Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия - Александр Леонидович Миронов - Страница 20

Утром, едва ли не с первым автобусом, Шилин уехал в районный центр Кондырёво.

Ради такого случая прилично приоделся: в пиджак десятого года носки; в брюки, на которых жена утюгом с трудом восстановили старые "стрелки"; в облупившиеся полуботинки, тщательно замазанные гуталином; в сорочку, на которой ворот был распущен на две верхних пуговицы; и в белую выстиранную матерчатую кепочку, прикрывающую лысину. Во внутренний карман пиджака вложил документы.

День был тёплый, добрый, и даже птички чирикают, – посмеивался он, глядя на птиц и прислушиваясь уже к соловьиным трелям. И все эти приметы наполняли его ещё бόльшим оптимизмом и создавали приподнятое настроение.

Шилин, по причине раннего прибытия в районный центр, ходил по нему, по знакомым улочкам, примечал: что нового в нём появилось; что-где построилось или, наоборот, обветшало и порушилось. Встречал изредка знакомых, здоровался, делился впечатлениями, новостями из своей жизни, а также из жизни общих знакомых.

На горе возле универмага встретил бывшего сельчанина, Егория Кислицина, у которого лет сорок назад был прицепщиков в посевную и копнителем на комбайне в уборке зерновых. Тогда – это был парень на три года старше, окончивший СПТУ по специальности "тракторист-машинист широкого профиля", на деревне уважаемый кадр, да и сам по себе он был человеком дельным, не балованным. Завидным женихом. Но по старой традиции – если армию не отслужил, ещё не мужчина, не мог жениться, да и девки скептически относились к таким женихам, как к недорослям. И поэтому два года до призыва он дёргал рычаги трактора или крутил штурвал комбайна, то есть – полевого корабля, как называла пресса.

Егорий, как его уважительно называли односельчане, не злоупотреблял алкоголем и к работе относился серьёзно. За что его ценили в колхозе и абы кого к нему в помощники не направляли. С ним работать было легко, да и трудодни были немалые. Кислицын почти всегда ходил в передовиках. Потом этого "капитана" призвали на три года в армию, и опять на сухопутную технику – механиком-водителем танка.

Пока Егорий дослуживал, подошёл срок службы Шилина. За время службы первого и второго хлебороба, колхоз стал хиреть, народ разъезжаться, уехал и Егор. Павел тоже в деревню не вернулся. Оба осели в прилегающих "перспективных" хозяйствах. Встречались, но очень редко. А встретившись, всегда были друг другу рады. Делились и радостными и горестными событиями, подбадривали друг друга, советовались. И Павел Павлович всегда высоко ценил мнения своего старшего товарища, коллеги. И теперь был рад поделиться своим новым житьём-бытьём на пенсии и тем, что привело его в райцентр.

– Ты представляешь, – рассказывал Павел Павлович, – год с лишним мурыжили с пенсией. Федьку Борисова отпустили, а меня – нет, и всё тут, ёлки-моталки. Как прокажённый. Так полтора года почти украли.

Егор кивал поседевшей головой, сочувствовал и приговаривал:

– Этак-этак… Бюрократическая машина – это брат, тяжелее танка будет. Её гранатой не возьмёшь. Да и не всякий под неё пойдёт. Тут с умом надо.

– Вот-вот… Я и взялся за них. Такую им гранатку наладил.

– Не знаю, Паша, поможет ли, но действовать как-то надо.

– Вот-вот, ёлки-моталки, – горячился Шилин. – Нет на них никакого сладу, совсем распоясались. Что хотят, то и воротят. Но… не на того напоролись. Я им покажу! – потряс кулаком.

Егорий с пониманием отнёсся к его затее. Но и предупредил.

– Будь осторожен. Не подгребла бы эта бюрократия тебя под свои гусеницы? Хитрющая эта вражина, ох хитра…

– Ничё, и мы не лыком шиты!

Время ещё было достаточно, и до приёма в райсобесе Павел Павлович успел немало с кем повидаться и где побывать. Едва ли не весь городок обежать. И с кем бы он делился своим отважным поступком, подбадривали:

– Правильно! Пусть знают наших!.. Не перевелись на земле Русской ещё такие люди, что способны всяким там бюрократам по мозгам проехать. Правильно, Паша.

К назначенному часу, ещё за полчаса до окончания обеда, Шилин сидел в райсобесе на деревянном диване с откидными сидениями. Был он наполнен важностью и значимостью пребывания здесь и смотрел на сотрудников с уважением.

Это были в основном женщины, и Павел Павлович провожал их тёплыми взглядами, как коллег, сотоварищей по духу и делу. Он вообще любил хозяйственных женщин, а тут такие… да ещё умницы.

Они выходили из кабинетов: кто по своим надобностям в туалет – и он (мысленно) желал им облегченьица; кто-то со сковородками, с подносами, на которых стояла посуда, бывшая в употреблении – и он желал им приятного аппетита.

В большом и прохладном коридоре стоял домашний дух, со знакомым приятным запахом, который содержал в себе ароматы жареной картошки, лучка, душистого хлеба и мягкие ароматы духов.

Домашний компот! – смеялся он про себя. У него, когда дочери жили с ними, каждый день в квартире стоял такой запах.

Ему не тяжко было сидеть остаток обеденного перерыва в прохладном коридоре. Правда, немного подсасывало у самого в желудке, неплохо бы перекусить, и было волнительно. И волнение это он понимал отчего, поэтому с душой наполненной благородного порыва, ласково поглядывал на людей, перемещающихся по коридору.

Стали подходить посетители, и Павел Павлович на всякий случай сказался первым. Хотя и предполагал, что его вызовут без всякой очереди. С важными вопросами людей не задерживают в коридорах. А раз его вызвали, чуть ли не повесткой, а про себя он это письмо так и представлял, то ему тут засидеться не дадут. Но на всякий случай "застолбился". Скорее, подсознательно, поскольку у нас без очередей нигде не обходится.

Очередь, действительно, не понадобилась. Его первым выкликнула какая-то пигалица, девочка. Едва приоткрыв двустворчатую дверь, спросила тонким голоском, как чирикнула:

– Шилин здесь?

Павел Павлович подскочил.

– Я тута!

– Зайдите.

Кабинет оказался большим, столы в нём были по всему периметру – штук шесть, и в центре – свободная площадка. Лобное место. На него и выкатился Павел Павлович, переминая в руке белую хлопчатобумажную кепочку, стянутую с головы.

Не зная к кому обратиться, девочка села сразу же за дверью, он растерянно обвёл глазами столы. Сидевшие за ними женщины были погружены в работу, шелестели бумажками и, казалось, не замечали посетителя.

– Я, это, Шилин… Вот, это, повестка… – Павел Павлович показал листочек, слегка приподняв его и поводя им из стороны в сторону.

«– Мы так и поняли», – сказала женщина, сидевшая слева, и голос её примагнитил посетителя к месту. Отчего-то он показался уж больно строгим. – Давайте документы.

Павел Павлович выдернул из внутреннего кармана пиджака паспорт и трудовую книжку, подал женщине. Лицо женщины было с тонкими чертами, стрижка "карэ", как у его старшей дочери. Пальчики длинные, ноготочки покрашенные малиновой краской.

Привлекательная бабёнка, отметил он.

– Так вот, гражданин Шилин, – заговорила женщина, просматривая документы и сравнивая их данные с записями на листе в подшивке. – Мы вас вызвали, чтобы сообщить вам, что с первого числа текущего месяца, решением комиссии при исполкоме районного совета, вам прекращена выплата пенсионного обеспечения.

– К… как это?..

– Вот справка, – ткнула пальцем, как указкой, в лист с печатями, – выданная отделом кадров вашего предприятия, в которой указывается, что Шилин Павел Павлович был направлен на пенсию ошибочно.

Шилину показалось, что грудь его, до этого широкая и гордая, вдруг сузилась, и её как будто бы притянуло к лопаткам, дышать стало нечем. В голове зазвенели колокольчики, и невольно захотелось перекреститься.

О, Господи Иисусе!

– Да вы что? Тттоваррищистка!.. То есть э-э, товарищ женщина. Я же не для этого вам пис-сал, ёлки-моталки. Вы, наверное, не поняли моё письмо?

Женщина улыбнулась, то ли на его заикание, то ли на бестолковость посетителя.

– Да, у нас есть ваше письмо. Мы с ним ознакомились и обратились на ваше предприятие, и получили обстоятельный ответ. На основание, которого собес не можем продолжать вам выплату пенсии.

"Подгузник! Он крутил год! Он и тут достал! Ох, одиозная скотина!" – пронеслось в голове Шилина.

– А за то, что предприятие вас раньше срока направило на пенсию, ему будет произведён начёт, и все выплаты, что государство в результате этой ошибки вынуждено было вам начислять, предприятие будет погашать в установленном порядке.

"Вот ни себе хрена!.. Это ж… Нет, я ж не об этом просил! Нет, они, чем тут занимаются?!." – Павел Павлович приходил в себя от растерянности.

– Гражданочка, вы же ни хрена не поняли! Я об чём вам просил? Чтоб вы мне помогли разобраться, чтоб они над людями не издевались. А вы?..

Гражданочка была лет тридцати и, по мнению Павла Павловича, молода, и потому, наверное, не могла понять сути вопроса. И, ища как бы понимания со стороны, он стал оглядываться на женщин, на него смотрящих. Но взгляды их тоже были какими-то не такими, не сочувствующими, а скорее, наоборот, насмешливыми, ироничными, ему даже показались хитрыми, и от этих взглядов стало даже неудобно стоять на "лобном" месте.

"Да они, однако, все здесь спелись! – догадался Павел Павлович. – Татарков и здесь их всех охмурил!"

– Нет, бабоньки, так дело не пойдёт! Ёлки-моталки.

Он затоптался, словно ему стало припекать пятки. И твёрдо заявил:

– Я это так не оставлю!

– Видите ли, муж-чина… мы не занимаемся выяснением ваших отношений, ваших претензий к предприятию.

– А на кой вы тогда тута? – накинул на лысину кепочку и приобрёл как будто бы решительность.

– А на той, чтобы подобные нарушения выявлять.

– Ха! Выявили, ёлки-моталки. У меня, за мои почти пятьдесят семь лет, только общего стажа почти сорок пять. После войны уже начал работать, пацаном. В цехе "муки" двадцать пять лет. И всё на шаровых мельницах. Чё, думаете, шутка что ли?

– Да, но у вас нет этого в трудовой книжке, – красотка приподняла от бумаг его трудовую книжку и стала перелистывать странички. – У вас записано, что вы являлись – в начале – мельником-кочегаром. А потом – машинистом помольного оборудования. А эти специальности не подпадают под вредности списка номер два. Если бы у вас была запись – машинист шаровых мельниц или кочегар газовой печи, в этом случае вы подпадали бы под вредности списка номер два. И вы не относитесь и к агломерации и обогащению3[1].

Павел Павлович никогда не слышал о подобных производствах (Агломерация и Обогащение), и отнёс замечание женщины на свой счёт, обидный. "Нагломерация и обогащение!" – закружилось в голове.

– Был я, барышня, машинистом шаровых мельниц, и только. И нагломерацией и обогащением никогда не занимался. Честно работал и сейчас не наглею, своё требую.

– Но мы же не можем верить вам на слово. Выясняйте, почему вам в трудовой книжке такую запись сделали? Вас что, не вызывают в отдел кадров для сверки записей в трудовых книжках?

– Што вы! У нас же секретное предприятие?.. Да ни в жизть! – ёлки-моталки.

– Хм, – усмехнулась женщина, губки, слегка подкрашенные дёрнулись в кривой усмешке. ("Нет, она точно с Татарковым кадрит!") – Если ваше предприятие относится к среднему машиностроению, это не значит, что отдел кадров под строгим запретом. Разъяснительную работу он обязан проводить. Поэтому обратитесь в него за разъяснениями.

– У каво? У Подгузника! У этой одиозной личности?.. Да я… Но, я узнаю!

– Ну, вот и, пожалуйста.

Шилин почти выхватил из рук женщины документы и энергично запихнул их в карман пиджака. Волна возмущения его переполнила настолько, что будь перед ним сейчас мужик, он, наверное, заехал бы ему в лоб кулаком. Тут же от возмущения прорычал:

– Такие красивые… Вы как сюда попали?.. По блату! Через што?..

И выскочил из кабинета.

Заряжённый на действие, полный энтузиазма, Павел Павлович не шёл, а почти бежал по райцентру к автостанции. И всё время, пока ожидал рейсовый автобус, и пока ехал домой, в Республику, не находил себе места.

"Ну, нет! Не-ет! Это вам не пройдёт! – ёлки-моталки. Сейчас с Крючком обмозгуем это дело. Он парень… Он парень с головой, он умеет. Он!.." – Павел Павлович сотрясал кулаком. Содрал с головы кепку, обтёр ею лицо, лысину, и вновь надел на голову.