Читать книгу Дело пропавшей балерины - Александр Красовицкий - Страница 4

III
Интимный театр

Оглавление

Попасть в здание, построенное три года тому назад на углу Тимофеевской и Маловладимирской, было несложно. К нему не такой уж долгий путь, можно и прогуляться. Однако, уже снимая привычную для работы в саду шляпу, прикрывавшую от солнца хорошо заметную лысину, Тарас Адамович решил, что пешая прогулка потребует слишком много времени, а он и так уже со сборами задержался, поэтому, пригладив длинные усы, двинулся в путь.

На часах было девять утра, когда бывший следователь, одетый в летний светлый костюм и залихватскую, немного примятую соломенную шляпу, закрыл калитку, которая под хозяйскими руками скрипнула почти мягко, и направился к трамвайной остановке.

Тринадцатый трамвай, приветливо звякнув, остановился, и Тарас Адамович быстро поднялся в вагон. Он сел на свободное место, поставив в ногах старый потертый чемоданчик, с которым не расставался в течение всей своей непростой службы. Утром еще колебался, стоит ли доставать его из шкафа, наконец достал, стер невидимую пыль и, не открывая, прихватил с собой.

Трамвай влачил свое длинное стальное тело вдоль знакомых улиц, скверов, площадей, многократно извещая рассеянных пешеходов о своем приближении веселым звоном. Тарас Адамович размышлял. Рассматривал пассажиров, снова погружался в мысли и воспоминания.

Напротив – почтенная дама в шляпке. Рядом с ней – маленькая девочка, напоминающая котенка. Темно-коричневое форменное платьице, две тугих косички, курносый нос. Наверное, та почтенная дама – ее бабушка. Строгость выказывают в ней идеально ровная спина и пенсне. Под холодным бабушкиным взором, которым она смотрит на внучку, девочка тотчас выпрямляется и застывает в неудобной позе. Тарас Адамович сочувственно улыбается и отворачивается к окну. Несколько минут созерцает высаженные вдоль дороги деревья, а потом опять переводит взгляд в салон вагона.

Девочки с бабушкой уже нет, на их месте – мужчина в сером плаще с тростью. Шляпа – на коленях, выбритое лицо, полные губы. Кажется, дремлет, значит, занял это место надолго. Тарас Адамович переводит взгляд направо. Там у окна замерла монашка. Запыленный подол темного одеяния посерел, видать, долго шла пешком. В руках – котомка.

Трамвай остановился, по ступенькам легко взошел мужчина. Бывший следователь встрепенулся. Чем-то знакомым повеяло от легкой упругой поступи и выверенных движений незнакомца в темном костюме. Нет, показалось. Взглянул внимательнее на лицо – отогнал навязчивые мысли. Внешне человек вовсе не напоминал Михала Досковского, как на мгновение показалось Тарасу Адамовичу, когда следил за его движениями. Неужели теперь одно лишь упоминание о нем будет лишать покоя? Эх, зря он ходил в сыскную часть. Зря.

На Дмитриевской он наконец-то вынырнул из потока мыслей, привычным движением подхватил чемоданчик и вышел из трамвая. До здания со скульптурой Минервы оставалось несколько кварталов.

– А рядом – овраг, где испытывают модели самолетов, – рассказывал ему и всей ораве ребятишек маленький Ивась, один из ценителей варений Тараса Адамовича. Выходит, интересы Ивася не ограничивались сладостями.

– Ты откуда знаешь? – насмешливо переспросил товарищ, – там уже несколько лет, как не испытывают.

– Брат сказал… – еле слышно прошептал мальчуган.

– Там юнкерская школа и раненые, – заметил другой мальчишка. Целая стая их осела во дворе Тараса Адамовича: помогали чистить лук. Вытирая слезы одной рукой, смугловатый Павел авторитетно заявил:

– Нет, юнкерскую школу перевели. Снова вернулись курсистки.

Киевские женские курсы и вправду вернулись из эвакуации в здание, построенное специально для них. Скульптура Минервы не слишком подходила юнкерской школе. Госпиталю тоже, рассуждал Тарас Адамович, больше подошли бы Панакея или Иасо. Но во время войны выбирать не приходится.

Сферический купол, плавные округлые линии здания, темные юбки и белые блузы курсисток в шляпках. Осень теплая, на переменах девушки стайкой высыпают на улицу, не прячутся в аудиториях. Неподалеку – сквер с фонтаном. Он пришел сюда не случайно.

Мира Томашевич сказала худощавому следователю, не умеющему варить кофе, что будет ожидать его каждое утро в сквере у фонтана, – в перерыве между первой и второй лекциями. Поэтому если у господина Менчица возникнут дополнительные вопросы, он легко сможет ее найти.

– Что ж, замечательно, – сказал Галушко молодому следователю, – я встречусь с Мирославой Томашевич завтра утром.

Тень печали упала на лицо господина Менчица после этих слов. По всей вероятности, у него уже возникли дополнительные вопросы к сестре балерины.

Она первая заметила его. Вынырнула из-за струи воды, отстучала каблучками три шага, остановилась в ожидании. То ли, выйдя из здания курсов, сразу заметила его сутулую фигуру с чемоданчиком в руках, то ли внезапно наткнулась взглядом на знакомое лицо, которое необычно было видеть в этом сквере.

– Доброе утро, Тарас Адамович.

– Доброе утро, барышня Томашевич, – и сразу заметил, дабы не тратить время на лишние расспросы: – Я говорил с господином Менчицом.

Мирослава молчала. Выжидала. Сказать ей сейчас то, что собирался, значило бы взять на себя большую ответственность и кучу хлопот в придачу. Тогда можно забыть о спокойном размеренном консервировании, возможно, ему даже придется пропустить период дозревания последних, обычно самых сладких, томатов. С луковым конфитюром уже возникли проблемы, о которых сейчас не хотелось думать. А еще он так и не прочел письмо от мосье Лефевра, а вот-вот должно прийти еще одно – от герра Дитмара Бое из эльзасского Кольмара.

Герр Бое начал разыгрывать дебют двух коней, Тарас Адамович собирался превратить его в дебют четырех коней. Эта партия обещала быть интересной. Если бы балерина исчезла, скажем, в январе или феврале, когда от сада и огорода он мог отдохнуть!

– Я возьмусь за ваше дело, – наконец Тарас Адамович вслух произнес то, над чем рассуждал все время от своей первой встречи с Томашевич. И сразу подумал, что ни один из руководителей сыскной части не одобрил бы его решения начать частное расследование.

– В Российской империи, в отличие от наших западных соседей, это неприемлемо, – сказал бы педантичный Репойто-Дубяго.

– Разве что вам хорошо за это заплатят, мой друг, – сказал бы Спиридон Асланов, отправленный в отставку за взяточничество.

– По приказу императора закрыли даже справочные бюро, поскольку их деятельность напоминала розыскную. Государственный розыск не имеет желания конкурировать с частным. Это может быть опасно и непросто, – заметил бы Красовский, очень осторожно сотрудничавший с криминальным миром Киева.

– Может, вам просто вернуться на службу? – спросил бы Рудой, днюющий и ночующий в отделе.

– Я возьмусь за ваше дело, – повторил Тарас Адамович, – но только как частное лицо. Попробую выяснить, что случилось. Не могу ничего обещать.

– Я понимаю. Благодарю, – ответила она быстро. И повторила: – Благодарю.

Едва не прожгла его влажным взглядом синих глаз, чуть коснувшись рукой соломенной шляпки, прикрывавшей от палящего солнца корону из русых волос. Курсистки щебечущими стайками потянулись к центральному входу в помещение курсов.


– Вам пора на лекцию? – спросил Галушко.

– Неважно. Я объясню причину отсутствия профессору. Я… Вам нужны мои показания?

– Да. Потому я здесь.

Улыбнулась. Жестом пригласила присесть на скамью.

– С чего мне начать? – спросила, когда они расположились под раскидистым ясенем.

Тарас Адамович пристроил чемоданчик у ног, положил шляпу на скамью. Мира отложила в сторонку небольшой ридикюль.

– Начните с рассказа о себе и сестре. И вспомните подробности того вечера.

Мира кивнула.

– Вера младше меня на два года, ей девятнадцать. Мы переехали из Варшавы, когда началась война. В Киеве… здесь у меня появилась возможность поступить на курсы, а у Веры – заниматься балетом. Наша тетя в Варшаве, с нами ехать отказалась. Отец погиб в начале войны, мама – умерла шесть лет назад. Оставили нам небольшие сбережения, что дало возможность снять комнатушку и заплатить за первый год моего обучения на курсах. Вера занималась балетом в школе на Прорезной – ей разрешили посещать занятия бесплатно. Чтобы заплатить за мою учебу в следующем году, я устроилась гувернанткой, а Вера стала выступать в городском театре. Казалось, все наладилось, через год мы даже сняли всю квартиру. Выступлений у Веры было много, ее все время куда-то приглашали. В тот вечер она должна была выступать в Интимном театре.

Мира вдруг умолкла, будто ей не хватило воздуха. Отвела взгляд, подавила волнение и продолжила:

– Большую часть времени Вера проводила в Оперном, однако небольшие этюды и пластические композиции могла танцевать и в других местах. Мне они даже больше нравились, в них была какая-то удивительная легкость, почти невесомость, – девушка задумалась. Тарас Адамович не торопил. Через секунду она добавила:

– Вера говорила, что и ей они больше нравятся – можно экспериментировать с движениями и костюмами. Я часто видела выступления Веры. В театре она была одной из самых лучших, жена балетмейстера, госпожа Нижинская, тоже балерина, говорила, что Вера будет примой.

– Расскажите о театре, как вы сказали… Интимный?

– Да. Часто думают, что там показывают что-то… – Мира слегка зарделась, однако вернула самообладание и спокойно молвила, – что-то неприличное. Публика жаждет фарса. Вера говорила, что основатели театра выбрали такое название в расчете на особенную, интимную атмосферу между зрителем и актером.

Тарас Адамович прищурил глаз, вспомнив рассказы своих бывших коллег об этом театре. Просто тогда он не обратил внимания на их слова. Полиции билеты в театр предоставлялись бесплатно. Высшие полицейские чины должны были сидеть не дальше пятого ряда. Делалось это в первую очередь ради безопасности зрителей – по крайней мере, количество краж уменьшалось. Один из помощников Тараса Адамовича радовался, что побывает в Интимном театре, а на следующий день после спектакля громко возмущался. Зарекся туда ходить, изредка появлялся только в Оперном.

– Что же ты там увидел? – спрашивали следователи под общий хохот.

– Сходи и узнаешь! – огрызался тот.

С тех пор, кто бы из их отдела ни ходил на спектакль Интимного, никогда не рассказывал об увиденном, даже если это был обычный водевиль или вечер романса. Хохот сопровождал традиционную реплику:

– Сходи и узнаешь!

Но это было давно, лет десять назад. Неужели название театра до сих пор не поменялось?

– Что было дальше? – спросил Тарас Адамович.

– Я почти всегда желаю сестре удачного выступления перед выходом на сцену. Только в этот раз… я вошла в гримерную, а Веры там не было. Другая балерина сказала, что Веру позвал знакомый. Я не удивилась, села подождать, однако Вера не возвращалась. Девушка предложила мне спуститься в партер, чтобы успеть занять место. Сказала, что к своему выступлению Вера точно вернется. Вера действительно успела, я видела, как она танцевала. Однако после завершения этюда, в то время, как зрители выходили из зала, я задержалась у двери. Когда поднялась в гримерную, застала там опять ту же девушку. Она сказала, что за Верой зашел тот же знакомый, она улыбнулась ему, и они вышли.

– Она описала вам этого знакомого?

– Сказала только, что он – высокий бородатый господин в дорогом костюме и шляпе.

Тарас Адамович внимательно посмотрел на Томашевич:

– Вы видели кого-то похожего среди знакомых сестры?

– Приметы не уникальны, – пожала плечами Мира. – В дорогих костюмах ходят почти все Верины знакомые, через одного носят бороды. Думаю, шляпы у них тоже найдутся, – печально ответила она. – Тогда я не догадалась расспросить подробнее. Я думала… думала, она вернется через минуту.

– Однако она не вернулась. Что вы делали потом?

Девушка коснулась воротничка, будто хотела его поправить. Снова опустила руку на скамью, наморщила лоб:

– Я ждала. Балерина собрала свои вещи и ушла. Я вышла с ней, поняла, что надо спросить еще у кого-то, кто мог видеть Веру. Она посоветовала мне поговорить с художником, работавшим над гримом и костюмом.

Тарас Адамович слушал и быстро что-то записывал. Мира удивленно посмотрела на его руки. Он объяснил:

– Записываю некоторые детали.

– Да, конечно, – она устало кивнула. – Просто я не заметила, когда вы достали записную книжку.

– А вы случайно не помните, куда именно Вера вышла со сцены? – спросил он, не обращая внимания на ее реплику. – В какую сторону?

– Влево. Это если смотреть со стороны актера на сцене. С той стороны лестница сразу ведет в гримерную.

– Сколько времени нужно для того, чтобы попасть в гримерную со сцены?

– Меньше минуты.

– А сколько времени потратили вы, добираясь туда из партера?

– Минут десять. Пришлось пропускать людей. Но я не спешила, думала, Вера ждет меня, переодевается, смывает грим.

Тарас Адамович опять что-то записал. Поднял голову, спросил:

– Вы договаривались с Верой, что она вас будет дожидаться?

– Да, мы собирались вместе пойти в «Семадени», Веру кто-то пригласил, она просила меня разделить с ней компанию.

– Не могла ли она пойти в «Семадени» без вас и подождать уже там?

– Вряд ли, она бы дождалась меня в театре. Однако я посетила в тот вечер эту кофейню. Так, на всякий случай, чтобы убедиться. Спросила официанта, не было ли сегодня Веры. Он сказал, что запомнил бы, если бы она была.

– Откуда такая уверенность?

Мира помолчала, потом сказала:

– Он знал Веру, потому что… Она часто посещала «Семадени».

– А вы?

– Несколько раз.

Тарас Адамович потер пальцами висок и снова что-то черкнул в блокноте.

– Так вы поговорили с художником?

– С кем?

– С художником, который делал костюм?

Мира заморгала глазами.

– Ох! Да, простите. Я перескочила сразу на «Семадени».

– Это я вас запутал, – спокойно сказал Тарас Адамович.

– Да, я с ним пообщалась. Фамилия, кажется, Корчинский. Он сказал, что встретил Веру за кулисами и проводил до гримерной. Она поблагодарила его за костюм, говорила, что он великолепный.

– В самом деле?

– Не уверенна. Я не очень разбираюсь в искусстве. Костюм был… такой… мохнатый. Не обычная балетная пачка, трико с какими-то лентами. Но в танце… выглядело невероятно.

Она задумалась.

– Итак, он проводил ее в гримерную. Однако когда вы пришли туда, Веры уже не было.

– Да.

– И с тех пор вы ее больше не видели?

– Верно.

– Выходит, художник и балерина, которую вы встретили в гримерной, видели вашу сестру последними?

– Да. И еще – бородатый мужчина.

Тарас Адамович закрыл записную книжку.

– С кем ваша сестра собиралась встретиться в «Семадени»?

– Я точно не знаю.

– Она же должна была вас хотя бы предупредить.

Мира смутилась, потом сказала:

– Кажется, это должны были быть военные. Офицеры.

– Вы кого-либо из них знаете?

– Один из… почитателей Вериного таланта – штабс-капитан Сергей Назимов.

– Вы видели его в «Семадени», когда разговаривали с официантом?

– Да. Я зашла всего на минутку, быстро огляделась, выслушала официанта и хотела уходить. Назимов остановил меня, спросил о Вере, сказал, что она не пришла. Я ответила ему, что ищу ее.

– Вы рассказали в театре об исчезновении сестры?

Мира опустила глаза.

– Да. Госпожа Нижинская, кажется, удивилась и немного рассердилась. Остальные… Думаю, им безразлично. А кое-кто, возможно, и обрадовался…

Он сочувственно посмотрел на девушку.

Сквер вновь заполнили курсистки в шляпках. Наверное, окончилась лекция. Мира сидела на скамье, осторожно теребя пальчиками застежку ридикюля. Тарас Адамович глубоко вдохнул. Хороший сквер, плеск воды успокаивает. Курсистки, легкомысленные, как мотыльки, щебечут о чем-то друг дружке, сплетничают. Некоторые – совсем юные, с книгами в руках. Есть и другие – в длинных узких юбках, с высокими прическами и в пенсне. Вероятно, уже стали ассистентками профессоров либо готовятся к роли строгих гувернанток.

А здесь, рядом с ним на скамье сидит девушка в шляпке и все мысли ее не об учительской карьере, лекциях или поклонниках.

– Мира, – обратился он к ней, – я попробую найти вашу сестру. Конечно, мне было бы проще это сделать, если бы я все еще служил в полиции. Но, как частное лицо… я сделаю все возможное.

Она ответила неожиданно:

– Я… Я могу вам помочь? Хоть чем-то?

Сначала хотел ответить категорическим отказом. Потом подумал и сказал:

– Разве что в качестве секретаря. Расследование… требует аккуратности.

Мира с готовностью кивнула.

– Вам пора возвращаться. Не думаю, что ваш профессор простит вам прогул еще одной лекции.

Мира улыбнулась:

– Это сейчас волнует меня меньше всего.

– И все-таки. Вам стоит вернуться.

Она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Благодарю.

Грациозно поднялась, взяла ридикюль.

– Когда я могу приступить к работе?

– Что?

– В качестве секретаря, – серьезно сказала она.

Он тоже поднялся, взял шляпу.

– Вам придется совмещать это с курсами, – он посмотрел на нее, в голове мелькнула мысль о том, что участие девушки в этом деле – излишне. Личные дела лучше не расследовать – будут ослеплять эмоции. Когда-то он уже совершил подобную ошибку. Хотя случилось это очень давно. Этой курсисточки тогда еще и на свете не было. Сколько ей? Двадцать один. А уже сполна хлебнула ужаса войны – отец погиб. Теперь сестра исчезла. Он отмахнулся от мыслей, сказал вслух:

– Думаю, мы можем встречаться после полудня. Когда вы будете располагать свободным временем.

– Благодарю. Я начну завтра, – с готовностью пообещала девушка.

– Договорились. Буду вас ждать.

Тарас Адамович слегка кивнул ей на прощание. Уже собираясь уходить, она улыбнулась, привычным движением переместила ридикюль на cгиб локтя, чуть наклонила и снова подняла голову в шляпке.

– Мира! – послышалось вдруг совсем рядом.

Светлая блузка, строгая юбка. Незнакомая девушка крепко сжимала в руках книгу. Вся ее осанка была как-то слишком напряжена, что создавало странный контраст с меланхолично-расслабленной позой Миры. Томашевич удивленно взглянула на девушку. Тарас Адамович вежливо улыбнулся. Он не начинал диалог, ожидал объяснений. В конце концов, эта незнакомка сама вмешалась в их разговор, следовательно, и прерывать неудобные паузы – тоже ей.

– Прошу прощения, – спокойно и с вызовом сказала она, ни к кому не обращаясь, и повторила: – Мира! Профессор Лобода просил передать, что он ожидает тебя в библиотеке.

– Да, спасибо, я уже иду… До встречи, Тарас Адамович, – молвила Мира и ушла.

– До встречи, – ответил он.

Незнакомка, кажется, уходить не собиралась. Тарас Адамович поднял чемоданчик, положил в него записную книжку, оглянулся на девушку, все еще стоявшую рядом. Мира Томашевич уже скрылась за дверью здания с Минервой.

– Вы из полиции? – не слишком вежливо спросила незнакомка.

– Нет, – без лишних объяснений ответил он.

– Вы похожи на следователя.

– Возможно.

– Разыскиваете ее сестру?

Он внимательно посмотрел на курсистку. Ведь она – тоже курсистка? Иначе зачем ей говорить о лекциях? Широкое лицо. Слишком высокий лоб, маленькие глаза. Не очень приятные черты. Или же просто показались такими, когда девушка вмешалась в чужой разговор?

– Вы что-то знаете об исчезновении ее сестры? – спокойно спросил Тарас Адамович.

– Нет. Знаю одно – если ее сестру не найдут до октября, вряд ли Томашевич сможет заплатить за учебу.

Он надел шляпу.

– Меня это не касается.

– Отчего же? Тогда она не сможет заплатить и вам. В этом городе, кажется, зарабатывают только балерины, – последнюю фразу она произнесла насмешливо.

– Вы отлично проинформированы, – вежливо ответил на ее замечание Тарас Адамович.

– Благодарю, – холодно молвила курсистка, – но после того, как Томашевич обратилась в полицию, здесь все знают о том, что ее сестра исчезла.

– Вы это не одобряете? – поинтересовался он.

– Курсы нынче работают только благодаря сверхусилиям профессоров и курсисток. Скандальные истории нам ни к чему.

– Сверхусилиям? – удивленно переспросил бывший следователь, хотя и не был уверен, что хочет услышать объяснение.

Девушка ответила:

– В городе далеко не все с пониманием относятся к желанию женщин получать образование. Тем более – юридическое. Думаю, Мира умело воспользовалась талантом сестры. Кто знает, может, той это просто поднадоело.

– Кто знает, – чуть кивнул следователь Галушко. В последний раз посмотрел на здание со скульптурой Минервы и зашагал к остановке, где уже вскоре должен был приветливо звякнуть трамвай номер 13.

Дело пропавшей балерины

Подняться наверх