснее,

Согласно полученных грантов.

Есть страны другие,

Эдему подобные,

а эта – как чистый источник.

И Ритта покажет мне

карту подробную,

глаза у ней добрые очень.

В ответ подарю ей

букетик с лавандою,

с ромашкою – для колорита.

И на карнавале

не румба с ламбадою

для нас прозвучит – Рио-рита.

Мой Симферополь – ворота Крыма,

поётся в песне который год,

а люди едут всё время мимо.

Им задержаться бы у ворот…

А между прочим, а между прочим,

наш Симферополь красивый очень.

По паркам, скверам лишь раз пройдёшь —

и убедишься, как он хорош.

Мой Симферополь – ворота Крыма,

все это знают наверняка.

И здесь для жизни прекрасный климат,

зачем же ехать на ЮБК?!

И между прочим, и между прочим,

наш Симферополь не хуже Сочи;

вокзал с часами – ориентир,

и город красит река Салгир.

Мой Симферополь – ворота Крыма

и собиратель красот и благ.

Чтоб мир увидеть, не нужно крыльев:

подняться нужно на Чатыр-Даг.

Ещё, возможно, нам, между прочим,

Неаполь Скифский узреть воочью.

Наш город помнит про связь времён,

но он не скифский – российский он.

Был Храм возведён на вершине скалы,

заметен он с моря и виден с яйлы.

К нему с автострады найдём поворот,

и можно спуститься с Байдарских ворот.

И люди спускаются, зная маршрут,

подняться труднее – подъём очень крут.

Но мною освоен давно серпантин,