Читать книгу Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой» - Александр Леонидович Миронов - Страница 2

Роман

Мелодрама

Течёт Угра через равнины,

Между холмов, пологих берегов.

А по взгорьям и долинам

Течёт волна пороков и грехов.

МАЛ.

Хотели, как лучше.

Получилось, как всегда. –

В.С. Черномырдин.

1

Девичник получился беспричинно. Как наваждение, под Рождество.

С утра на склады завозили товары, а после обеда вывозили. Один оптовик презентовал Светлане две бутылки спирта. Как Рождественский подарок.

Вначале она не поверила: спирт, да ещё чистый, да ещё медицинский! (Как оптовик отрекомендовал.)

"Суррогат какой-нибудь, наверное, типа "Rojall", а втюхивает за первый сорт".

Но, как говорится, за дарёную вещь, хоть криво, но улыбайся.

Вот этот факт и стал причиною всех последующих пред рождественскими событий.

Heт, если бы этот оптовик презентовал просто водку или вино – стой бы она (или оно) до какого-нибудь особенного случая, до чьего-нибудь дня рождения или до праздника. Да вот, потерпи они хотя бы до завтра – и Рождество.

"А тут нет же, заусило что-то", – усмехнулась Светлана…

Вначале в бытовку пришла Галина, и Светлана сказала ей:

– 

Тут мне дядечка спирт две пол-литры подарил.

– 

Ух, ты! – удивилась подружка. – Настоящий?

– 

Ага. Говорит: медицинский, качественный.

Вскоре подошли из своих складов Валя-маленькая, Валя-большая, тётя Катя, тётя Таня, и Семёновна – самая старая из них.

Клавдия Семёновна из дальнего склада вернулась с палкой колбасы – тоже презент. И была рада ему до тихого восторга.

Вера-большая посоветовала:

– На стену повесь. Самой приятно посмотреть и твоему Пал Палычу, как образец.

Копчёная была колбаска, упругая, аппетитная. Завидная халявка, всем понравилась. И был конец рабочего дня, укороченный.

– 

Семёновна, что такой шедевр сушить? Давай опробуем. Вон,

Светлане

спирт подкатили: закуска есть, выпивка есть…

–

сказала Галя, посмеиваясь.

Пошутила девонька.

– Спирт! – удивилась тётя Катя,

– Откуда? Поди, "Рояль"? – не поверила Валя-большая.

Валя-маленькая поддакнула:

– На котором играют только один раз, перед своими похоронами.

Что одна Валя, что другая, были ростом почти одинаковы. Но Большая старше года на три, в кости пошире и черты лица покрупнее.

У Маленькой губы бантиком, и носик вздёрнут. Красотой обе столь же привлекательны, как и характерами, то есть – вздорные, порой вульгарные. По крайней мере, друг друга стоили.

А Светлане отчего-то досадно стало. Что она, совсем уж такая простая, никчёмная, что ей можно только дерьмовые вещи и напитки втюхивать. Хуже той же Семёновны?..

Светлана с обидой выставила из своего шкафчика обе бутылки на стол.

– 

Нá-те, смотрите! "Рой-йяль"! Спирт, самый, что ни на есть, медицинский.

Валя -большая и тётя Таня взяли каждая по бутылке и поднесли к глазам.

Валя-маленькая, вытянув шею и заглядывая через плечо подруги, проговорила:

– 

Поди, ещё советский?.. Теперешних, российских-то нет.

– Точно! – подтвердила Большая.

– Ой, Света! Как тебе повезло… – запела Маленькая. – Это ж какая прелесть. Ты хоть расцеловала презентанта? Я б его за каждую по два раза отоварила…

– У тебя ворота всегда открыты, – заметила Вера-большая, криво усмехнувшись.

Бутылки пошли по рукам.

Клавдия Семёновна нутром почувствовала расставание с презентом, стала колбаску в сумку запихивать и молнию задёрнула.

– Ты гляди-ка, Знак Качества! – воскликнула Маленькая.

Но тут энтузиазм немного поутих. Тётя Катя его сбила:

– В стране Советов на табаки и на спиртные изделия Знак Качества не ставился, – заявила она.

– Только на яйцы! – чирикнула Маленькая.

– 

Точно, не ставился,

–

подтвердила и тётя Таня.

– 

У-у,

–

протянула разочарованно Вера-большая.

– 

Лажа,

–

поддержала её Вера-маленькая.

–

Туфта! Спрячь, а лучше вылей, не то себя

или нас отравишь.

И все как будто бы успокоились, стали собираться домой. Кто сдирал с себя, с пальто, складские халаты, кто скидывал валенки, переобувался в тёплые сапожки.

А Светлане стало совестно за подарки и за себя обидно. На спирт глядела, как на неприятный розыгрыш. Надо же было его выставить!.. И оптовик этот, бес лысый… Может, действительно, выбросить бутылки надо было или вылить.

Клавдия Семёновна последней взяла бутылку. Встряхивала, переворачивала с пробки на дно и обратно. Просвечивала на свет, то, приближая её к электрическому светильнику, висевшему на потолке, то, отводя. Нет – без осадков, и цвет не меняется.

Сказала в раздумьях:

– Я что хочу сказать, девоньки. Знак Качества тут как раз к месту поставлено. Вы поглядите на год выпуска. Во-он! – показала ногтем мизинца на штамп на наклейке с её обратной стороны, который просматривался через стекло и содержимое в бутылке.

Первой стала приглядываться тётя Катя к той бутылке, что держала Клавдия Семёновна.

А бутылка, которая стояла на столе, что только что утратила интерес публики, оказалась в руке Вали-большой, и ещё две пары глаз стали просвечивать её насквозь.

– Семьдесят первый год что ли, или седьмой?.. – прочитала тётя Катя.

– 

Точно!

–

подтвердила Большая,

–

и четвёртый квартал!

– 

Да я тебе таких наклеек сама сколько хочешь и с чем хочешь, нарисую и наклею,

–

с иронией заметила

Валя

–маленькая. – На тот же самогон.

– Не-ет, наклейка давешняя, клеевая, с желтизной, – сказала тётя Таня. – Сейчас на липучках этикетки лепят, или на какой-то бесцветной синтетике.

– Я вот что предлагаю: давайте, опробуем! – предложила Галя, подмигнув Светлане.

Светлана пожала плечами, улыбнулась. Во-первых, ей, подруге, она отказать не могла, уважала, хорошая подружка. Во-вторых – почувствовала облегчение, кажется, подарок не такая уж "лажа", как сказала Валя-маленькая.

– А вдруг это метиловый? – с испугом спросила Маленькая.

– 

Ну вот, на тебе и опробуем,

–

сказала Большая.

Посыпались шутки, остроты, за которыми чувствовалась напряжённость, и в то же время какой-то азарт, как будто бы спиртовый эфир испарялся через стекло и щекотал обоняние, охмелял. Заманивала дата продукта, теперь казавшаяся древней, как долголетней выдержки вино.

– А чем закусывать? Закусывать нечем! – воскликнула опять Маленькая.

– 

У меня конфетка есть,

–

сказала Большая.

–

По такому случаю оторву от себя

для тебя.

–

И тут же повернулась к

Клавдии

Семёновне.

–

Эй, Семёновна, гони колбаску, свой выста

вочный экземпляр. Клади на стол.

– 

Сейчас мы его оприходуем,

–

поддакнула Маленькая.

– Ага, счаз-з… Открывайте рот ширше.

– 

Не ширше, а ширее! Девки, первая стопка Семёновне!

Оказалось, "катанку" уже забыли. Как её и открывают. Вера-большая сунула горлышко в рот, начала грызть металлическую укупорку зубами. Но что-то неудачно, зуб повредила, заойкала и сплюнула в мусорное ведро у двери.

Галя достала хлебный ножик и начала поддевать крышку из-под низу. Дважды нож срывался; от первого раза тётя Катя успела отдёрнуть свой любопытный глаз, и все разом отстранились от Галины.

Но необъяснимая сила уже объединяла их, связывала нервной нитью; их – не пьяниц и даже не страдающих алкогольной зависимостью. Все в волнующей тишине следили за тем, как нож, скребя по стеклу, срывал с горлышка укупорку.

Выплеснуть Галя всё же выплеснула, но немного. Никто не пожалел о тех каплях.

И запах теперь спиртовый, резкий и дурманящий ударил по обонянию уже по-настоящему. И девчата, или девоньки, как они сами себя называли, взглотнули слюнки.

А хороший нос за версту такой запах учует. И к девчатам на огонёк зашли вначале два грузчика: Гришка Батрак (фамилия точь-в-точь соответствует его трудовой деятельности) и Игорь Завал (но его всегда кликали – Аврал). И минутой позже – сторож, Иннокентий Замок.

На Батраке и Аврале первые две порции и опробовали. Грузчики дёрнули по треть стакана и задохнулись. Глаза у Аврала выкатились и заслезились. У Батрака нос почему-то посинел, а щеки, наоборот, побелели. И тоже слезу вышибло.

– 

Воды!..

–

Хрипло выдавил он.

Первым пришёл в себя Аврал:

– 

О-хо-хо… Сильна Советская власть, по крепости чую. Вот это вешшч!.. – занюхал он кулаком.

А

Батрак заикал.

С этого и началось. Правда, для уверенности дали ещё столько же Замку, и всех троих выставили за двери. Для дегустации хватит, а то самим не достанется.

Спирт пили все: кто, разбавляя водой, кто, ею запивая. Под сурдинку пошла и колбаска Семёновны, вначале один конец, потом и до другого дошла очередь.

После второго захода Клавдия Семёновна вспомнила, что раньше, как ей кажется, когда появился Знак Качества, то его лепили на всё подряд; и на спиртное, и на табаки, и на колбасу, и на яйца. И от такого замечания, от радости – что спирт всамделишный! – с Семёновной стали обниматься, целоваться, признаваться ей в любви, почти как к родной матери. Особенно счастливая обладательница презента со Знаком Качества.

Спирт как будто бы отключил от реальной жизни. То, что до этого на душе лежало грузом, болело, томило, считалось неразрешимым – теперь пошло как будто бы по гладенькой дорожке, то есть с хмельной бесшабашностью. По крайней мере, у Светланы вначале.

И-эх, ма!.. Играй, душа! Много ли человеку надо… Радуйся жизни…

Последний тост был за Советскую власть.

– Я при ней родилась! Я при ней росла! Я на неё обиды не имею, вот! Кому она помешала? – говорила Клавдия Семёновна, чуть не плача, и ей с жаром поддакивали тётя Таня и тётя Катя, которые были лет на десять моложе её.

– 

Она нас не обижала, ик!

– 

Спирт со Знаком Качества могла пить, когда захочу, а не «Рояль», зачуханный…

– 

И колбасу тоже. Ик!

– Не-ет, за Советскую власть, девоньки, надо выпить. Обязательна! Ик! Помянуть…

– 

И за Знак К-качества! – поддержала Галя, и

Светлана

с ней чокнулась.

Клавдия Семёновна, тётя Таня и тётя Катя – стоя. Света хотела тоже подняться, да с первого раза зад не смогла оторвать от стула, отяжелел. Выпили кто, как мог, сидя, стоя.

За временем не наблюдали, счастливые…

Светлана помнила, как ругались между собой обе Вали. Плакала отчего-то сама, её уговаривали. Она стонала:

– Ах, кавалеров мне вполне хватает, да нет любви хорошей у меня…

Ушли поздно. Только от морозца и от долгой ходьбы пришли как будто бы в себя. Шли, минуя мехзавод, через дачи. Кто-то из девчат предложил проветриться: охренели вконец. Шли по заснеженной дороге с песнями, лёгкие вентилировали.

Посёлок всё ещё в новогоднем наряде, в огнях, ёлка, стоящая во дворе микрорайона, переливалась огнями. Возле неё слышались голоса детей, они катались с горки, кружились на горизонтальной карусели, качались на качелях.

Всем было на удивление хорошо. И жизнь теперешняя нервная, и эта затянувшаяся Перестройка не были такими пессимистическими.

И не хотелось расставаться. Они в эту минуту друг без дружки, казалось, жить не могли.

Галина предложила, держа под руки Светлану и Клавдию Семёновну:

– 

А что, девоньки, айда ко мне, а? Дети на каникулах, мой Вавилон сегодня увёз их к

маме в Обнинск. Вернётся только завтра вечером. Посидим, попоём, поплачем вдоволь, а? Ведь Рождество

!

После недолгого голосования предложение было принято. По пути в "Репке" прихватили ещё пару бутылок вина, в складчину, одалживая друг у друга.

Тётя Таня и тётя Катя нажарили картошки на скорую руку. Клавдия Семёновна наладила винегрет из квашеной капусты, из горошка, лука. Галина, добрая душа, всё на стол выставила, в том числе – грамм триста варёной колбасы из холодильника.

Светлана сервировала стол в большой комнате-зале, хозяйке помогала.

Обе Вали сидели в зале, хохотали над Виценто и Хулио, стонавшие с экрана телевизора который год. Их отчего-то изводил хохот, смех беспричинный, почти на грани истерики.

После первой же рюмки Светлане стало плохо: смешала спирт с вином, дурочка. Даже еда не пошла.

Она встала и, покачиваясь, придерживаясь за стенку, побрела в ванную. Сзади раздавались голоса, песни, но всё это стало вдруг отдалённым, неинтересным. Хотелось уединения, одиночества, распирали слезы. Хотелось поплакаться на свою сложную жизнь. Теперь она стала казаться именно такой – беспросветной, безрадостной, одинокой после развода с Колькой, мужем. Скрутился парень, под крутого закосил в эти смутные времена…

Ванная была небольшой, и сама ванна – продолговатое полутораметровое, эмалированное корыто – стояла наполненная водой. Светлана наклонилась над ванной, ополоснула лицо. Вода зарябила, смешивая какие-то тени в ней или создавая их.

Вода прохладная, приятная, и захотелось войти в неё, полежать в ней.

Светлана не стала противиться искушению. Она сбросила с себя одежды, и нагая встала в ванну, и с блаженством опустилась в воду. Вода была настояна до комнатной температуры, наверное, ещё с утра, возможно, для стирки. Да точно. Она же хотела стираться…

Бельё под боком помешало, не убрала, не дополоскала… Ладно, потом.

Светлана в полудремотном состоянии подвигала телом, устраивая его поудобнее.

Светлана заснула. Сколько пролежала в воде? Но, наверное, долго. Сослуживицы разошлись, а её не хватились. Видимо посчитав, что она ушла тихо, по-английски, не прощаясь.

Светлана поднялась в ванне. Было прохладно, её передёрнул озноб. Осторожно перешагнула через борт и, сдёрнув с вешалки одно из полотенец, стала им вытираться. Её покачивало, и, чтобы не упасть, оперлась задом в борт ванны. Теперь ребро ванны показалось холодным, и холод обжёг голые подушечки. Светлана вновь охватил озноб.

Она торопливо стала одеваться, чтобы согреться, но почему-то каждое движение ей давалось с трудом. Долго не могла застегнуть застёжки на бюстгальтере на спине, так и не застегнула, надела поверх кофточку. Натянула колготки. Потом спохватилась – забыла плавки! Но переодеваться заново была не в состоянии. Бросила плавки на стиральную машинку – после стирки наденет. Пригладила волосы.

Из висевшего на стене зеркала, на неё глядела бледная, выцветшая без макияжа баба лет за сорок, если не старше. Хотя на самом деле тридцать пять. О-о!..

Светлана уронила лицо на руки и всхлипнула. Постояла, жалея себя, свою отшумевшую так скоро молодость, в которой и радости-то, как следует, не испытала, а уже…

Жизнь в своей реальной действительности, и притом мрачной, начала возвращаться к ней заново.

Но вечер оказался необычным, предрождественским, и психологическое состояние человека дозировал в равных пропорциях, от уныния до эйфории и наоборот.

Светлана вошла в комнату-залу. Галя лежала на диване рядом со столом, на котором стояли неубранная посуда, сковорода, с остывшей недоеденной картошкой. В широкой вазе лежал хлеб. От остальной еды, как и от горячительных напитков, не осталось ничего. А жаль. Сейчас бы не помешало "два кусочечка колбаски", – как в песне поётся, и граммов …надцать вина. И тут же поморщилась, брр…

После ванной принять не помешало бы горячительного, чтоб не знобило, переохладилась, кажется.

Вначале хотела уйти, пора подаваться. Поди, сынишка дома заждался. Сколько же время?.. Но сразу на глаза часы не попали, и она вскоре забыла о них.

Решила помочь Галине убрать со стола.

И убирала. Качаясь по коридору, сносила посуду на кухню.

За делами пришла как будто бы в себя. Осознаннее и твёрже стали движения. Перед глазами перестали покачиваться пол, стены, посуда в мойке.

Галина всё же проснулась. То ли сама по себе, то ли Светлана её чем-то обеспокоила, может, стуком посуды. Вошла на кухню и хмельно, радостно улыбаясь, повязывая поясок на халатике, пропела:

– Ну вот, наконец-то, у меня и домработница появилась… А я думала ты ушла?

Радуясь друг другу, смеясь, обнялись.

Согрели чайник, и сели пить чай.

От чая обеим стало тепло, даже жарко. Это тепло проняло их до каждой клеточки, и они не могли смотреть друг на друга без умиления. Теперь и перипетии жизни, её превратности и сложности воспринимались с особым чувством понимания, сочувствия и сострадания. Они и до этого уважали друг друга, теперь же не было на свете роднее подруг, роднее сестёр.

Прощались, плача.

– Ой! – вдруг спохватилась Галя. – Подружка дорогая, я ж забыла! Давай я тебе на праздник хвостик рыбки подарю, а?

– Д-давай… – тряхнула головой Светлана: хвостик так хвостик… И, представив в руках хвост селёдки, рассмеялась, и какое-то время не могла успокоиться.

Ох, и шутница же эта Галинка!..

Галина сходила на кухню и вернулась с большим ножом, похожим на тесак. Светлана удивилась, она ожидала увидеть в руках подруги селёдку, или хотя бы хвостик от неё. А тут – нож… Недоуменно уставилась на инструмент.

Сегодня шуткам Галины не было конца.

А подружка сказала:

– Пойдём, помож-жешь.

Вошли в ванную. Галя опустила в ванну руку и из воды вытянула за хвост рыбину. Рыба была настоящей, не меньше полуметра, с плавниками, с головой, глаз которой смотрел из-под воды как будто бы с насмешкой, даже подмигивал. Может, так показалось из-за ряби в воде, которую подняла Галина. Но от этого взгляда стало не по себе, хмельная улыбка от очередной шутки подружки изменилась. Светлана оторопело уставилась на рыбку с нервно поведёнными на сторону губами.

– Помоги что ли! – Галя, держа на борту ванны за хвост рыбу, стала отпиливать от туловища не меньше трети.

– Б-боюсь… И-и как давно она т-тут п-плавает? – заикаясь, спросила Светлана.

– C утра. Вавилон на рыбалку куда-то ездил прошлой ночью и привёз…

У Светланы в мозгу кто-то ехидненько усмехнулся:

"Ха! Русалочка. С кем купалась, щекотки не боялась?"

О-о… кошмар!

Галя самоотверженно рубила кости рыбы.

Целовались, целовались, кое-как расстались.

На улице кружил мягкий пушистый снежок. Казалось, ярче обычного светили улицы республики Татарково. И разноцветная электрическая новогодняя мишура. Шумно проносились машины.

Пока шла, захотела пить. Но Светлана понимала – нельзя. Стоит попить воды, и опять захмелеет. Спирт – это ж такая тварь, да ещё со Знаком Качества, только допусти его до воды… Итак, после чая, кажется, захмелела. И она шла, мужественно проходя магазин возле общаги, в витринах которых стояли бутылки с водой, напитками и пивом.

И… не удержалась. Жажда, казалось, палила изнутри степным зноем, жгла горло, рот. Ругая себя за слабость, как одну из самых падших женщин, что даже перед такой малостью не в силах устоять, дотерпеть до дому. Светлана всё-таки подошла к ларьку на перекрёстке ул. Строителей и Туркестанской. Протянула продавщице последние копейки.

Из пластмассовой бутылочки воду не пила, а, кажется, всасывала в себя, как насос, захлёбываясь.

Опорожненную бутылочку опустила в мусорницу у киоска.

"И что терпела?" – хохотнула Светлана.

Так стало легко и приятно в желудке и на душе – хоть песни пой.

Только бы своего кавалера не потерять. Она поддёрнула пакет под мышкой, из которого торчал перепончатый рыбий хвост.

Но на перекрёстке дорог Светлану охватила оторопь. Перекрёсток без светофора, и машины нагло шныряли по нему туда-сюда, казалось, без ограничения скорости.

Ну, просто жуть! У них что, этот перекрёсток – единственный?..

Светлана спускалась на проезжую часть с тротуара, но тут же заскакивала обратно на бордюр. Вздрагивала от каждого сигнала, скрипа колёс автомашин.

Как нарочно пугают!

"Как счас рыбьим хвостом вмажу!" – грозила она наглым водителям.

В отчаянии злилась, ругалась.

Выручил какой-то парень. Перевёл через перекрёсток. От такого внимания у неё, казалось, вся её сущность растаяла. До слёз. Есть всё-таки мужики на свете, не перевелись…

Но за перекрёстком Светлана опять оказалась одна. Как будто бы и рядом никого не было. Даже спасибо сказать некому.

– Да что это со мной сегодня такое? Что за глюкомания?.. – спрашивала Светлана, глядя подозрительно на рыбий хвост.

А рыбий хвост в ответ пошевеливал плавником…

Предрождественские наваждения были не только с Светланой.

Галина, после ухода подруги, вошла обратно в ванную, с намерением подтереть пол. Пока отрезала или отрубала хвост, набрызгали. И вдруг обнаружила на стиральной машинке незнакомые трусики.

Взяла их двумя пальчиками, подняла на свет и пристально, прищурив глазки, стала обследовать. И пришла к заключению – нет, не еённая вешшчица! Значит…

Галя брезгливо отбросила плавочки от себя.

Так вот какая у тебя, Архипушка, рыбалка, вот какие рыбки к тебе приплывают сюда, пока жена на работе…

Ну, погоди, только заявись домой!..

И направилась к антресоли, где стояли удилища рыбака, и лежали снасти.

Теперь тебя, Вавилон, долго на рыбалку не потянет…

2

Из Калуги из обкома партии Пётр Юрьевич Лисин ехал задумчивым. И было отчего. Последние политические и экономические события в стране сильно изменились. Перестройка, на которую возлагались большие надежды, не принесла желаемых результатов. По крайней мере пока. Однако, и на ближайшую перспективу на неё надежд мало. Генеральный секретарь, а теперь уже и Президент, чем дальше, тем больше разочаровывал. Многие отрасли приходили в упадок, а уж про сельское хозяйство и говорить не приходится. Растерянность на местах всё более углублялась и отбивала руки. Руководить районом уже не было моральных сил, да и физические истаивали.

На перекрёстке Окатово Пётр Юрьевич вдруг приказал шофёру:

– Андрюха, поворачивай в Татарково.

Водитель кивнул. Хотя, выезжая из Калуги, шеф приказал: домой, в Кондырёво! Секретарь райкома последнее время был не разговорчив, замкнут, и Андрей относил такое его состояние на возраст: шефу уже за седьмой десяток, пора подумать о пенсии.

И он был прав – Пётр Юрьевич об этом уже думал, но не только из-за возраста. Более глубинные мысли обкладывали его голову и не один уже год, даже десятилетие, особенно с приходом к власти Горбачёва. По всем швам трещали все программы, и партийная дисциплина ослабла до крайности, местные чиновники ею пренебрегают, не чувствуют ответственности ни перед партией, ни перед народом. С такой жизнью недалеко и до коллапса, гибели партии и возможно ‒ Союза. В сущности, это уже и происходит. События в Грузии, в Нагорном Карабахе. А Прибалтика уже напрямую выступает об отделении от СССР. В обкоме формируются группы в поддержку Ельцина, сепаратистские настроения… И этот шторм уже был не по возрасту.

У ДСЗ под пересыпным транспортёром «Волга», крадучись, проплыла по грязи. Лисин отвлёкся от мыслей, и, глядя в окно, невольно сравнил этот участок дороги с положением в стране. Жаль, ещё год-два и страна погрязнет в такой же мутной жиже.

3

Татарков был у себя.

Нина Михайловна, его верная помощница, при появлении первого секретаря райкома партии вскочила с места из-за пишущей машинки и улыбнулась.

– Здравствуйте, Пётр Юрьевич!

– Здравствуй, Ниночка! Всё стрекочешь, – кивнул на машинку, протягивая ей руку. – Наверное, за всё машбюро.

– Да, приходится. Люди увольняются, зарплата не стабильная.

Лесин согласно кивнул и тепло пожал секретарше руку. Снял капроновую шляпу.

– К сожалению, этот процесс сейчас происходит повсеместно. Хозяин у себя? А то я без предупреждения.

– У себя… – на секунду замялась.

– Ты зайди, доложи.

– Да заходите, для вас у него всегда двери открыты.

– Нина, исполняй свой служебный долг: доложи, – в шутку и всерьёз приказал гость.

Нина Михайловна согласно кивнула и направилась в кабинет директора.

Пётр Юрьевич не успел присесть на одно из стульев приёмной, в двери кабинета появился Татарков.

– Пётр Юрьевич, что за церемонии? – удивлённо произнёс Родион Александрович.

Следом за директором вышла секретарша.

Руководители вошли в кабинет, и Нина Михайловна плотно прикрыла за ними дверь.

– Пётр Юрьевич, что за церемонии? – вновь спросил Родион Александрович.

Лесин усмехнулся:

– Знаешь, сейчас всякий руководитель старается быть независимым от партии, от районного руководства, каждый сам по себе, местный барин, князёк и так далее.

– Пётр, ты меня ни с кем не путаешь? – Татарков наморщил брови, зажав между ними чёрную бородавку. – И не рано ли капитулируешь?

Пётр Юрьевич внимательно посмотрел на Татаркова снизу вверх.

– Разрешишь? – качнул рукой на мягкий диван под двумя окнами.

Вид у секретаря был усталый, и сам он выглядел постаревшим, присутуленным. Роста среднего, теперь же как будто бы подсевший. С редкой седой порослью вокруг плешины. И лицо одрябло, с небольшими щёточками бровей. Но взгляд резкий, быстрый.

Татарков кивнул, а сам вернулся к двери. Приоткрыл её.

– Нина, зайди. – Когда секретарша вошла, сказал: – Собери нам что-нибудь.

Нина понимающе кивнула и прошла к холодильнику, скрытому в углу между дверью и стеной деревянными щитами.

Родион Александрович прошёл к своему столу и покачал головой, глядя на гостя.

– Что, укатали Сивку крутые горки?

– Проницательный ты человек, Родион, – вздохнул Пётр Юрьевич, и устало отвалился на спинку дивана. – С обкома я.

– И что там?

– Да что? Тоже, что и в Кремле и его окружении – сумбур. – Лисин посмотрел на секретаршу, и дальше развивать разговор воздержался. Татарков не торопил.

Нина Михайловна поставила на приставной столик, накрытые салфетками, копчённые куриные окорочка в тарелочке, на другой тарелочке колбасу, тут же нарезала её. Прошла ещё к холодильнику и вернулась с хлебом и уже с нарезанными овощами: свежими помидорами и огурцами, всё под салфетками. Из шкафа с затенёнными стеклянными дверцами достала стакан с салфетками и приборы: два столовых ножа и две вилки. Расстелив салфетки, разложила на них приборы.

– Хорошо, Нина, остальное я сам. Только чайник поставь, – сказал Татарков, на что секретарша согласно кивнув, направилась к двери.

Когда они остались одни, Родион Александрович поднялся.

– Давай, Пётр Юрич, присаживайся к столу, перекусим.

Лисин тяжело поднялся и пересел к приставному столику.

– Знаешь, Родион, зачем я к тебе приехал?

– Догадываюсь. На пенсию хочешь свалить?

– Пора, брат. Пора дорогу освобождать энергичным и напористым, деловым кадрам.

– Хорошая идея, но… не своевременная.

– Почему? Восьмой десяток подпирает, а тут ещё такой бардак в стране. Не выдержат этот груз мои плечи, а мозги уйдут в свободное плавание.

Татарков возвращался от холодильника с бутылкой коньяка «Белый Аист», по пути достал из шкафа две рюмочки.

– В обкоме я уже этот вопрос обговорил – возражений не последовало, – с грустной иронией сказал Лисин. – А точнее, ждали этого шага от меня.

Родион Александрович разлил коньяк по рюмкам и сел.

– Ну, давай, Петро, выпьем, закусим, а потом на сытый желудок и поговорим. Тоже, поди, весь день на ногах, не обедал.

– Да. Но и рассиживаться мне долго некогда. Дела ждут и дома потеряли.

– Хорошо. Меня тоже дела подпирают. Сплошные неувязки.

Выпили. Стали закусывать.

Вошла Нина Михайловна с электрочайником и поставила с края столика. Достала кофейные кружечки из шкафа.

– Нина, меня ни для кого нет.

– Поняла, Родион Александрович.

Секретарь ушла.

– Родион, чтобы долго не тянуть, я тебе сейчас со всей партийной прямотой сообщу, зачем я к тебе заехал.

Татарков вскинул на Лисин глаза.

– Хочу тебя рекомендовать на райком. Да-да, Родион. Более деятельного и толкового руководителя я вокруг себя не вижу. В обкоме твою кандидатуру обсуждают, и она находит поддержку. Видимо, скоро в Средмаш будет подано обращение о переводе тебя на район.

Татарков положил колечко колбасы в рот и отвалился на спинку стула.

– Если бы не ты и не твоя постоянная поддержка району, забота, то он бы давно рассыпался, а я был бы давно не удел, в лучшем случае, в худшем… ты сам знаешь где.

– Так у тебя есть молодые кадры, второй секретарь, и завы отделов. Секретари колхозов и совхозов…

– А, – отмахнулся Лисин. – Есть-то есть, да велика честь, не потянут. А у тебя опыт. Со мной только двадцать лет в бюро отработал, да до меня сколько. Сколько твоей деловой инициативы, заботы в район вложено. Как рачительно относишься к земле, карьеры рекультивируешь. На Пятовский карьер посмотришь – насыпали Кавказские горы, на Семьдесят Третий – сплошные каньоны и те же горы отсева вокруг. Потом ты свои подсобные хозяйства содержишь, шефствуешь официально только над тремя колхозами и совхозами, а, по сути, над всем районом. Ты государственный человек, каких в районе мало. Точнее, нет.

– Ага. Ты да я, да мы с тобой, – пошутил Татарков.

Пётр Юрьевич усмехнулся.

– Шутки шутками, а мне виднее. Мои замы на чём выросли? – на языке, да на образовании. И хоть эти составляющие хорошая основа, но в настроенной системе, а в разбалансированном хозяйстве – пена. И потом, у тебя, Родион, высшая партийная школа, а в нашем деле – это основа основ. Я помню, как десять лет назад надо мной тучи сгущались? Тогда тебя прочили на моё место. И правильно прочили. И хоть обидно мне было, но против тебя я не имел возражений, и обиды тоже. Достойная была бы замена. Но ты на партбюро райкома и обкома отказался от партийной карьеры, мол, производственник и технарь, и всячески отстаивал меня. Подключил даже партийный аппарат отраслевого министерства. Решался вопрос через ЦК партии. Так вот, а теперь я сам прошу тебя: переходи на райком. Ты столько вложил в район, тебя люди знают, уважают.

Татарков налил коньяк в рюмки.

– Ты всё сказал? Давай выпьем, и я скажу.

Выпили, стали закусывать.

– Теперь ты ешь, а я говорить буду… Ну, во-первых, большое спасибо за доверие. Польщён, – усмехнулся Родион Александрович. – И спасибо, что обид не держишь. Но тут всё та же проблема со мной – не политик я, технарь. Языком работать не умею. Порой он даже мне мешает в работе. Как что-нибудь сморозит – хоть стой, хоть падай, – усмехнулся, вспомнив свой выпад перед «колхозниками» цеха Муки, не забывается. – Но и на производстве я должен вести её, политику, и видеть насущный момент. А момент таков – заморочки, раздрай и нервотрёпки. Средмаш приходит в упадок, колбасят его реформы, идеи разные и зачастую несуразные. Ты помнишь, как колхозы укрупняли? А на кой?.. Так и у нас начали такие идеи проводить, притом через ЦК. Тоже кто-то вспомнил хрущёвщину. А это ломать структуру, ломать производства, распылять средства, терять людей. Ты же знаешь, как хотели меня с Макбетовым объединить, его керамический и фарфоровый завод влить в мой комбинат? А на хрена? Пока притормозили. Надолго? – не знаю. Но ни я, ни он этому не рады. И это ещё полбеды. Беда в другом, в том, что с этим хозрасчётом, нарушилось плановое хозяйство, экономические взаимные связи между предприятиями. Ответственность перед потребителями и поставщиками. Перед заказчиками и исполнителями. Мой комбинат связан почти со всеми отраслями Союза, от Прибалтики до Средней Азии и до Востока. Мы им поставляем оборудование, они нам комплектующие, и наоборот. Ведь оборонка, специфическая отрасль. Это в среде Средмаша, но у нас договора и с государственными предприятиями, а они просели – нет средств на оплату, на зарплату, производства встали. У меня на комбинате из-за задержек зарплаты начинаются брожения, того гляди, вспыхнут акции протеста. Уже вон, обвиняют меня в некомпетентности, нерасторопности, в иждивенчестве, якобы жил и работал на подачках Средмаша, а как перевели на хозрасчёт – сел. Читал, наверное, статью моего писателя в «Знамёнке».

– Крючкова? Читал.

– Здорово, с юмором. Сарказм так и прёт из каждой строки. На полразворота газеты разрисовал.

– Да сейчас о каждом руководителе пишут. Газеты читаешь, как драматические романы. Или комедии с трагедиями.

– А вина-то вовсе не в нас. Тут хоть будь с семью пядями во лбу, толков не дашь. У меня всё снабжение и сбыт по всему Союзу мотаются, чтобы выбить, упросить – чтобы оплатили заказы, поставки по заявкам на комплектующие. Ищем побочные заказы. Ведь у меня механический завод многопрофильный, всё может и есть пока кем. А ещё полгода, а то и месяц-два и этих специалистов не будет. Держится комбинат пока на щебне, кирпиче, и частично на полиэтиленовых трубах. «Известь» вообще законсервировали. И полгода не поработала после пуска. Правду если сказать, она нам и на фиг не нужна – нужны были фонды под жильё, под дома. Молодёжный микрорайон заселили, два дома, третий заселили только половину, второе крыло нечем отделывать и некем. Нет прежних объёмов на комбинате, следовательно, нет и нормальной стабильной зарплаты. Я и раньше подолгу работал, а теперь и вовсе прописался в кабинете, на комбинате. С женой, с семьёй связываюсь только по телефону.

– Да… Я тебя понимаю. Сам в таком же положении. Парт контроль совсем ослаб, дисциплины в рядах партии нет, но требования возросли. Телефон ни днём ни ночью не умолкает. Одних подбадриваешь, других усовещаешь, с третьими и вовсе разговаривать не хочется – много амбиций, а дела нет, болтология. Тут нужен крепкий человек.

– Ты на кого это намекаешь? – усмехнулся Родион. – Нет, браток, ничего не выйдет. Тут тоже нужны мозги, воля, действия. Я комбинат не потяну, не потянет никто. Развалить развалят, или доведут до усечения шарашкиных контор. А это нам надо? У меня на плечах ещё и моя республика Татарково, как её окрестили остряки. И живут в ней почти пятьдесят тысяч человек, на кого я их брошу? И так вон люди, – и какие! – разъезжаются, спиваются. Один недавно застрелился.

– Во, как!

– Да. Уехал на заработки в Москву, да покалечился. Вернулся, и через три месяца застрелился. Бригадиром на заводе извести работал. Жаль. Неплохим специалистом был.

Лисин с сожалением и задумчиво покачал головой, большие залысины поблескивали.

– Растерянность, неустроенность и неразбериха ломает людей…

– Так что за доверие и за честь благодарствую, но мне отсюда хода нет. – И вернулся к разговору о приёмнике. – У тебя Сабурин, твой второй, вроде не плохой парень, рекомендуй его. Я поддержу на бюро. Или мою Метелину возвращай. Она же у тебя была третьим секретарём, и членом бюро ещё числится, её же только по штатному расписанию сократили. Деваха деятельная, и мы поможем. Есть выбор, давай подумаем.

– Да, есть. Но в это предгрозовое время, женщину не нужно в пекло толкать.

Лисин встал из-за столика и прошёлся по кабинету.

– Что ты думаешь о Ельцине? – спросил Татарков, сжав вилку в кулаке и, стукнув её торцом по столику, откачнулся на спинку стула.

Пётр, дойдя до глухой стены, обернулся и вздохнул.

– Что о нём сказать?.. Ты моё мнение знаешь. Повторить могу. Не к добру это всё. Он упрям, и вокруг него собирается гоп-компания. А при нашей разнузданной гласности и демократии они никого не пощадят. И Запад им поможет, он этого только и ждёт. Не спасёт Горбачёва ни разрушенная Берлинская стена, ни Нобелевские регалии. А Ельцин выпрягся.

‒ Да, безбашенные, когда выпрягутся, от удивления глаза под лоб закатишь. Такого нагородят – не обрадуешься. Как мой Партошкин, та же пьянь. Таких в узде надо держать. Они хороши на прорывах, на авралах, но под контролем, чтоб грань дозволенного чувствовал и не отрывался.

Лисин согласно кивнул.

– В принципе, когда я ехал к тебе, уже знал твой ответ, – задумчиво проговорил он. – Хотелось немного расслабиться, пообщаться с тобой, на перспективу определиться.

Вернулся к столику, но не сел. Поднял рюмку.

– Ну, что же… давай на дорожку, да поеду я.

Татарков тоже поднялся, качнули рюмками в знак добрых пожеланий и выпили.

На прощание секретарь сказал:

– На следующей неделе бюро райкома собираю, приезжай.

– Да, конечно.

– Эх, Родион, Родион… Беда, чувствую, накатывается. А поделать ничего не могу. И не только я, или мы с тобой. Нет в верхах организатора, твёрдой руки, а в низах растерянность. И пойдёт всё, как всегда. До основания, а затем…

– Что имеем не сохраним, а потерявши – плачем.

Уже в дверях, пожимая руку Татаркову, Лисин ещё раз спросил:

– Значит, твой ответ окончательный?

– Да, Пётр Юрьевич. Мне тоже не на кого оставить комбинат, людей. Здесь буду служить до скончания своего века. Ну, если «народ меня не свергнет», – пошутил Родион Александрович цитатой из сказки Л. Филатова1.

Расстались коммунисты с тяжёлыми чувствами и грустными мыслями.

4

Шилин вышел из универмага с сеткой-авоськой, в которой лежали три буханки чёрного хлеба. Поскольку с крупами, с комбикормом стало туго, почти перестали эти продукты поступать в продажу, набирал хлеба каждый день по две-три буханки – больше в одни руки не продавали. Одну буханку пускал на сухари, другую себе на стол, третью молоднячку. Смешивал хлеб с козьим молоком, и ягнята с аппетитом поедали похлёбку.

На площадке перед входом столкнулся нос к носу с первым секретарём райкома партии Лисиным. От такой неожиданности даже оторопел. Невольно сдёрнул с головы кепку и, обнажив лысину, дёрнул головой в приветствии.

– Здрасссьте…

– Здравствуй, Паша, – поздоровался Пётр Юрьевич и подал руку.

Павел Павлович, перебросив из правой руки в левую сетку, пожал мягкую ладонь старого односельчанина. Лисин отошёл в сторону, ведя за руку земляка.

– Ну, как поживаешь, Паша? Работаешь или уже на пенсии?

– Да какая счас работа, когда деньги платят в два-три месяца один раз. Вот, перебиваемся чёрным хлебом да квасом. А если бы не козочки, так и о молоке бы забыли.

– Это хорошо, что держишь подсобное хозяйство. Это правильно. А до пенсии-то долго ещё?

– Через два года где-то.

– Что так неуверенно? Обычно пенсионеры до каждого дня пенсионный срок высчитывают.

Шилин помялся, и прихохотнул.

– Да был я уже на ней. Отдохнул месяц. Теперь уж боюсь дни считать. Вдруг опять Подгузник её сымет?

– Как это? – удивился Лисин, вскинув белые редкие брови.

– Да-а… Справедливости хотел добиться, а попал, как курица в ощип. Рассказывать, и смех, и грех.

– Ну-ка, ну-ка, интересно… Поведай, не стесняйся.

– Да тут не понятная была ситуация… Я в неё сглупа и влип, как в коровий блин… Мне ж по государственному уставу на пенсию положено было в пейсят пять лет идтить, как машинисту шаровых мельниц, а Подгузник, эта одиозная личность, отправил меня в пейсят семь…

И Шилин рассказал свою грустную пенсионную историю, хотя не без доли юмора, которым по простоте своей пересыпал сказ. Собеседники, прохаживаясь по широкой площадке перед магазином, то посмеиваясь, а где-то и серьёзно размышляя. Были они одного роста, один худощав, другой грузноват. Павел Павлович в повседневной рабочей выцветшей, синей куртке, в белой ситцевой кепке. Пётр Юрьевич в повседневном рабочем костюме при галстуке, в лёгкой капроновой шляпе.

В конце беседы Лисин с упрёком сказал:

– Паша, что же ты ко мне не зашёл? Разрулили бы эту ситуацию. Тут ведь не только твоя личная проблема. Недоумков у нас много, во всех структурах и организациях хватает. Татаркову все вопросы трудно отследить. А помощники, сам видишь какие.

– Да как-то не смекитил к вам прийтить.

– Если не ко мне, так к Потрохову. Тут непосредственно его сфера деятельности.

Шилин смущённо пожал плечами: не догадался… И усмехнулся чему-то своему, недавнему. (Поездке в областную больницу, и всё по той же проблеме. Ох и чудик!..)

– Ну, ладно, Паша, теперь уж осталось немного, дорабатывай. Хорошо, что встретились. Возможно, и в последний раз. Если что, не обессудь, не держи зла. Всякое в жизни бывает. Иного она исправляет, на истинный путь ставит, другого… – Лисин подал руку. – Словом, прощай, Паша. И дай Бог тебе здоровья.

– И вам, Пётр Юрьич, – пожелал и Шилин, пожимая руку первому секретарю райкома партии, уже не испытывая к нему давней затаённой обиды. Не за себя, за мать.

Лисин направился в универмаг, поинтересоваться, чем же теперь живёт, питается Республика Татаркова в отличие от прежних лет.

Шилин, обогнув массивное двухэтажное здание, направился домой.

Но его вдруг окликнули:

– Паша! Вернись!

Шилин обернулся. Его звал Лисин.

Павел Павлович подошёл к нему.

– Пойдём. – Пётр Юрьевич взял Пал Павловича за предплечье и повёл в универмаг. Поставил его у окна, а сам прошёл и встал в очередь.

На стене висел плакат:

«Хлеб в одни руки не более трёх буханок»

«Молоко в одни руки не более двух пакетов или двух бутылок»

«Масло растительное не более одной бутылки»

«Масло сливочное не более 250 гр.»

Пётр Юрьевич с грустью вздохнул – дожили.

Когда подошла его очередь, он показал на плакат.

– Весь набор, пожалуйста. И пакет или авоську.

Получив весь набор, расплатившись за него, прошёл к Шилину. Коротко сказал:

– Пошли, Паша.

Они вышли из магазина и завернули за угол. Остановил Лисин.

– Вот тебе весь продовольственный набор. Питайтесь сами и корми своих козочек.

– Так Пётр Юрьич, зачем?

– Бери-бери, и не поминай лихом.

– Так хоть деньги возьмите, – полез в карман Шилин.

– Паша – это тебе и твоим козочкам подарок. Бери, и прощай.

Лисин пожал ему предплечье, поскольку руки Пал Палыча были заняты, и пошёл к «Волге», стоящей в «кармане» у магазина.

Шилин, обрадованный и смятенный, поблагодарил земляка и направился домой.

5

…Мать Паши, брошенная заезжим молодцом, была женщиной скромной, тихой. Пережив войну подростком и послевоенную разруху, уже к тридцати годам выглядела на все сорок, а то и старше. Изработавшаяся, исхудавшая, и в будни, и в праздники всегда в одном и том же одеянии, как, впрочем, и все колхозницы, в фуфайке, подпоясанном бичевой или бельевой верёвочкой, иногда платком, скрученным в жгут. Летом в длинной юбке, в шерстяной тонкой кофточке с приколотой на груди какой-нибудь брошкой. Была у неё и медаль «За добросовестный труд», которую она стеснялась носить – не могла выделяться среди других односельчанок. Изредка, по просьбе руководителей колхоза: парторга Лисина и бригадира Потрохова – в честь знаменательных дат прикалывала её на собрания.

Голодные послевоенные года.

Хлеб почти полностью сдавали государству, на трудодни получали не всегда целиком заработанные пуды зерна, картошки, мяса. В основном жили на то, что могли вырастить сами у себя во дворе и на огороде.

Посевное же зерно хранилось в амбарах под пудовыми замками, ключи от которых находились у бригадира. Картошка же за деревней за околицей в буртах накрытая на зиму ботвой, соломой, как шубой. Бóльшую часть вывозили на заготовительную базу в областной центр, а что оставалась, шла на семена и выдавалась на трудодни.

Вот её и приходилось охранять. Охраняли по деревенской очерёдности.

Весна выдалась затяжной, холодной. И голодной. По этой причине мыши и крысы совсем обнаглели – почти половину семенного зерна поели. Андрей Потрохов, бригадир отделения просто замучился с ними. Выпрашивал у односельчан котов, и своих, конечно же привлекал, и помещал их на несколько дней в амбары. Но эти сторожа были недостаточно эффективны, зерно всё равно утекало по мышиным тропам.

Примерно тоже происходило и на буртах с картофелем. И грешили на лосей, коз, кабанов ‒ на диких животных.

Охранять бурты подошла очередь Глафире Шилиной. У местной охраны не было ружей, винтовок и они применяли распространённые среди крестьян орудия: топоры, ножи, вилы, лопаты, косы. Снег почти сошёл, лежал кое-где раскатанными лепёшками в подлесках и овражках, и было холодно. Глаша оделась потеплее: в старый полушубок, в валенки на калошах, в два ряда платков, в шерстяные рукавица, а в качестве оружия обороны – вилкѝ, вилы на короткой ручке.

Бурты были расположены П-образно. Глаша, как и в прошлые разы, обойдя охраняемый объект по периметру с внешней стороны, вошла вовнутрь буртов и устроилась в левом углу между ними. Прикрыла ноги подолом кожушка и соломой – теплее будет. Ниоткуда не дуло, и обзор был виден. Правда, ночка выпала тёмная, без звёзд и луны. Изредка разрывались облака, вроде бы светлело, но ненадолго. Было тихо.

Через час-полтора она услышала чьи-то шаги. Встрепенулась и стала внимательно приглядываться к створу буртов. В них входил небольшой человечек. Вскоре мать признала в нём сына. Глаша сбросила с себя солому и поспешила к нему навстречу.

– Что случилось, Пашка? – встревожено спросила она.

– Ничего, – буркнул подросток. – Пришёл с тобой сторожить.

– Да спал бы дома. Завтра ж в школу.

– Высплюсь.

– Ну, как хочешь. Вдвоём веселее, – согласилась мать. – Пойдём, я тебя в солому закопаю, поспишь там.

Они прошли на прежнее место охраны. Глаша немного разрыла солому, сделала «гнездо», и встала с охапкой соломы.

– Давай, садись. Навались на ботву спиной.

Пашка сел, отвалясь на бурт, мать заботливо стала накрывать его соломой.

– И что припёрся? Зачем? Дома тебе не спится, – ворчала она.

– А вдруг на тебя тут нападут, чё ты сделаешь одна?

– А с тобой?..

– Со мной… – Пашка достал из-под полы топор и положил его рядом с собой. – Башку враз снесу, если кто на тебя полезет. И ножом прирежу.

Выложил на подол полушубка тесак, которым Глаша обычно скребла пол или лавку у кухонного стола и сам стол при уборке в дому, обычно в пятницу вечером, потому что суббота была банным днём.

– Да ты чё ето? Очумел?

– Ни чё я не очумел. Садись рядом, поспи, а я покараулю. Потом я посплю.

Глаша благодарно и с восхищением смотрела на сына: какой он уже взрослый, седьмой класс кончает. Присела рядом.

– А я вилки взяла, – показала она.

– Это тоже хорошо, – одобрил Пашка. – Я хотел у Егория ружьишко взять, да отец, грит, ушёл с ним. Волки появились, хочет логово их сыскать.

– Ну и ладно. У нас тоже неплохие ружья.

– Ага. Ну, спи, – сказал Пашка.

Угомонились. И Глаша действительно задремала, привалясь к плечу сына. Днём много было работы с утра до позднего вечера: на ферме, по дому… И теперь это сторожение.

Но у Глаши дрёма была чуткая. И она время от времени открывала глаза, присматривалась, прислушивалась. А когда поняла, что сын действительно заснул, уже не спала.

Шаги она услышала, насторожилась. Под чьими-то ногами поскрипывал наледь на дороге. В створ вошли двое. Один остановился у торца правого бурта, второй пошёл по периметру.

Когда он проходил мимо сторожей, Глаша узнала в нём бригадира отделения Потрохова. Даже обрадовалась, хотела подняться ему навстречу. Но сдержалась. Наверное, из-за второго посетителя, тот сбросил принесённый с собой серый свёрток, и стал разрывать солому и ботву в торце бурта.

Странно, но Андрей почему-то не обнаружил сторожей. Торопился, видно. Да и в темноте – все кошки серы. А у них полушубки под цвет соломы и ботвы, и валенки на калошах, что кочки на пахоте.

Бригадир подошёл к товарищу, и они начали нагребать картошку в мешки.

Охранницу от удивления и неожиданности вначале взяла оторопь: не может быть! Как же это понимать?.. Он же сам с ними ругается, когда что-то из отделения пропадает. А за воровство вообще готов на каторге сгноить. Ну, Андрюха…

Когда оторопь сошла, Глаша потихоньку вылезла со своей лежанки, чтобы не разбудить сына, и направилась к ворам.

Мужики торопились, и, видимо, поэтому не сразу заметили её.

– Андрей Семёныч, чё вы тут делаете? – спросила сторожиха взволнованным голосом.

Воры выпрямились, и Глаша узнала во втором человек парторга совхоза Лисина. У него из рук выпала пройма куля. Оба вначале смотрели растеряно на женщину, потом Андрей Семёнович, кашлянув в кулак, заговорил:

– Ты, Глаха, сделай вид, что ты нас здесь не видела, а мы тебя.

– Как эт-то?..

– Вот так. Ты нас, мы тебя.

– Да ты чо, Андрей, с меня ж потом люди спросят…

– Не спросят. Спрошу я.

– Ага, сам воруешь, и сам спрашиваешь.

Андрей дерзко усмехнулся.

– Хм, это не я ворую. Это ты воруешь. Это мы тебя с мешками тут прищучили. Счас пойду звонить, милицию вызывать.

Глаша опешила. И возмутилась.

– Я счас как возьму вилы, сама вас провожу в милицию. А лучше народ скличу.

Андрей надвинулся на неё.

– Эка, не успеешь. Мы тебя сейчас тут свяжем, в рот кляп сунем, и мешками обставим. Кому милиция поверит: тебе или нам?.. Ты кто? – колхозница. А мы? – руководители. Кому больше веры? Так что замолчи, и спрячься в солому, чтоб тебя не слышно и не видно было.

– Да… Да, как не стыдно? – выдохнула Глаша. – А вам, Пётр Юрич? Секретарь… партейный человек.

Оживился и Пётр Юрьевич.

– Тут вот какое дело, Глаша. Если ты не угомонишься, то я действительно поддержу предложение Андрея. И тебя надолго запрячут. Я не позволю партийную честь запятнать.

Потрохов, возможно в шутку, добавил:

– А может её здесь трахнуть и в бурт закопать?

И тут из-за бурта вышел Пашка.

– Дядя Андрей, не успеешь, – он держал в одной руке топор, в другой вилки. Подозвал мать: – Мам, иди сюда, возьми своё орудие.

Но вперёд матери к нему подался Андрей.

– Но-но, – подкинул в руке вилы подросток, и направил их на бригадира, как дротик.

Андрей остановился. Глаша, обойдя его, подбежала к сыну.

– Пашка! Пашка, успокойся. Андрей пошутил. Успокойся.

Подал голос Пётр:

– Мы здесь и собрались, чтобы пошутить. И если вы не успокоитесь, то вам действительно будет грозить большой срок за бандитизм и нападение на руководителей колхоза. Орудия нападения на лицо, то есть в руках, и доказывать ничего не нужно.

– Так вы же – воры! – не унимался Пашка.

– Кто это тебе сказал. Мешки эти ваши. А мы при обходе вас с ними прихватили. И вы при этом совершили нападение на представителей власти.

– Как это наши? Это ваши мешки!

– На них что, наши имена написаны? – усмехнулся Потрохов.

Мать и сын опешили. А Пётр продолжил:

– У вас сейчас два варианта. Первый – разойтись тихо и помалкивать. Второй – сушить сухари. Пойдёте по статье, как враги народа, – примолк, ожидая ответа.

– Давайте, разойдёмся миром. Картошку мы высыпим, и, даю слово, больше мы здесь не появимся. – Сказал парторг.

И, не дожидаясь ответа от охраны, перевернул мешок, высыпал клубни в бурт. Оголённый участок бурта накрыл ботвой и соломой. Тут к нему присоединился и Потрохов.

– Вот видите, ничего криминального, – сказал Лисин, повернувшись к ошеломлённой охране.

Андрей в шутку спросил:

– Мешки вам оставить?

Глаша машинально покрутила головой, дескать, не надо…

– И правильно. – Андрей свернул их в рулон и подкинул себе под руку. – Ну, ладно, сторожите. А о нас забудьте. А если языки развяжете про нас, то мы вас за клевету привлечём. Тоже статья не маленькая. Долго не увидимся. И не только мы с вами, но и вы друг с другом. Пока.

За буртом к соломе были приставлены два велосипеда, на них воры и уехали.

А сторожа вернулись к своему скрадку.

Пашка взволнованно молчал. Его распирала и злость, и обида. Чувствуя состояние сына, мать проговорила:

– Ладно, сынок. Ничего же не дали украсть. А то, что покричали немного, это и вправду к делу не привяжешь. И нам с тобой его и не привязать, руки коротки.

– Ну, мамка, это ж воры! – всхлипнул Пашка. – Их судить надо. Не мы, а они враги народа.

– Эх, сынок, сынок. Придётся помалкивать, – и уже твёрже добавила: – И помалкивай, понял.

– Понял, – швырнул носом Пашка и сбросил топор с ног.

Глаша приобняла сына, прижала к себе, и они оба обиженно вздохнули. Состояние было, наверное, такое же, как у их Дружка: злится, готов укусить, но цепь коротка. Но, зато лает – сколько хочет. А тут и лаять не моги, то есть, сказать не смей.

А облака, подбитые сединой, кружась, перемешиваясь, шли своим путём по небу, наводя и на их души тоску.

– Пашка, а ты что, Андрея подколол бы вилками?

– Счас не знаю. А тогда, только бы он на тебя полез – всадил бы. А Лисице топором в лоб, башку бы развалил.

– Ух ты как! – она с нежностью обняла сына и с чувством сказала: – Защитник ты мой. Спасибо.

И они действительно молчали. Побаивались. Плетью ж обуха не перешибёшь. Молчали и тогда, когда Потрохова избирали в председатели колхоза, а позже – совхоза. А представлял кандидата на эти должности инструктор райкома партии завотделом сельского хозяйства Лисин Пётр Юрьевич. Робко поднятую руку Глаши видели за столом президиума и претендент, и представитель. Но глаза её были опущены.

Встречи с этими руководителями были и позже, когда Пашка стал работать в колхозе-совхозе. И работал он на совесть, за что его премировали: то зерном, то картошкой, а то и почётными грамотами, были и денежные премии. Даже в районке о нём и о его матери пропечатывали. Как и его друга – Кислицина Егора.

И за что такое внимание, чем он лучше других?

И всё-таки приятно было, чёрт возьми. Хотя червячок досады и обиды долго ещё подтачивал. Но нет худо без добра ‒ жив, не привлекался, не судим.

…Сейчас неожиданная встреча с Лисиным и удивила и как будто обрадовала. И не ворохнула к нему неприязни. Одно лишь промелькнуло, сожаление, даже досада, что он о нём и о Потрохове не вспомнил раньше. Быть может, действительно помогли бы с пенсией. А то недавно опять вляпался. Ох, ёлки-палки на проталке…

6

Геннадию Мироновичу Крючкову предложили работу в Калуге метролога на хлебокомбинате на ул. Карла Либкнехта.

Подошла пора аттестации киповских приборов в цехах «муки». Cобрали просроченные приборы со всего комбината на поверку в калужскую Метрологию. С приборами поехал Крючков.

Сдавая приборы, разговорились с заведующим отделом, который предложил ему поработать на хлебокомбинате.

– Комбинату требуется приборист метролог. Ты человек ответственный, аккуратный. Если согласен, то я звоню в отдел кадров.

Договорились. ТПК не работал. Людей не сокращали, они сами увольнялись, разъезжались в поисках заработка.

К тому времени дочь Катя продала квартиру, доставшаяся ей от деда. Купила двух комнатную под Питером в посёлке за семьдесят километров. Внучке сделали операцию на сердце в Бакулевском центре. И деньги, какие были, ушли на операцию и лечение. И подсказка, участие завотделом Метрологии очень была кстати.

Ещё до Нового года началась эта не канитель, затяжная и непонятная. И закончится ли в Новом году?..

Когда первые покупатели отказались от сделки, он возмутился:

– Как так? И вам не стыдно?.. Вы же очень были рады нашему варианту! Вы даже обещались дочери компенсировать её затраты на проезд из Питера, а теперь что?

– Увы, мы думали, что вы готовы к сделке, а у вас…

– Дайте срок. В предварительном договоре оговорили бы всё…

– Сколько?

– Ну-у, месяц-два…

– Увы, сейчас цены на квартиры скачут впереди паровоза. До свидания.

– Тьфу ты!.. – Геннадий Миронович бросил мобильник в карман рубашки. – Э-эх, раз-два-три-четыре-пять… – приговаривал он всякий раз, когда надо было подавить просящиеся на язык более крепкие слова и выражения…

И вот опять звонок.

– Да…

– Геннадий Миронович, здравствуйте! Это Ирина.

– Здравствуйте Ира. Слушаю вас.

– Геннадий Миронович, мы просчитали вашу ситуацию, пришли к выводу: она бесперспективна, по крайней мере, в ближайшее время. Поэтому, уж извините, вынуждены отказаться.

Крючков пронзила досада: опять пролёт!.. Да что это за наказание? – раз-два-три-четыре-пять… – пересчитал он в уме, успокаивая себя.

И сдержался, чтобы не вспылить и не наговорить чего-нибудь лишнего абоненту.

Эх, и на этот раз не получилось!

Дочь Катя уже год проживает в Ленинградской области. Купила там двухкомнатную квартиру за восемьдесят километров от Питера в посёлке. Нравится и работа и "порфироносная" столица. И вот теперь решила совсем туда перебраться. Продать в Калуге "сталинку", комнату на подселение и купить комнату на подселении в самом Питере. Комната ей, да и не только ей, нужна была там, как место проживания в рабочие дни, и как место, где можно остановиться на лечение: для своей дочки, их внучки Алёнки. У девочки был порог сердца, и хотелось, чтобы после проведённой операции в Бакулевском центре, она находилась бы под наблюдением не только бабушки с дедушкой, но и у столичных специалистов.

Но самый острый момент состоял в том, что на Кате висел долг в сто тридцать тысяч рублей. Долг перед реэлторшей. Та, после многоходовок и головоломок при покупке квартиры в посёлке городского типа, подыскала ей вариант, конечно, не самый лучший, но дешёвый, где сверх гонорара, Катерина оказалась ей должна и эту сумму. Рассрочку дала на год, конечно же, через нотариуса. Год, казалось, время продолжительное и реальное. В конце же – жёсткое и томительное. И этот срок настал. Пикантный момент.

Но это не означало, что они, родители, сидели и ждали у моря погоды.

Поскольку родители на время остались проживать в её комнате на подселение в Калуге, то на них и пала обязанность заниматься продажей этой жилплощади. Геннадий Миронович дал через газеты объявления, за которые тут же ухватились риэлторы, но, увы, спрос на жилье упал. За все лето и осень ни одного покупателя. Только вот сейчас, к Новому году, в ажиотаж перед дефолтом, народ повалил на рынок жилья. Прошлый дефолт, экспериментальный, десятилетней давности, ещё хорошо памятен, и теперь более состоятельные люди засуетились. Имеющуюся наличность пытаются спрятать в движимое и недвижимое имущество. А тут как раз и Катин долг подступил. Думали, за неделю полторы удастся с квартирой всё же определиться, получить от покупателей деньги и расплатиться с риэлторшей.

Да где там… Второй прокол! Вот и Ирина отказалась. И что обидно – после вчерашнего чаепития, при достигнутом обоюдном согласии.

Надо звонить дочери. У Геннадия Мироновича рука не опускалась в карман за мобильником. И сам он (мобильник) притих, словно виноватый. До этого едва успевал отвечать на звонки риэлтовским клеркам и частным лицам. Им всем он отвечал мягким отказом, или с предложением перезвонить через недельку. Это на тот случай – если вдруг сделка с Ириной сорвётся? И как будто бы каким-то органом чувствовал! И вроде мысль была безгрешной, а вот, поди ж ты, сработала.

Крючков вообще последнее время стал суеверным. Начиная с кошек, перебегающих дорогу, косо поглядывать, плевать им вслед. На встречных людей мысленно ворчал, если они вдруг встречались ему на пути с пустыми вёдрами, даже мусорными. И чем дольше длился процесс продажи комнаты, тем больше Геннадий Миронович находил причин, которые (как казалось) так или иначе могли влиять на отрицательный исход дела.

Но всё это происходило от недопонимания сути вопроса.

А вопрос упёрся в ребёнка. Во внучку Алёнку, или Алёшку, как он её прозывал в шутку.

Вначале, когда Катя купила в Ленинградской области в посёлке, не далеко от Питера, двухкомнатную квартиру, то тут же перевезла туда и дочь. Определила в школу, и Алёнка проучилась в ней полгода в первом классе. Всё казалось понятным, обе девочки при месте, довольные и смеются. Но не знала жизнерадостная мамаша, что чтобы жилось им совсем беззаботно, надо было отписать дочке долю от новой квартиры. И вот, когда срок по долгу, как жареный петушок клюнул под кожушок, – как говорят в народе, – спохватилась. Нужны срочно деньги! Да оказалось – не так-то всё просто…

Оказывается, нужно ещё согласие Управления Образования города Калуги. А чтобы получить таковое надо от местного, от районного Управления Образования Ленобласти, получить уведомление, что ребёнок там учится, и что у ребёнка там имеется равноценное по условиям проживания и равное по квадратным метрам жильё. А чтобы такую справку получить, надо встать на очередь в БТИ . И, как оказалось, очередь на талон – аж на 28 марта, то есть через полтора месяца. А потом – ещё и очередь по талону ждать. И тоже, как говорит она, не из десяти человек. И уже потом, после этого, надо получить в Регистрационном центре данного района другую справку, то есть документ – Свидетельство на право собственности ребёнка. И уж потом при наличии Свидетельства, должна быть создана комиссия при Управлении Образования, а та уже идёт на обследование поименованной жилплощади. Да и комиссия непостоянная, создаётся раз, не то два раза, в месяц. И только при положительных обстоятельствах (или не положительных!) выдаст уведомление (или нет!) для Калужского Управления Образования. И уж только после всех «потомах» хозяйке, то есть дочери, выдадут право на продажу жилья.

То есть – очередь на очередь, – и процесс затягивается на месяцы и месяцы.

Может он не совсем правильно что-то понимает, но заморочки – не хуже, чем с ваучером Чубайса – тёмные.

А долг-то вот он! И пока решится вопрос с продажей квартиры в Калуге, девочка может маму в новой квартирке и не увидеть. Ей найдут место в другом доме с узкими окнами, через которое небо смотрится в клеточку. Риэторша уже предупредила. Суд вряд ли все эти проволочки посчитает оправдательными, а по договору истица должна свой долг получить в срок. Так что уха из петуха заваривалась с перчиком. Крючков хватался за голову, которая стала болеть не только днём, но и по ночам.

Вначале, когда Геннадий Миронович с помощью риелтора нашёл покупателя, приехала на сделку сама Катя из Питера. Алексей, он же руководитель риелторской конторы и по совместительству юрист, взялся за дело активно. Да и Катя была готова дать письменное обязательство, что в течение такого-то времени предоставит в Калужское Управление Образования документы на отчуждение её дочери четырнадцати квадратных метров – жильё-то в наличии! И притом – большей площадью, чем числится в Калуге.

Увы, фокус не получился! И дочери объяснили:

– Нет, вы предоставьте вначале документы от районного Управления Образования Ленобласти, а также копии право устанавливающих документов: ордер, договор купли-продажи на жилое помещение. Копии выписки из домовой книги. Копии выписки из финансово-лицевого счета: подлинник и копию. Технический паспорт, можно копию. Выписку из техпаспорта или реестра (ЕГРП) из регистрационного центра. Свидетельство о рождении ребёнка: подлинник и копию. И всё это должно быть заверено нотариально.

– Да вот же оно всё! И в подлинниках, снимайте! И можете сами же и заверить.

– Нет, мы не уполномочены. И нет свидетельства о государственной регистрации на собственность вашей дочери.

– Будет!

– Вот когда будет – приходите.

– Но я гарантию дам в письменном виде, и хоть на какой срок. Дайте месяц, два?

– К сожалению, не можем. Не положено.

– Ведь есть жильё! Вот оно! Личное моё.

– Вот в том-то и всё дело, что ваше личное.

– Да неужто я свою дочь обделю? Тем более она уже год в нём проживает и полгода, как проучилась там, в школе.

– Но это слова. Сейчас немало детей из подобных ситуаций выходят бездомными.

– Чушь! Из-за одного негативного случая вы создаёте весёлую жизнь остальным сотням и тысячам. Вот что я должна сейчас делать? – горячилась Катя.

– Получать свидетельство в регистрационном центре на отчуждение ребёнку соответствующей жилплощади и разрешения с районного Управления Образования.

– Это же… месяцы на это уйдёт!

– А куда торопиться? Детский вопрос, серьёзный вопрос, уважаемая.

Бюрократы!

Объяснять, что над ней весит долг, как дамоклов меч и что за этим может последовать, не стала. Чего доброго, наживёшь ещё больших проблем.

Алексей попытался привлечь к процессу нужных людей, лиц близких к руководству Калужского Управления Образования, однако и они отступились. Даже за вознаграждение

Прокуратура жёстко отслеживает такие дела, и попадать под её опеку, желающих не оказалось.

Катя, обескураженная и расстроенная, уехала обратно в Питер на работу.

Сусанна, первая покупательница, как обещала, оплатить ей дорогу отказалась. Оказались в затруднительном положении не только Катя, но и они, родители. Едва насобирали денег ей на обратную дорогу. И то, спасибо соседям, одолжили.

Через два дня Катя позвонила:

– В районе очередь в БТИ теперь уже на 7 апреля! И талоны отменили. Говорят, прокуратура наехала на них. Талонная система что ли им не понравилась? Теперь по живой очереди. Люди с ночи занимают её, а то и с вечера, и очередь на ладонях у себя записывают. А днём – и становиться не думай. Столпотворение.

Эх, не живали они по талонам… И попробуй, поезди из посёлка в тот же районный центр при теперешних ценах на автобусы и на поездах. Это не в Питере на метро или в Калуге на трамвайчике. В сельской местности в десятки раз дороже. Ведь в деревнях и посёлках теперь живут сплошь да рядом миллионеры. Да и не наездишься, с работы выгонят за систематические отпрашивания.

И насколько дней, недель такая канитель? – не понятно.

А сегодня уже 12 февраля. 14 февраля заканчивается договор по долгу!

7

Ещё до Нового года Геннадий Миронович обошёл все банки города. Сейчас в Калуге их – едва ли не на каждом углу. Он всё удивлялся: вроде народ не слишком богатый – на что они существуют? Но ни в одном из банков ему кредит на сто тридцать тысяч рублей не дали. Переросток! Оказывается, все они, как сговорились: на лица старше шестидесяти лет – крест поставили. А ему шестьдесят два! Он полагал, что месяца на два кредит выдать можно и лицу его возраста. Так нет! Бояться, что ли, что на другой день это лицо возьмёт, да и откинется. С умыслом дядя, мол, в долги лезет, хитрый, по годам видно…

И вот, чувствуя безвыходное положение, после звонка дочери решил Геннадий Миронович идти к директору своего хлебокомбината. Раньше предприятие было богатым, выдавало беспроцентные ссуды своим работникам. Оказывало помощь на неотложные нужды. И на радость, и на горе, то есть на юбилеи и на похороны. Крючков ещё не пользовался его любезностью. Обходился. Привык жить малым. А тут тот самый случай, где этим малым не обойтись. Беспокойство за дочь охватывало. Надо спасать внучку от надвигающегося сиротства при живой матери.

Решился к гендиректору идти на поклон.

С предприятием последние два года происходило нечто загадочное. С одной стороны, не смотря на большую набожность генерального директора, рабочие в цехах работают, как черти на кочегарке, по десять, двенадцать, а то и по четырнадцать часов. Оплата же, естественно, неадекватная, как говорят умные люди. Текучка страшенная, оттого и продукция не высокого качества. А кому передавать опыт? Да и некому им уже делиться. Специалисты меняются, как те же хлебные буханки на конвейере. Да и специалистами их по-настоящему не назовёшь, скорее – временщики, шабашники. Свирепствует произвол зама генерального директора по качеству. Её огребают за качество хлеба, она, соответственно, тех, кто закладывает это качество в продукцию. В том числе и уборщиц. Как с ума сошла от власти или от дурости.

И везде: и на этажах административного здания, и в цехах – православная продукция, календари с церквами, образа святых на картинках, крестики, образки… Видать, для утешения. Попы и попадьи в рясах и в платках время от времени появляются. Для рабочих и служащих ссуды стали недоступными, а этим, пожалуйста… за труды тяжкие. А уж выезды в поповские заведения – едва ли не еженедельно, и за чисто символическую плату. А то и совсем бесплатные, тем, кто член профсоюза. Директор специально профком для этих целей содержит, даже кабинет ему отдельный выделил, и зарплату от предприятия его председателю (вернее – председательше) платит. Хорошо профсоюз устроился! А говорят: на предприятиях профсоюзы не нужны.

Ему бы так жить в татарковском комбинате.

А недавно, Геннадий Миронович услышал от своего коллеги о том, что генеральный директор одной даме из экономического отдела выделил тридцать тысяч для поддержания пошатнувшегося здоровья. И эта экономистка уже полмесяца на работе не появляется. Лечится где-то, возможно, за пределами матушки-России. Однако же, столь редкий факт, подвúг Крючкова на не родственный его характеру поступок. А вдруг "подсвечник" и его облагодетельствует?

Пошёл к нему после обеденного перерыва. Хоть и выглядит кормилец справно, но на сытый желудок, может, душа его ещё добрее станет?..

Шёл по территории, не торопясь, обдумывая просьбу, слова к ней.

И тут, надо же, – серый кот перебежал дорогу! Тьфу ты!.. Геннадий Миронович чертыхнулся, выругался, сплюнул через левое плечо – раз-два-три… пять!

– Чтоб тебе околеть, нечистая сила!..

Животных данного вида на хлебокомбинате всегда было много, как кролей в питомнике. И никогда он на них внимания не обращал. И даже подкармливал. А тут, после встречи с котом… Словно на ноги гири навесили. Не идут. Хоть назад поворачивай. И надо ж было, не сиделось тебе в цеху…

Генеральный принял, не сказать, чтобы не любезно. Даже руку подал.

Кабинет большой. И везде религиозная атрибутика. На столах – книжки, брошюры, плакаты с календарями на текущий год. На стенах, где когда-то висели вожди пролетариата – портреты святых и великомучеников; в рамочках какие-то монастыри и храмы.

Святое распятие позади директора на стене, вместо портрета Генерального секретаря ЦК КПСС.

"Это ж как надо грешить, чтобы так грехи замаливать?" – изумился Крючков, с сочувствием глядя на кругленького хозяина кабинета, которому и пятидесяти лет нет. А ведь до перестройки членом партии был, главным инженером хлебокомбината, и атеистом на заводе тоже не последним.

Разговор длился недолго и закончился ничем, пустыми хлопотами.

– Это очень большая сумма… – говорил директор в тяжкой раздумчивости.

– Да мне ж ненадолго. На месяц, на два. Как только квартиру продадим, я тут же возвращаю долг. И если надо, с процентами. Могу расписку дать.

Директор покрутил туловище вместе с креслом из стороны в сторону в тягостном размышлении.

– Да я понимаю, понимаю… Но сумма большая.

– Ну, хорошо. А восемьдесят тысяч?..

Геннадий Миронович вспомнил, что один банк обещал дать пятьдесят тысяч на неотложные нужды. У него такой вид кредита существует, для лиц не старше шестидесяти пяти лет. Правда, под бешеные проценты.

– Восемьдесят?.. Это тоже большая сумма.

– Но я обещаю вам её выплатить даже вперёд банковского кредита. Хотите, расписку дам, – напомнил ещё раз.

– Да, я понимаю, понимаю… – постучал нокоточками по столешнице набожный человече.

Так, понятно. Геннадий Миронович тоскливым взглядом обвёл стены кабинета, всю религиозную атрибутику, и с иронией в душе усмехнулся, как чему-то нелепому в этих апартаментах. И вздохнул: да-а, трудно грешнику в России…

Вот ситуация. С одной стороны, при наличии самого необходимого – жилья для ребёнка, оно есть. А с другой – какие-то условности, непреодолимые преграды. Какие-то огороды понагородили не то в Думе, не то на местном уровне. Один закон, а обставлен рогатками… Тёмный лес.

– Ничего не понимаю…

Крючков возвращался от директора и крутил посеребрённой головой на свою бестолковость.

На директора он не сетовал, наверное, оттого что уже предчувствовал финал их разговора, повстречавшись с котом. Подсвечникам сейчас не до всех и каждого, у них по важней дела ‒ боговы. Надо вид сохранить перед смертными и перед Богом не оплошать.

"Подсвечниками" Геннадий Миронович стал называть бывших и настоящих руководителей всех рангов, по меткому выражению Михаила Задорнова.

Но ведь должен же быть какой-то выход! Раз по закону нельзя, но очень хочется, так его можно же как-то обойти? Пишут их люди без царя в голове, но ведь есть люди и такие, кто в ладах с царём здравого смысла. Где они? Как до них дойти, дозвониться?

Весь день Геннадий Миронович мучился этой мыслью, перебирал в памяти всех знакомых и малознакомых приятелей, которые сами что-то могут, или имеют ушлых пройдох, что знают все ходы и выходы в лабиринтах теперешних головоломок.

Но день уходил на закат, и садился быстро, как ему и положено среди зимы, а в мозгах Крючкова так ничего и не прояснилось.

И тут ожил мобильник. Геннадий Миронович даже обрадовался: неужто риэлтор или новый покупатель?..

Звонила дочь. После приветствия и, как понял отец, бодрого, Катя сообщила:

– Папа, я нашла тут риэлторшу. Она пообещала сделать необходимые документы на вновь покупаемое жилье. На ту же коммуналку.

– И что? – нетерпеливо спросил он.

– А то, что никаких ходатайств не надо. Ты только спроси у них, в Управлении Образования: документы, которые предоставит отсюда риэлтор, надо заверять там нотариусом или здесь? А на задаток я тебе уже доверенность выслала.

У Геннадия Мироновича даже глаза заслезились от подступившего облегчения. Эх, нашлась-таки лазеечка – раз-два-три-четыре-пять!.. Что в переводе на понятный язык означало – раз-сту-дыт-твою-мать!

Наивные мы человѐки. Это у спортсменов круг отмерен и кошки его не перебегают, а в жизни – он не ограничен. Только молиться не забывай.

Когда со сделками по продаже квартиры и с документами на ребёнка разрешилось, Крючков Геннадий Миронович уволился с хлебозавода и вернулся в республику Татаркова. Его рабочее место было не занято, и он его с облегчением занял.

А в скоре комбинат начал оживать. ДСЗ стал входить в рабочий ритм. После Арбитражного Суда.

8

А люди из Республики разъезжались.

И в основном в столицу, в Москву, или в близлежащие города. А третьего дня на Залидовских болотах нашли Аридакова Николая, бывшего бригадира цеха «Извести». Уехал в столицу на заработки красивым и здоровым, вернулся калекой…

Татарков тяжело переживал упадок своего детища: посёлка и комбината. Людей жалко было, специалистов, рабочих.

…Садилось солнце. За день Николай Аридаков обошёл болота, торфяники. И без толку, впустую.

Он всё-таки посидел в скрадке на болотах и уток видел, и один раз выстрелил по ним. И не попал. Отдача замучила. Уж не знаешь, как и приспособиться. Стрелял с левой руки, не умеючи, непривычно. Вот когда он позавидовал левше. А с правой – тело независимо от разума, от предчувствия боли, конвульсивно вздрагивало, сбивало прицел. А так палить, только заряды переводить. Теперь такая роскошь непозволительна, не по средствам. Так с ноющим плечом вышел с торфяников к Угре.

А на реке хорошо. Вздохнул всей грудью – жить хочется…

Река Угра, проходя под большим мостом, что за посёлком Татарково, извиваясь, разделяла Залидовские луга и луга с левой стороны, где стояли деревни Комельгино, село Дворцы, и там, вдали, ныряла под следующий мост, под автостраду Москва-Киев. Мимо исторического памятника русским богатырям Великого Противостояния; русских и татар в 1480 году. Да, как всегда, по российской небрежности, не точно, не на месте. Ему бы стоять где-нибудь здесь, где сейчас он (Николай) находится, на берегу, между Сабельниково и Дворцами. Или в самих Дворцах. Село Дворцы, оно оттого так и называется, что на том месте, в те тревожные стародавние времена, располагалась ставка Великого князя Ивана-Ш, с шатрами (или дворцами, по-старинному), увенчанными золотыми куполами, шпилями.

Сабельниково – из-за кривых татарских сабель получило своё название. Как донесла народная молва, что тёмными ночами на том холме костры горели, да сабли блистали в их свете – татары точили те сабли, да фехтовали ими. И Угра их, татар и русских, разделяла всю осень, до самой зимы. И терпение победило, да ещё союзник помог, дедушка Мороз. Разошлись мирно, за исключением нескольких вылазок. Так вот тут и надо было тот монумент поставить, на этом месте, а не за пять вёрст отсюда.

Да, Бог с ним, пусть стоит, где стоит, там, на людях, на трассе. Хоть какой-то памятный знак. Хоть какая-то память. Может, у кого-то и пробудит интерес, вспомнят, чтó неподалёку здесь когда-то происходило, пробудит уважение к истории земли русской. Кстати, как у него когда-то, когда переехал в Татарково.

Николай стоял на излучине реки, поглядывал то на Дворцы, то на Сабельниково. И соглашался со своим умозаключением: пусть стоит, где стоит, в память о Великом Противостоянии тогдашнему нашествию, перешедшее в дальнейшем в совместное сосуществование и дружбу.

Над простором, что за Дворцами, возвышались остовы купола монастыря Преподобного Тихона и башня колокольни. Монастырь находился в селе Лев Толстой. Раньше, как говорят, такого села не было. Была деревня. Николай попытался вспомнить её название: Оболонь, кажется… Забыл. Тут, как гласит предание, писатель Лев Николаевич, когда-то бывал, заглянул разок в этот забытый Богом уголок по каким-то своим мирским делам, к родственнице как будто, не то к Преподобному Тихону (или кто там тогда был настоятелем в храме?) и затоптал Оболонь. Оставил след, который решили запечатлеть, спустя несколько лет, переименовав село. И старца увековечили и населённый пункт облагозвучили.

Николай снял со здорового плеча охотничье ружье, двустволку шестнадцатого калибра, и, выбрав место, сел на сухую траву на берегу реки. И вздохнул. Притомился. Ослаб, совсем дистрофиком стал. Однако в душе облегчения не было. И спросил вдруг себя в третьем лице, как собеседника:

– А ты что, какую память оставишь? Когда и где наследил? Что облагородил?..

И увидел глаза дочери, полные молчаливого сострадания. Защемило сердце. Хорошо, что они с Ниной не придумали ещё одного ребёнка, а хотели. Теперь бы и вовсе жизнь стала – завей верёвочку.

Ушёл из дома рано, пока спали домочадцы. Хотя он знал, Нина не спала. Ей тоже было не до сна. Делала вид. Уходил, из дома на охоту, и она знала, догадывалась…

Ему нравились Залидовские луга. Полюбил их за семь лет проживания в Татарково. Приходил сюда в поисках отдохновения, покоя. Было здесь что-то, что навевало романтику, возбуждало сознание, интерес к жизни. Раздолье, охота, рыбалка. И тишина такая, мягкая, ласковая. А воздух, хоть кружкой пей – не надышишься. Не то, что в городе; гуд, чад, толкотня, суматоха. А здесь… И умирать приятно…

Вспомнив о городе, Николай поморщился, положил руку на больное плечо. Оно ныло и отдавалось болью в грудную клетку, вглубь, до низа живота; как будто буром продрало, все внутренности перевернуло. В двух местах переломы – в плечевом суставе, в ключице, и смещение внутренних органов. А за то, чего он натерпелся с этими травмами, не раз уже сожалел, что голову не разбомбил, когда упал с высоты. Сразу бы все проблемы разрешил. Остался жить себе на горе, да вот им, Нине, и Вале (жене и дочери) на беду. Нет уже сил никаких, дальше так существовать. Да и жизнью разве это назовёшь.

Когда местный комбинат разорялся, вернее, по новой жизни, обанкротился, перестал зарплату платить, рабочие разбредались кто куда. И в основном в Москву. Не очень далеко и, если повезёт, денежно. Им четверым повезло. Устроились к одному фирмачу по протекции их одно посельчанина, уже месяца четыре отработавшего на этого хозяина.

Славка представил эту контору так:

– Там суд и правда – все молчи!

И то, как они там работают:

– Как в песне: от зари до зари, от темна да темна, и зарплата без аванса в месяц раз одна. Весело!

– Куда как весело. Задержки бывают?

– Бывают, но небольшие; с неделю, от силы – две.

– Зарплата?

– Как везде. Но в Москве больше.

– Сколько?

– Ну, братцы, теперь скорее военную тайну выпытаешь, чем у кого какая зарплата.

– Да ладно, темнить…

– Точно. Мы никто не знаем, кто, сколько чего получает. Первейшее условие при приёме на работу… Но вам скажу по секрету: около пяти кусков. Но если честно – это потолок. Сейчас, вишь ли, много гастарбайтеров в Москве.

– Кого-кого? Каких гастарбайтеров?

– Да рабов. Хохлов, белорусов, молдаван, да и с южных республик, вплоть до Китая и Кореи. Они вообще за гроши работают. Все тарифы нам посбивали. Идут хоть куда, хоть на какую работу. Наш-то рубль дороже ихних зайчика, гривны. Здесь – копейки зарабатывают, а домой, едут – миллионщики.

Они тогда призадумались; что делать?

– А что делать? Трясти надо. Такие деньги! – чего кочевряжиться?..

Поехали. А куда деваться? Дома жена без работы, дочь уже невестится. Через год школу кончает, куда-то устраивать надо. А куда? Сейчас без пяти, десяти тысяч, самое малое, ни в одно даже самое захудалое учебное заведение не пристроишь. Хм, образование бесплатное – конституция гарантирует. Здравоохранение бесплатное – конституция гарантирует. Теперь-то уж знаем, плавали, чего эти гарантии стоят.

Вначале они были удивлены: ни паспорта, ни трудовой книжки не потребовали. Без трудового соглашения. Хозяин, молодой ещё человек, только криво усмехнулся, как будто бы разговаривал с недотёпой или школьником, требующим какие-то детские правила игры. Даже неудобно за себя стало.

– Зачем тебе договор? Трудовая? Я тебя нанимаю на временную работу. Оплату гарантирую. Сейчас выдам аванс. Принимаешь мои условия – флаг тебе в руки. Нет – скатертью дорожка.

Что делать?.. Пожали плечами, аванс на карман, лопаты в руки и вперёд – на строительство чёрте чего.

Чуть больше семи месяцев отработали, зиму. Правда, хозяин слово держал, зарплату выдавал вовремя, или почти вовремя. Кроме последних двух месяцев. Особенно за июль – ему, Николаю.

"И не получишь!" – словно кто-то подхихикнул на ухо. И Николай согласно кивнул: теперь уж точно. Теперь уж и ездить за ними не на что. Да что ездить! Тут жрать купить не на что. Вот последние два патрона остались.

Николай вытащил из кармана потёртого рюкзачка два патрона, сжал их в руке. Разжал, они раскатились по ладони. Смотрел на них с таким видом, как будто бы пересчитывал.

…Хозяин увёз рабочих на стройку и приказал покрасить козловой кран. За высоту набавляет по паре стольников каждому. Стольники-то он накинул, а вот предохранительные пояса только пообещал. И смотался куда-то. Ждать не стали. Срок покраски установил жёстко, сорвёшь – то и получишь.

Летел Коля с этого краника мешком, вернее – суповым набором, в мешке. И, как помнится, не испугался, только всё внутри похолодело. Сознание работало с быстротой молнии. О себе не думал, о них – о жене и дочери думал. Об их положении после его смерти… Потом всплеск огня и чёрная пропасть. Очнулся в больнице.

Хозяин пролечил его до выписки. Потом дал денег на дорогу и – гуляй Коля!

Лечиться пришлось ещё долго. А при теперешней "бесплатной" медицине всё, что удалось заработать в Москве, спустили, и ещё в долги влезли. До чёрной корочки дожили, до воды с солью, вот как. И никуда не берут на работу. Даже в сторожа. И инвалидность не дают. Видимо, Зурабову лишний инвалид в тягость. Всё хоть какая-то поддержка была бы, пусть даже по третьей группе.

"Вылечиваться надо, а не группу просить!.."

Ух, умники! Вам бы такого дурака под шкуру…

Всё же съездил один раз к хозяину.

– Сергей Сергеевич, оплати по больничному за три месяца, – сказал он ему, всё ещё живя советскими представлениями.

– Больничный?!. – маленькие рачьи глазки хозяина стали шире форточки. Эта просьба эСэС ввела в крайнюю степень удивления. Сергея Сергеевича рабочие прозвали "СС", или Эсэсовцем по первым буквам имени и отчества. – Ну, ты и нахал! Скажи спасибо, что лечил тебя, пока ты загорал в больнице! Вот и сделай человеку добро. Он теперь ещё больничный оплатить требует, a!.. Извини, всё, что мог, сделал для тебя. Здесь не благотворительное общество. Ошиблись адресом, господин.

– Как ошибся адресом? Я же у тебя травмы получил.

– Травмы? Ты об чём, почтеннейший? Ты вообще-то, кто такой?

– Я твой рабочий!

– Мой?!. –  удивился почти искренне эсэсовец. – Я вас, мало почтеннейший, знать не знаю. Пшол вон отсюда!

Николай потянулся было к нему, чтобы схватить за грудки, да сзади, слегка так, в больное плечико подтолкнули, и он едва не ослеп от фейерверка в глазах, вспыхнувшего от боли.

Вышвырнули Колю из офиса и порекомендовали адрес забыть. Не то ещё что-нибудь поломаешь тут. Понимай, – поломают.

Куда идти? К кому податься?..

Где-то читал в газетке, или от кого-то слышал, что по всем трудовым, спорам нужно обращаться в суд. Зашёл в ближайший, сгоряча. Посочувствовали, и посоветовали: мол, справки нужны с места работы.

Вернулся опять в офис. Офис, ха, захудалая контора в полуподвальном помещении. Всего-то важности, что дверь металлическая, да ручка на ней китайского ширпотреба – набалдашник с замочной щелью. Позвонил в дверь, и едва не схлопотал пинка под мягкое место.

– Тебя предупреждали: забудь этот адрес!

По совету юриста попытался собрать свидетелей. Надо было три человека. И свои земляки, поселковые…

– Ты извини Коля, но пойми правильно – не можем.

– Нас ведь тут же вышибут отседова.

– Найди нам работу хотя бы тыщёнки на три, – уйдём отсюда, и в полном твоём распоряжении. Тогда хоть в суд, хоть в кабак.

– Тогда за тобой хоть куда. А сейчас не могём. Дома ждут, детишки кушать хочут…

И он растерялся.

– А если завтра вы что-нибудь поломаете?

– Ну, что же… – пожали плечами однопосельчане; дескать, судьба такой…

После его рассказа, юрист только руками развёл.

Всю ночь, что он провёл у земляков в их ночлежке, в подвальном помещении, на жёстких не струганных топчанах, на одном из которых и сам когда-то до травмы кантовался, и от боли физической, а теперь ещё и душевной, не сомкнул глаз: думы, думы, думы… Утром поднялся, под глазами синяки, как после второго падения с высоты.

Позвонил Сергею Сергеевичу.

В своей жизни он ни разу не унижался, и не представлял какое это испытание. И за своё же заработанное. Разговаривая с эсэсовцем у него в кабинете, когда тот смилостивился, и всё же принял, готов был уже тогда застрелиться и не жить. Слагался и на болезнь и на безработицу, и на безденежье, точнее – на нищету. И вообще – такая сволочная жизнь невмоготу! И оттого, что говорит правду, злился и стыдился одновременно, от унижения. И что самое постыдное – чувствовал, как слеза подпирает, глаза щиплет. Наверное, и блестела. А эсэсовец сидел в кресле, покачивался в нём из стороны в сторону, кривил губы в сочувствии.

Всё же выдал полторы тысячи, а остальные пообещал выслать. Прощался, можно сказать любезно, тронутый его слезой видно. Но снобизм и высокомерие сквозило из него, как морозный парок из холодильной камеры.

И не выслал. А что эти полторы тысячи? Туда-сюда, и нету. За квартиру, за свет, за газ, долги раздал – были и все вышли.

Через полмесяца позвонил по межгороду, напомнил о себе. Тоже в копеечку стали переговоры. Эсэсовец – сама любезность, на календарике даже пометил: нá, посмотри, дескать.

На последние рубли через неделю ещё раз позвонил. Поговорили…

Положил трубку на аппарат, а у самого всё внутри похолодело, как тогда, в пике с крана. И такое состояние накатило – застрелиться и не жить. Безвыходная ситуация – никуда нет ходу! И не у кого помощи просить. Там (юристам) – тоже деньги нужны, а не твоя житуха. В такой ситуации, действительно, суд и правда, – всё молчи.

Не-ет, нельзя было разрешать эсэсовцам открывать фирмы и фирмочки без наличия в них профсоюзов. Представь через месяц или через полгода свидетельство о регистрации профсоюза у себя на производстве, даже в заштатном ларьке, и, пожалуйста, рули дальше. Нет, – закрывай лавочку! А так… Доведут эти "эсэсовцы" российского мужика до болота, и следа от него не останется. Даже памяти на восходе двадцатого века.

А может взять ружье и в Москву. Перестрелять их там, как врагов народа?..

Николай переломил ружье, извлёк из патронников стреляные картонные гильзы и бросил одну за другой в траву себе под ноги, теперь уже не нужные. Вставил два последних патрона. Ружье закрыл, упирая приклад в землю. Вздохнул: в России, как всегда, и всё ни так, как надо… Вот такая история, – вздохнул Николай.

А ведь и в самом деле, что лучше: приносить семье разор со своими растратами на лечение или же освободить людей, своих близких и родных, от себя? Что дешевле? Пусть Нина ничего не говорит, Валюшка молчит, но он-то, у него-то это чувство обострено. Он-то чувствует. И это болезненное полуголодное существование…

"Нет, ничего она не чувствует, – заключил он, подумав о Нине, и тяжело вздохнул. Поднялся. – А ведь не спала, могла бы остановить. Неужто тоже так душой загрубела?.."

Но он Нину не осуждал. Понимал её состояние, и что не от хорошей жизни между ними возникла отчуждённость, прохладца.

Его задумчивый взгляд медленно обошёл по-осеннему уже цветущую окрестность и остановился на едва заметном в предвечернем закате скелете купола Тихонова монастыря, в Дворцах. Какое-то время он смотрел в их сторону, опираясь на стволы здоровой рукой. Николай не был религиозным человеком, воспитан так, но тут почти вслух проговорил: о, Господи, Господи… И если бы умел креститься, перекрестился бы.

Повесил ружьё на левое плечо и пошёл, через Залидовские луга опять к болотам, к потемневшим в предвечернем закате кустарникам.

Шёл, оглядывая полюбившиеся места, и чему-то виновато и грустно улыбался. Как человек, случайно забредший на чужую территорию. В чужой прекрасный мир, и изгнанный из него.

Он уходил, в торфяники со своей болью, обидой, со своим униженным самолюбием, со своей тоской и разочарованием, – молча и решительно. Как уходит в дебри смертельно раненый медведь.

8

Поработали на совесть, навык есть, и опыт не подводит, за что хозяйка, из тех, из новых русских, пришла в восторг.

– Ребята, какие вы молодцы! – всплеснула руками, как актёрка на сцене. – Вот это я понимаю – чистая работа!

И, что самое неожиданное, тут же им выдала деньги по тысячи баксов на брата и, опять же столь неожиданно, пригласила на уик-энд. Теперь у них так пьянки, застолья стали называться. Правда, пьянкой такое застолье, применительно к ним, не назовёшь, скорее товарищеский ужин, знак уважения, и потому вели себя сдержанно, с провинциальным достоинством.

А они, действительно, не городские, не столичные. Один, это он, Саша Константинов, из-под Калуги; другой – из брянских; третий – вообще из-за тридевять земель, аж из-за трёх границ, из Молдовы. Москва, она теперь притягивает народ к себе за длинным рублём, как раньше Север. Только в столице северные льготы не идут и прописку не дают.

Хозяйка наняла их за три тысячи долларов и не обманула. Да ещё вот, на уик-энд пригласила, и даже на своей тачке привезла. Среди новых толстосумов тоже люди попадаются. На таких и поработать можно, такой и подлянку не станешь делать. А то до этого была одна сволочуга, до сих пор сто баксов не отдаёт.

Женщина собой недурна, ничего не скажешь. Может быть, чуть полновата. Так и у него Зоя не тоньше. Правда, эта покультурнее, поласковее, пообходительнее и не шипит. Зоя, как что не по ней, так язык показывает, а то и по шее отвесить норовит. А у этой и взгляд, и голосок, и в движениях.… Ну, ясно дело, москвичка.

На этой дорогой халат, может быть, это даже платье? Сейчас пойми богатеньких, всё у них с придурнинушкой, да с прибамбасами. Пуговицы с глаз величиной, на боку, на бедре светятся, и по косой к противоположному плечу поднимаются. Декольте на полтитьки и на шее раза в четыре бусы намотаны и, похоже, жемчуга. А может хипует, в подделке рисуется. Ведь приглядываться не полезешь, ещё и по мусалам схлопочешь.

– Пшол вон, мурло периферийное!

Смотрели вприглядку.

Подливала, не скупилась. Кормила, не оговаривала.

После первой бутылки водки он, Саша, притормозил. Хватит. Ещё до своей ночлежки добираться. Глянул за окно, на улице серо, свет в домах горит.

– А вы, что же, Сашенька, не выпиваете? – подпорхнула хозяйка, смеясь. – Или вам не нравится наше угощение?..

– Да что вы! Всё тип-топ, как в лучших домах Ландόна и Пόрижа! – засмеялся и он ей в тон, даже с некоторой столичной развязностью (среда, место обитания, общество тоже воспитывают, доводят до стандартов). Спросил: – Скажите, а до метрá далеко?

– Ой! Да что это такое? Неужели вы хотите нас покинуть? – воскликнула хозяйка. Подхватила свой бокал с вином и чокнулась им о его рюмку. – Э-э, так не годится. Давайте пить. Мы этого заслужили, не так ли? Надеюсь, даме вы не откажете? – Она сама подняла его рюмку и подала. – Прошу, прошу. И мне нравится, как вы пьёте. Другие тянут, сосут, как молоко, а вы раз – и опрокинули. Мастерски!

– Так, ха, сколь лет практики!

Выпили. И она пригубила, тонко, изящно. Верхнюю губку помочила в вине, язычком провела по ней, слизнула, и фужер поставила. Какая прелесть! Зою бы к ней на стажировку.

И всё равно, пора вид делать, линять отсюда. Не то потом будешь петь: ах, небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой…

Саша резко поднялся. По-военному, как гусар в натуре, в поклоне тряхнул головой и отступил за стул.

– Сашенька! Да что же это такое? – подхватилась хозяюшка.

– Пора. Извиняйте. Благодарю за хлеб-соль, за сосиски, за бифштексы, алкоголь. Словом, за приятный уикенд, но пора и знать момент…

– О! Да вы ж поэт!

– Что вы! С языка сорвалось. В школе маленько баловался.

– Нет-нет, у вас явные способности. У меня есть профессиональные поэты. Могу хоть сейчас их пригласить.

Поднялись и его подельники.

– Да вы, что это, господа хорошие? И все разом! Не-ет. Мне так не нравится. Давайте уж так и быть, проводим Сашу, он первым засобирался. А потом вы, хорошо? Нет-нет-нет, и не возражайте. Я танцева-ать хочу-у… – и она, напевая, сделала пару вальсирующих движений.

Так изящно, так мило! У дамы на боку снизу отчего-то две пуговицы распустились, и бедро сверкнуло белизной.

Подельники осели. Тут явно на вторую серию тянет, а ему вроде как и отступать некуда.

Константинов вышел из подъезда. Огляделся.

Дома, словно из скал вырубленные колонны, от низа до верха окнами светятся. Куда идти? Где метро (или метрá, как он в шутку каламбурит), или автобус хотя бы? Придётся к прохожим приставать.

Но спрашивать ни у кого не пришлось. Какой-то парень за ним из подъезда вышел. И вдруг сам спросил:

– Вы заблудились?

Одет в пальто до пят, в кепочке, интеллигентно.

– Ага. Как к метрý пройти?

– Да здесь недалеко, минут десять ходу. Пойдёмте, нам по пути.

Пошли. И точно, минут десять шли. Разговаривали. Человек оказался общительным. Что не спроси, на всё ответ знает и юморить умеет. Ничего не скажешь, москвич.

И как будто бы вышли. Широкая улица развернулась или даже площадь, и вдали буква "М" светится.

Тут из отделения полиции, которое они проходили, два сотрудника вышли им навстречу. У Константинова душа в пятки. Не дай Бог, привяжутся? А у него, у иногороднего, только паспорт иногороднего. И билет с автобуса "Калуга – Москва". Специально ездил два дня назад на автостанцию, у шофёра покупал. Пассажиры отдают ему билеты по приезде в столицу, кому не нужны, ну, а он уже – вот таким, столичным нелюдям, и за деньги. Тоже приработок. Всяк зарабатывает, как может.

И точно! Словно за язык на дурной мысли поймали. Чтоб тебе его откусить!

– Ваши документы!

А вот они, наши документики, смотрите. Только что приехал, гость столицы нашей Родины. Через день отчалим-с. А три дня имеем полное право гостевать. Мэр разрешил.

А полицай документы в карман и на Сашу:

– А ну, дыхни! Почему пьяный?

– Так я же в гостях. Почему бы и не выпить?

– Раз приехал, так сиди в гостях. Шатается тут разный сброд!

– Да я ж не шатаюсь. К метру иду… Вот гражданин подтвердит.

Попутчику слова не сказали, отпустили. Что ему скажешь, москвич, а его, гостя столицы, с обеих сторон обступили и повели.

Идёт Константинов, сам не свой. Ведь весь калым при нём, во внутреннем кармане! Тысяча баксов!.. Вот влип! Как просила хозяйка остаться, нет! – пошёл судьбе навстречу. Как шопом чувствовала баба. Заграничный "шоп" называл по-русски – задницей. Одна надежда: при приёме вещей сделают опись и впишут в этот список и его деньги.

– Не волнуйтесь, гость дорогой, всё впишем и выпишем. Отдыхайте.

Загнали вначале в обезьянник, потом в камеру, на нары.

Утром, как обещали, ему всё вернули, вернее, почти всё, и выставили из отделения – без денег. Как ни умолял, как ни плакал, вернуть хотя бы половину. Ну, хотя бы четверть. Ну, хотя бы на метро дали!.. Дали. На шоп теперь не сядешь.

У-у! Полицаи поганые… Реабилитировали вас, сволочей.

Зашёл в ближайший сквер, сопли утереть и перекурить.

Сигареты отдали. Пригляделся к пачке – не его. Он отродясь не имеет такой моды на пачках писать. Телефоны, адреса. В голове всё. Да и кому звонить? Домой? Так они с Зоей до такой роскоши ещё не дожили. Нет у него дома телефона. А на мобильник… подленько ограбили.

А в голове мысли, как угли в печи, одна другой жарче. Сами так и вспыхивают. Вот что домой вести? Ведь Зоя – это ж Змея Особой Ядовитости! Не то, что Маша была. (С сожалением сравнивал.)

Вот бы кого напустить на вас, раздолбаев!

И что он засуетился, ушёл из гостей раньше? Подельники, поди, сейчас вышли на работу, его поджидают. А он?.. Тьфу!

Достал сигаретку. Опять на пачку уставился, вроде знакомая. Кто-то из них пишет на пачках?.. "Мос" – и номер телефона. "Мол" – в скобках коды и номера. "Мос" и "Мол"?.. Постой! Да это же…

Он не успел додумать разгадку (пачка принадлежала молдаванину!), услышал у отделения полиции шум. Оглянулся.

Ха! Из отделения его друзей-приятелей выносят. Один уже с асфальта красные сопли отдирает, другой – не хуже его, Саши, скачками со ступенек спрыгивает, за шоп держится. И, похоже, приварок от ботинка сорок пятого размера, и не растоптанного. До Молдовы хватит от такой заправки доскакать.

Константинова (только что плакал!) в хохот понесло, и с икотой. Из глаз – слёзы, из уст – смех, из желудка – икота. Поднялся им навстречу, за грудь держится, за сердце, подъикивает.

– Вы-то, – говорит, – как здесь оказались? Вы ж хозяйку остались ублажать?

Молдаванин егозит, на месте не стоит, приварок стряхивает. Брянский по-волчьи воет, платком матюгальник утирает. И оба, видать, не ожидали его тут увидеть. Ведь первым ушёл и почти трезвым.

– Так проводили, – отвечают, – до метрá. А эти, враги народа!..

– Вас кто провожал?

– Да малый какой-то. В кепочке, в пальтишке, как у Феликса Эдмундовича2 шинель, до пят. Говорит, тут ходу десять минут. Мы спьяну и попёрлись за ним. Кружил по Москве не то десять минут, не то час десять? Время не засекали.

Оно понятно. Пьяные, что влюблённые, часов не наблюдают.

– А что у хозяйки не заночевали?

– Так, сказала: время, пора и честь знать.

Сидят в сквере, как петухи ощипанные. Обиду, злость переживают. Тут молдаванин взъерепенился.

– Я, – говорит, – дядьке сейчас позвоню. Он у меня в войсках служит. Он их тут, полицаев поганых, по кирпичникам разберёт.

Константинов поддакивает.

– Ага. Давай. Международный конфликт развяжем. Нá справочник, звони. – И подаёт ему пачку сигарет. – Твой?

– Мой! – удивляется иностранец из Молдовы и достаёт из своего кармана сигареты. – А это твои?

– Мои.

Обменялись пачками, как верительными грамотами. Молдаванин сел, прижал горящие места на каменном бордюре, на шопе остатний жар остужает.

Молчат. А что ещё остаётся делать? Не затевать же третью мировую войну из-за трёх тысяч баксов? И пойти некуда. Кому они здесь нужны, московская нелюдь. Кому что докажешь? Сработано чисто, на совесть. Комар носа не подточит.

Оставалось одно – встретиться с хозяйкой, с ней объяснится.

Ждали неделю – нет, не появляется на старой квартире. Раньше по пятам ходила, поторапливала, нахвалиться не могла на их работу, а тут потерялась. Хоть в розыск подавай.

Потом какой-то мужичок нарисовался. Они его ни разу здесь в глаза не видели.

К нему за интервью.

– Знать, – говорит, – не знаю, кто такая. А я, – говорит, – за этот ремонт ещё три месяца назад заплатил шесть тысяч баксов. Отвалите.

Так и сделали.

9

Шилин Павел Павлович с утра собирался копать картошку. Ещё с вечера приготовил кули, ведро, лопату. Сложил в кирпичном сарае, который находился на окраине посёлка среди гаражей. Но, как назло, хоть и рано поднялся, а в поле не ушёл. Боли в пояснице то намерение изменили. Едва к полудню раскачался.

‒ Палыч, ты уж сёдни-то не гоношился б, ‒ отговаривала его Вера Карповна. ‒ На неделе когда б… Мне, глядишь, полегчает.

‒ Нет, мать, пойду. Покопаю, сколь смогу. Сёдни мешочек, завтра другой, послезавтра… Так, глядишь, и выкопаю. Не то кто другой подсобит. На фордопеде привезу мешочек, не надорвусь. Хоть козочкам на зиму, что накопаю, да и самим надоть.

Боялся Шилин, что на их огород тоже нападут жучки, как на некоторые соседские участки. Но жучки не колорадские, от которых хоть как-то, с трудом, с помощью химических препаратов, справиться, однако, можно, или, на худой конец, простым сбором личинок с кустов. А воры, жучки-бекарасы (педерасты), ‒ как называл он во зле из скромности, ‒ против которых нет других способов, как бить на месте и насмерть. Да и тут ещё вопрос: пришибёшь, самого же и посадят, за своё собственное. Или, от греха подальше, выкапывать картошку раньше сроку от чужого соблазна и для собственного спокойствия.

Как можно лезть в чей-то огород и копать чужое? Может у этой семьи на эту картошку последняя надежда осталась? Об этом бекарасы думают? Вот обери их с Семёновной, и всё ‒ ложись и заживо помирай. Убийцы, да и только. Тут на пенсию жены живут ‒ хуже милостыни, да ещё молодым пособляешь, сидят без зарплаты, ещё и без картошки… Эти твари пострашнее колорадских и майских жуков будут.

На днях Вавилон сказывал. Дескать, соседский Серёга, на мотоцикле приехал со своим парнишкой к себе на дачу. Копают. Вдруг подъезжает КАМАЗ-самосвал, выходят из него трое с лопатами, и на дачу по соседству. Тоже копать прилаживаются.

"Вы что это, ребята, заблудились? Это же не ваша дача?" ‒ говорит Серёга парням.

"А ты, мужик, говорят, копай да помалкивай. Не то самого копать заставим, и не в свои мешки".

А Серёга не сробел. Вытащил из люльки мотоцикла бутылку с бензином, энзе неприкасаемый, и к ним.

"Если, говорит, вы отсель не уберётесь, я этой бутылкой об машину и подожгу".

Те было к нему, а он и замахнулся. Ну, те пошептались промеж себя, в машину и отъехали на другой край поля. Там пристроились. И без номеров машина. Не узнаешь ‒ чья, откуда?..

Вот и помешкай. Останешься без картошки.

Бабка Клаша прихварывала. По дому ещё ходила, а уж в поле идти не осмеливалась. Да и дед не велел. Оберегал. Сам же гоношился. Хотя при таких болях, обычно, откладывал всякие дела и ложился под горячие кирпичи ‒ первое дело. А уж после ‒ мази. Но тут, словно кто подгонял в спину.

К полудню Пал Палыч, поскрипывая на своём "фордопеде", как он в шутку прозывал велосипед, покатил в поле. В пояснице тоже поскрипывало, потягивало тихой и нудной болью.

К раме была привязана лопата, к багажнику ‒ ведро и мешки. Взял всё же семь кулей, зять с дочерью обещались к вечеру подойти. Может, сегодня хоть половину или треть дачи выкопают. Младшая дочь после кулинарного техникума в городе Туле, вернулась всё же в Республику. Вышла тут замуж, уже и деток пару штук настругали.

Огород его, по-местному ‒ дача, находился километра за четыре от посёлка, на месте деревни Сабельниково, среди других таких же огородов, засаженных картофелем. У кого ‒ и капустой, морковью на грядках. У некоторых даже парнички, теплички стоят. У тех, у кого, видать, есть время караулить и здоровье позволяет.

На поле участки не огорожены, только кое-где торчали колышки или столбики. И почти никого не видно. Лишь в метрах пятистах от основной дороги стоял грузовик "КАМАЗ", и аккурат там, где была его дача.

"Наверное, сосед тоже решил картошку выкопать? ‒ подумал дед. И обрадовался: ‒ Может, и мою вывезет за одно?"

Съезжая с дороги на свою улочку, ударил по тормозам.

"Ах, мать честная! Да это ж его картошку копают! Ошибся Серёга, что ли?.."

Присмотрелся, нет, не сосед. И не его ребята. Незнакомые.

Мелькнула страшная догадка. Ах, растуды-сюды, бекарасы!..

И едва не бросил руль в растерянности. Сошёл с велосипеда.

На участке стоял мешок, наполненный наполовину, и двое парней. Один был в голубой футболке местами в пятнах от мазута. Другой ‒ пониже ростом, в светлой майке с каким-то чудовищем впереди, во всю грудь и живот. Он ссыпал из ведра картошку. Клубни были крупными ‒ Шилин заметил.

И у него занялось сердце ‒ такая картошка! Да они что, совсем что ли?!.

"Ну, я вас!.. ‒ взвился дед, и стал торопливо отвязывать от велосипеда лопату. ‒ Ну, бекарасы, сучьей расы!.."

Парни приостановили работу, завидев на дорожке человека. Он шёл на них с лопатой в руках, как в атаку. Тот, что ссыпал картошку, с чудовищем на груди, отвёл руку немного назад, держа ведро за дужку ‒ понятно, для замаха. Отчего и зверюга ужасный на майке широко и хищно ощерился. Второй подельник, бросив пройму мешка, отступил к своей лопате, воткнутой в землю. Оба не показались смущёнными, оробевшими. И тот, что подался к лопате, криво усмехнулся, похоже, вид щуплого, приземистого и седого человека его не испугал, а скорее даже насмешил своей воинственностью.

Они встали друг против друга ‒ двое и один ‒ и молчали.

Прошло секунд десять-пятнадцать. Но это было такое время, за которое Пал Палыча не раз окатило и холодной, и горячей волной.

Наконец дед выдавил из себя осипшим голосом:

‒ Ну, как картошка, ребята?

‒ Да ничо, копать можно.

‒ А это… мне можно?

Ребята оживились.

‒ А мы думали, ты хозяин!

‒ Не… Я так, ‒ и замигал глазом, зачесался, ‒ проходом, подкопать…

И тот, что стоял с ведром, тоже подмигнул, как подельнику. И зверь на нём как будто бы тоже расслабился, прикрыл оскал.

‒ Да, пожалуйста, ‒ сказал он, обернувшись на товарища, ‒ нам не жалко.

‒ А-а откуда, это, начинать? ‒ и, что самое удивительное, отчего-то спросил пониженным голосом, заговорщицки.

‒ Да где пристроишься.

Фу-у… Павел Павлович облегчённо вздохнул, прокашлялся. Смахнул с глаз слезу.

Ну, что же, раз драться не стал, надо по-другому как-то. Картошка-то не чья-то, своя, самим посажена и ухожена, выручать хоть что-то надо.

Дед осмотрелся. Парни копать начали недавно, только второй рядок распочали. Значит, ‒ раз, два, три… ‒ чтобы накопать два-три мешка, им понадобится шесть-семь рядков, прикидывал дед. А вдруг они замахнулись кулей на десять? Картошка-то, эвон какая! Что ни куст ‒ полведра. На целичке взращённая.

Тот, что вынимал её из лунки, заезжал в взрыхлённую землю растопыренными пальцами в перчатках, как вилами, и вынимал в пригоршнях гнездо ‒ клубни не помещались в них. Тут же отсеивал: мелкая ‒ обратно наземь, а крупная ‒ в ведро.

Ой-ёй! Так всю дачу перепашут. Оставят на зиму без картошки!..

Павел Павлович прошёл к седьмому рядку и воткнул в него лопату.

‒ Ребята, если я отсюда зачну? ‒ спросил он, с силой надавливая на заступ лопаты ногой. Словно утверждая границу, от которой, чувствовал, не в силах сдвинуться.

Пока находились в воинственном противостоянии, в голове мелькнула одна-единственная, как показалось, здравая мысль, и он последовал ей. По-другому ‒ значит, биться насмерть. Так они не уйдут. И кому здесь больше достанется ‒ это, и гадать не надо. На твоём же поле и закопают.

Теперь он был одержим другим ‒ лишь бы они не заподозрили в нём хозяина дачи.

Парни на его вопрос оглянулись, оценивающе осмотрели отведённый им участок, прикинули, видимо, что будут иметь с него, и тот, что подкапывал, согласно кивнул:

‒ Валяй.

Второй поддакнул:

‒ Не хватит ‒ найдём, где подкопать. ‒ И зверь на его груди как будто миролюбиво расслабился.

И парни принялись за прерванную работу.

Павел Павлович хмыкнул, глядя на их спешку и со злорадством заметил: "А побздёхивают, однако, бекарасы…"

Дед сбегал к своему "фордопеду", подкатил его ближе к даче, к КАМАЗу, и стал торопливо отвязывать от багажничка ведро и мешки. Как назло, с чего-то затянулся на верёвке узел. Еле распутал, язви его!

Вернулся и схватился за лопату.

В молодости он обычно подкапывал сам, собирали картошку жена и дети. А их у него трое, но рядом, то есть в посёлке, живёт только дочь с зятем, с двумя внуками ‒ ещё малыми, один только в первый класс пойдёт. Теперь же подкапывал зять, или зятья старших дочерей, приезжавших к этой поре на помощь, а он уже занимался подбором клубней, ползая на четвереньках. Они бы и в этот год приехали, потерпи дед с копкой недельки полторы.

Да где там, потерпишь! Вона как пластают, жучки-бекарасы. И ничем не сгонишь, никакой отравой. Может, подкрасться, да вдарить сзади лопатой по шеям?..

На этот раз дед копал картошку и собирал сам.

И как копал! Скакал по грядкам, как кузнечик. Копнёт лопатой и тут же падает на четвереньки. Копнёт ‒ и на четвереньки. И руками, руками…

После двух вёдер, которые вначале набирал, стал клубни вываливать на бровку между рядами. Потом собирать будем! Потом… Главное, охватить территорию.

Работал, исходя пóтом, едва не скуля от отчаяния. Так он никогда не копал: ни в молодости, ни в зрелом возрасте, ‒ не чувствуя ни усталости, ни боли в пояснице. Враз отлегло.

Прошло около часа, может чуть больше, дед как-то не сообразил засечь время, но по солнышку ‒ около того. И увидел, что парни как будто бы закругляются. Три мешка нагребли. Стали их в машину, в кузов забрасывать.

Будут ещё капать или нет?

Дед призамедлил работу? Стаял на коленях, как суслик, и глаз с них не спускал.

Забросив последний мешок, парни повернулись в его сторону. Чему-то усмехнулись, о чём-то переговорили и направились к нему. И ведро прихватили.

Неужто за его картошкой?..

Шли обочь участка, с усмешками на лицах. А у него подрагивали губы, готов был расплакаться от бессилия перед вероломством.

О-о, бекарасы! У-у-у… И на всякий случай дрожащей рукой лопатку к себе подтянул.

‒ Ну, дед, даёшь! Ну и наворотил! И картофелекопалку не надо. Что, решил весь рынок картошкой завалить?

‒ Во, конкурент! ‒ воскликнул тот, что заведовал ведром, и на груди чудовище тоже как будто бы ощерилось, насмехаясь.

‒ А что в мешки не собираешь?.. Помочь? ‒ спросил второй, повыше, в замазученной футболке.

Пал Палыч аж обсел на шоп. Рот раскрыл, а сказать ничего не может. То ли от усталости дар речи потерял, то ли так тронуло дружеское участие?

‒ Ладно, давай по-быстрому поможем, и сматываемся. Иди, держи мешки.

Пока копал, усталости вроде не чувствовал. Тут же все суставчики захрустели, поджилки затряслись. В спину опять радикулит ступил, язви его. О-о-ох, вот наказание!..

Парни двумя вёдрами, своим и его, стали собирать картошку.

‒ Тебе как, с мелочью?

‒ Крупную, крупную… ‒ хотел добавить, что мелочь он потом соберёт, без их помощи. Но смолчал.

Встав на ноги, он оглядел участок и немного успокоился. Парни выкопали меньше сотки, даже не дошли до его рядка, с которого он начал копать. И удивился: вот это да! ‒ он, один, вдвое больше перекопал, чем они на пару.

Мешки он сам завязывал, не стал обременять парней, хотя пальцы едва сгибались.

И, оказалось, ‒ напластал как раз на восемь кулей! Даже больше, чем задумывал! И помощь зятя не понадобилась. Но что делать с оставшейся картошкой? Яму копать и в неё ссыпать…