Читать книгу В поисках Зурбагана - Александр Федосеев - Страница 5

Я родился не здесь,

не крымчанин я вроде бы,

Да и предкам моим

был в диковинку Крым.

Только всё-таки я

не чужой в этом городе,

Стал давно для меня

Севастополь родным.

Я родился не здесь,

я туляк по рождению,

Но был призван на флот,

говорят, повезло.

Поезд сутки почти

в южном шёл направлении,

дело было весной,

и вокруг всё цвело.

Тот запомнился день:

всё приснилось мне будто бы…

Моря синий простор,

корабля силуэт.

Полюбился мне город

с холмами и бухтами

и с Большою Морской —

краше улицы нет.

Я завидовал жителям —

как они счастливы!

Так историю знать

и свой город любить!

Словно каждый из них

в оборонах участвовал,

словно мог сам Тотлебен

всем дядею быть.

Все окрестности я

обошёл в увольнении.

Из меня неплохой

вышел бы следопыт.

По Малашке не мог

я ходить без волнения —

там был ранен Корнилов,

Нахимов убит.

Осмотрел высоту,

где Истомин командовал,

до сих пор на том месте

воронки одни.

И в музее я долго

винтовки разглядывал,

и гордился, что сделаны

в Туле они.

Не случайно назвали

бульвар Историческим:

я поднялся к нему

по тропинке крутой,

находился здесь тот

бастион героический,

о котором писал

мой земляк Лев Толстой.

Да, Толстой мой земляк,

жаль, не смог я с ним встретиться,

но нашёл тот редут,

где земляк воевал.

И увидев берёзку,

погладил я деревце,

прижилась северянка,

украсив бульвар.

По проспектам ли шёл

или улочкой узкою,

каждый раз убеждался

сильней и сильней,

что душа Севастополя

истинно русская —

как в Рязани, Орле

и как в Туле моей.

Как не верить в судьбу!

Дал мне город пристанище.

Севастопольцем стал

после всех передряг.

Я такой не один,

есть друзья и товарищи,

что не здесь родились,

а в других городах.

Географию я

по знакомым мог выучить.

Город всех принимал,

не отверг никого.

Помнит он: в дни беды

вся страна шла на выручку,

защищая его,

возрождая его.

Уж давно на приезжих

смотрю не ревниво я

Кто нужней здесь из нас?

Я судить не берусь.

И рождённый в Твери

пусть гордится Корниловым,

и гордятся смоляне

Нахимовым пусть.

К этим бухтам, холмам

я прирос основательно.

Севастополь красив,

всё здесь радует глаз.

Сын России, он ей

по-сыновьи признателен,

верно служит он ей,

а она верит в нас.

Пусть живу не в столице я,

Нет причины роптать.

Город мой – не провинция,

он столицам под стать.

Не Москва и не Питер он,

и от центра далёк,

но всегда он был лидером,

как взведённый курок.

И пусть малоэтажный он,

не в высотках престиж.

К славе города нашего

был причастен Париж.

Заслужил город почести,

не смотрите, что юн.

Нет у нас Красной площади,

есть Малашка, Сапун.

Сохраняя традиции,

служит родине флот.

Город наш не провинция,

он – державы оплот!

Хоть ему лишь две сотни лет,

он судьбой вознесён.

Мы живём в Севастополе,

в гордом имени – всё!

Когда-то я служил в морской пехоте

и службу постигал по мере сил.

И был бойцом весьма заметным в роте,

поскольку бакенбарды я носил.

Всегда морпехи выправкой блистали,

я возмужал (гоняли нас не зря).

И форма шла мне, и меня прозвали

матросом Кошкой новые друзья.

И я не отбивался от кликухи:

наоборот, вставал я гордый в строй.

Есть прозвища похлеще оплеухи,

а с этим – сразу вспомнится герой.

И пусть герой тот не носил тельняшку,

он был морпехом, видно по всему.

И я стоял подолгу близ Малашки,

рассматривая памятник ему.

У нас, конечно, разные с ним лица,

но много я и общего открыл.

И стал мне сон один и тот же сниться,

что я когда-то тем матросом был.

И сон такой не мог вдруг оборваться,

я видел, слышал то же, что и он.

Огонь, и дым, и крик: держитесь, братцы!

И враг не взял тогда наш бастион.

Проснувшись, думал: ну на самом деле,

а как бы я в бою себя повёл?

Боялся ли я ядер и шрапнели?

Такой же был на вылазках орел?

А если не пришла бы к нам подмога:

неужто дрогнул, хоть я и не трус?

Какая тут учебная тревога,

когда не понарошку прёт француз.

Бесспорно, Кошка знал, что есть опасность,

но шёл на риск, и Богом был храним.

К его судьбе я чувствовал причастность,

как будто находился рядом с ним.

Что прозвище? Да будь он даже тёзкой,

совсем не в этом дело, а в другом.

Мы оба из одной семьи геройской,

и поквитаться можем мы с врагом.

Связь поколений есть! Я в том уверен,

и провести нетрудно параллель —

матросы в той войне сошли на берег,

и мы сойдём с десантных кораблей…

Не улыбайтесь. Ни к чему подначки:

какой, мол, из тебя, дружок, морпех?

Вас уверяю, я служил в Казачке[2],

хотя и был росточком ниже всех.

Когда мне было трудно – тайны нету,

я к памятному месту быстро шёл.

Перенимал я как бы эстафету,

я у матроса Кошки был стажёр.

И каждый раз стучало сердце сильно,

когда лица разглядывал овал.

А уходя, вставал по стойке «смирно»

и рядовому честь я отдавал.

Зачем Нахимов лез под пули?

Зачем Корнилов рисковал?

Один сражён был наповал,

другого рок подкараулил…

Они себя как командиры

имели право поберечь

и не искать со смертью встреч,

надев парадные мундиры.

Там, где простреливались склоны,

укрыть бы мог их ложемент.

Сверкая блеском эполет,

они врагов дразнили словно.

Должны бы видеть, встав на бруствер:

в них кто-то целится опять.

Всегда хотелось мне понять:

где смелость здесь, где безрассудство?

Спят крепко наши адмиралы,

Себя им не в чем упрекнуть.

Они прошли достойно путь —

всегда смерть лучших выбирала.

Нет, эта жертвенность собою

не безрассудство, не кураж.

Призвав обоих, город наш

объединил одной судьбою.

Упали головы на плаху —

нет, не на плаху. На алтарь!

Бил громко в колокол звонарь,

и приутих курган Малахов.

Как непривычно флотоводцы

смотрелись здесь без кораблей,

Но делал воинов храбрей

блеск эполет – их позолотца.

Руководили не из тыла

и поплатились головой,

Но кто сказал: закончен бой?

Беда защитников сплотила.

Явились новые герои,

и враг был снова посрамлён.

Признался, что бессилен он,

хоть многочисленней был втрое.

Понёс утраты город-крепость,

но смог для всех примером стать.

Жизнь за Отечество отдать

готов здесь каждый не колеблясь.

Как оказался Генрих Шлиман

у берегов скалистых наших?

Такого в списках не нашли мы

средь лиц, Малахов защищавших.

Не слышал он сигнал тревоги,

не видел трупы, гарь и копоть.

Авантюрист с большой дороги

мечтал и здесь подзаработать.

Он чтил античности героев,

а русским зло чинил упорно:

им поставлял сукно гнилое

и делал обувь из картона.

К нему так денежки и липли,

нажиться смог путём обмана:

когда матросы мерзли, гибли,

сумел набить себе карманы.

Пришла пора, и сгинул ворог,

а заодно исчез и Шлиман…

Потом уже как археолог

вдруг проявить себя решил он.

Он думал, всё ему по силам —

открыл он Трою, стал известен.

Хотел вернуться вновь в Россию,

но государь сказал: повесим!

Качался мост длиной чуть меньше мили,

и шли войска, их видел супостат.

Они не отступали – отходили,

в приказах нету слова – «отступать».

Не город оставляли, а руины —

осады многомесячной итог.

И не было возвышенней картины,

поскольку каждый выполнил свой долг.

Качался мост, и быть могли потери —

надежда лишь на Господа теперь…

Никто в конец кампании не верил,

казалась вечной эта канитель!

Крестился кто-то, кто-то зло ругался,

но паники не чувствовалось тут.

И враг их не бомбил, он сам боялся —

а вдруг полки обратно повернут?!

А вдруг опять начнётся всё сначала:

атаки храбрецов и ядер шквал…

Боялся враг. И это означало —

он свой успех победой не считал.

Стоят у причалов фрегаты, эсминцы,

готовые быстро поднять якоря.

И всё же они не одни на границе —

Россию мою защищают моря.

С востока и с запада, с севера, с юга

почти что кольцом окружают её.

И водная гладь, как стальная кольчуга,

удержит удар, если бросят копьё.

Надёжный форпост наше Черное море,

бушует оно в дни военной страды.

В минуты тревоги, опасности, горя,

как стражники, волны смыкают ряды.

Способны они, вдруг поднявшись до неба,

обрушить на недругов ярость и мощь.

И спорить с такою стихией нелепо.

Никто вражьей силе не сможет помочь

Иду я вдоль моря и морем любуюсь —

прекрасно оно и вблизи, и вдали.

А враг не забыл Балаклавскую бурю,

что в щепки разбила его корабли.

Когда иду в библиотеку,

высок души моей настрой.

Меня встречает, как директор,

великий мой земляк – Толстой.

Его портрет висит над входом,

немного выцвел – не беда.

И в ясный день, и в непогоду

глядит внимательно всегда.

Он на портрете очень молод —

нет седины, нет бороды.

Таким Толстой и прибыл в город

в дни Севастопольской страды.

И вспомню я – как тут не вспомнить —

наш Исторический бульвар.

Там на Четвёртом бастионе

земляк мой храбро воевал.

Тогда кто слышал это имя?

Мог каждый день последним стать.

Толстой рассказами своими

внушил – мы можем побеждать!

В них дух защитников показан

и нам, потомкам, выдан грант.

Не зря же книжечку рассказов

взял на орбиту космонавт.

На тот портрет, что перед входом,

все с уваженьем смотрят пусть.

Я не писал Толстому оды,

но земляком своим горжусь.

Его я чувствую опеку,

хотя ему и не знаком.

И мой приход в библиотеку,

по сути, встреча с земляком.

Да, я матрос; я – Кошка; да – тот самый,

чьи подвиги известны всей стране.

Нанёс урон я вражескому стану,

но речь идёт сейчас не обо мне.

Подумать я не мог, увидев Дашу,

что Даша настоящий патриот.

Решил, что быстро с ней контакт налажу,

и стал искать я к девушке подход.

Не повезло мне с самого начала.

Эх, знать бы, что у Дарьи на уме?

Она моей любви не замечала,

о раненых рассказывала мне.

Её я чарам, видимо, поддался:

о ней всё думал, был я сам не свой.

Издалека красотке улыбался,

принёс цветок ей даже полевой.

Я ожидал – внимание отметит,

а что сказала Даша? «Не смеши…

Не надо мне твоих подарков, Петя,

Ты лучше новый подвиг соверши.»

Пошёл в разведку я, и отличился,

И проявил отвагу я в бою.

Не помогло. Зачем я обувь чистил

и грудь с крестом выпячивал свою!?

Меня дразнила эта Дарья словно,

сказав, что ей достаточно любви;

и что матросы наши поголовно

ей посвящают подвиги свои.

Услышав это, я споткнулся даже,

за камень зацепившись сапогом.

Так что выходит? Помогает Даша

поверить нам в победу над врагом.

А если так, пусть все цветы ей дарят.

Зачем же ревновать? В конце концов,

как хорошо, что выбор есть у Дарьи —

на бастионах много храбрецов.

Любовь даёт нам силы, чтоб бороться,

и каждый раз, когда звучит приказ,

нас поднимают в бой и полководцы,

и женщины, поверившие в нас.

Благополучие страны, в конце концов,

от сильных личностей зависит, не от культов.

У лютеранки-немки русское лицо,

не зря такою нам её представил скульптор.

Провёл в раздумьях скульптор многие часы,

читал указы и разглядывал гравюры.

Она освоила чужой страны язык,

прониклась духом неизвестной ей культуры.

Ей нужно было царедворцев поменять

и в православном храме заново родиться.

И всё сумев преодолеть, постичь, понять,

смогла державу укрепить императрица.

И доказать она сумела много раз

то, что была весьма решительной особой.

Спасибо ей за все труды, за тот Указ —

не мог родиться без него наш Севастополь.

На постаменте величава и горда

стоит она. Дела её преобразили,

напоминая севастопольцам всегда,

как нужно всем любить страну, служить России.