Читать книгу Парк советского периода - Александр Гарцев - Страница 1

Тишина в трёхкомнатной квартире после семи вечера была особого рода. Не отдыхающая, а вызревшая. Она накапливалась с утра, когда Сергей Павлович уходил в клинику, и к его возвращению достигала такой плотности, что даже звук поворачиваемого в замке ключа казался актом вандализма. Он входил, вешал пальто на вешалку из тёмного дерева (купеческий стиль, выбирала Тамара десять лет назад) и замирал, прислушиваясь. Радио не бубнило на кухне. Из комнаты Вероники не доносился приглушённый смех из наушников. Из комнаты Владислава – стук механической клавиатуры. Тишина.

Он прошёл в гостиную, где всё ещё пахло яблочной кожурой – призрачный след её утреннего присутствия, пока она собирала вещи в съёмную однушку. На журнальном столике лежал последний номер «Новой стоматологии», заложенный распечаткой КТ челюсти пациентки К., 14 лет, с ретинированными вторыми премолярами на обеих сторонах. План лечения он уже составил, но отправить ассистенту для согласования с ортодонтом всё не доходили руки. Не было внутреннего мандата. Раньше этот мандат выдавали дети: надо было быть эффективным, зарабатывать, обеспечивать, быть примером. Теперь они были в другом городе. А Тамара… Тамара была в другом измерении.

Он сел в кресло, потянулся к планшету, чтобы проверить почту. Среди писем от reps фирм-поставщиков (новые брекеты Damon Q с силой дуги в 200 г – рекламный ход, не более) и уведомлений от клиники выделялось одно, от Алёны.

«Сергей Павлович, добрый вечер. Завтра в галерее на Ленина открывается выставка «Тело как ландшафт» – как раз про медицину и искусство. Биологический арт, инсталляции из шприцев и пробирок, очень концептуально. Не сочтите за навязчивость, но думаю, вам могло бы быть интересно как человеку с клиническим взглядом. Я бы сходила с удовольствием, но одной как-то… Алёна».

Он прочитал сообщение дважды. «Сергей Павлович» – официально, с почтительным оттенком, который она никогда не использовала при личной встрече. «Человеку с клиническим взглядом» – это был комплимент, который она ему когда-то сделала, сказав, что его способность видеть в челюсти не просто зубы, а биомеханическую систему, напоминает ей взгляд художника на холст. Ему было приятно. Теперь эта фраза резала. Клинический взгляд. Что он видел этим взглядом последние месяцы? Своё отражение в зеркале ванной – мужчину с хорошей кожей для своих лет (благодаря отсутствию вредных привычек), но с глазами, в которых поселилась профессиональная, отстранённая усталость. И пустую квартиру.

Алёна. Студентка четвёртого курса меда, пришла на практику в его отделение полгода назад. Невероятно амбициозная, с острым, цепким умом. Она задавала вопросы не о том, «как делать», а о том, «почему именно так». Она видела в ортодонтии не ремесло, а стратегию. Он, польщённый, начал задерживаться после смены, объясняя ей тонкости расчёта места в зубном ряду при дистализации моляров. Потом разговоры перешли в кафе. Она говорила о желании уехать на стажировку в Цюрих, в клинику П. Где цифровое планирование улыбки ставят на поток. Говорила с таким жаром, что он ловил себя на мысли: а ведь он в её годы и не думал о чём-то большем, чем хорошая ставка в городской стоматологии. Она была для него окном в параллельный мир – мир, где медицина была не рутиной и гарантией выплаты ипотеки, а территорией бесконечных возможностей и личного бренда.

Он не спал с ней. Не целовал даже. Но однажды, провожая её до общежития, он позволил себе положить руку ей на плечо, и она не отстранилась. А через неделю Тамара, разбирая его куртку перед стиркой, нашла в кармане два билета на лекцию по цифровой имплантологии, которую он купил, рассчитывая пойти с Алёной. Молча положила билеты на стол. Ни слова. Через день он съехал в гостиницу, а потом снял эту самую пустую квартиру.

Телефон завибрировал в кармане. Вероника. На дисплее светилось её улыбающееся лицо с прошлогоднего семейного фото в Сочи.

– Пап, привет! Не занят?

Его сердце, привыкшее за двадцать лет сжиматься от тревоги при звонках детей («что случилось?»), теперь просто слабо ёкнуло. Они выросли. Катастрофы больше не звонили, звонили по делу.

– Нет, дочка, свободен. Как учёба? Сессия близко?

– Пап, слушай, я вчера у мамы была, помогала вещи перекладывать… Я там свой конспект по патофизиологии забыла, с кучей пометок. Завтра семинар, а ехать к ней на другой конец города… Ты не мог бы заехать? Она говорит, завтра днём как раз в твоём районе будет, в том самом парке, гулять. Можешь встретиться с ней и забрать? Пожалуйста!

Парк. Тот самый парк. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Верон, я… завтра график плотный. Консилиум по пациенту с сочетанной патологией – ВНЧС и бруксизм на фоне тревожного расстройства. Может, она курьером отправит?

– Пап, она и так не в духе, ты же знаешь. А там, в парке, ей спокойно. Она там всегда одна ходит, вспоминает, наверное… – голос Вероники дрогнул с идеально рассчитанной естественностью. – Просто встреться, возьми и всё. Для меня же. Пожалуйста?

Он вздохнул. Не мог отказать. Никогда не мог.

– Ладно. Скажи, где и когда.

– У главного входа, в три. Спасибо, папуль! Целую!

Она сбросила. Сергей опустил телефон, глядя в потолок. Парк имени 60-летия СССР. Место, где они гуляли, будучи студентами. Где он, бедный ординатор, сделал ей предложение на той самой скамейке у дуба. Где через год, уже с пузом Тамары, повесили тот дурацкий замок на мостике. Мемориал их прежней жизни. В который он теперь боялся ступить.

Он снова посмотрел на сообщение Алёны. «Тело как ландшафт». Пробирки и шприцы как арт-объекты. Это был побег. Чистый, стерильный, интеллектуальный побег от этой давящей, пахнущей яблоками и старыми обидами реальности. Он набрал ответ: «Спасибо за приглашение, Алёна. Завтра не смогу – семейные дела. Но идея интересная». Отправил. Не «сорвалось», не «как-нибудь в другой раз». «Семейные дела». Даже сейчас, в развале, он определял себя через эту категорию. Через то, от чего бежал.

В тридцати минутах езды от него, в однокомнатной квартире в панельной пятиэтажке, Тамара Игоревна закрыла последнюю коробку с книгами. «Советское искусство. 1960–1980». «Искусство реставрации». Работы, от которых она отказалась, выбрав «Семью». Теперь семья была в коробках.

Она села на голый матрас, достала из сумки старый, потрёпанный альбом. На первой странице – они в парке. Молодые, глупые, в дешёвых куртках. Сергей обнимает её за плечи, а она смеётся, зажмурившись от солнца. На заднем плане – тот самый дуб, ещё не такой мощный.

Она помнила не только смех. Помнила, как он, уже будучи перспективным ординатором, часами рассказывал ей о дистализации, о ретенции, о важности правильного прикуса для здоровья всего организма. Она слушала, ничего не понимая в латеральных тремах и ангуляции корней, но ловила огонь в его глазах. Огонь человека, который нашёл своё дело. Она любила этот огонь. И где-то по дороге он погас, сменившись ровным, уверенным светом профессионала, для которого сложный случай скелетной дисплазии был не вызовом, а рабочей задачей на три часа.

Телефон зазвонил. Владислав.

– Мам, как переезд? Помочь?

– Всё, сынок, уже. Только пыль гоняю.

– Слушай, мам, тут папа звонил. Говорит, ты в нашем парке завтра будешь? Он тебе конспект Веркины должен передать.

Тамара нахмурилась.

– Какой конспект? Я не брала…

– Ну, она говорит, забыла у тебя. В общем, он будет у главного входа в три. Не подведи, ок? Ему тоже нелегко.

Она поняла. Дети. Их неуклюжий, отчаянный заговор. Сердце упало. Встретиться с ним. Не у нотариуса, не в пустой квартире при размене, а там. Где всё начиналось. Это было жестоко. И гениально.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Передам, что буду.

– Супер! Целую, мам. Держись.

Она положила трубку, закрыла альбом. Встала и подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, такой же, как те, что освещали аллеи их парка. Она боялась этой встречи. Боялась увидеть в его глазах не раскаяние, а облегчение. Облегчение человека, который сбросил балласт. А больше всего она боялась того, что парк, их священное место, теперь ничего не скажет ему. Что он станет для него просто сквером с дубом и ржавым мостом.

Она вздохнула и пошла готовить себе ужин. Один. Как и последние три месяца. Тишина в однушке была другой – невыносимо громкой, навязчивой, полной эха шагов ушедших детей и ушедшего мужа. Завтра ей предстояло войти в тишину другого рода – в тишину их общего прошлого. И она не знала, что страшнее.