Читать книгу Воззрением на Святую Троицу - Александр Попов - Страница 2

Холод стоял в келье не от сырости камней, а от вестей, что приносили с дорог. Осень 1411 года, или около того. Летописец назовёт эти годы «размирьем». Не война – хуже. Война имеет края и конец. А это – тление. Удел за уделом, брат на брата, князь на князя, город на город. И над всем – серая, невысказанная память о нашествия Едигея, о погромах, о долгом страхе. Казалось, сама земля русская забыла, что такое целостность.

В Троицкой обители, что под Москвой, дышалось чуть легче. Но стены монастыря не были стеной от мира. Боль просачивалась внутрь тихими вздохами на молитве, потухшим взглядом брата, получившего весть о гибели рода. Основатель обители, преподобный Сергий Радонежский, давно отошёл ко Господу, но его дух чувствовали, а завет помнили. Звучал он не как утешение, а как набат, как единственный рецепт:

«Воззрением на Святую Троицу побеждай ненавистную рознь мира сего».

Игумен Никон, ученик Сергия и теперь хранитель его обители, часто повторял эти слова, глядя в окно на золотящийся осенний лес. Он смотрел не на красоту. Он видел разрыв. Рознь – это не просто ссора. Это разрыв ткани бытия. Разрыв между князьями, между человеком и Богом, между замыслом о мире и его кровавой тенью. И лекарство, указанное Сергием, было столь же метафизическим: не договор, не меч, а воззрение. Всматривание. Созерцание самой высшей и непостижимой Гармонии – Триединства в Любви.

И вот однажды, после долгой ночной службы, Никон не пошёл отдыхать. Он велел позвать к себе инока Андрея, по мирскому Рублёв.

Андрей вошёл тихо. Он был невысок, с аскетическим лицом, но глаза – глаза были странно молодыми, прозрачными, как вода в лесном ключе. В них читалась не суровость отшельника, а какая-то внутренняя, сосредоточенная ясность. Он был из тех, кого рождала самая суть духовной школы Сергия: не боец, но созерцатель. Ученик великого Феофана Грека, он уже знал, что такое мастерство. Но в Лавре его ценили за иное – за способность к безмолвному предстоянию.

– Садись, брат Андрей, – сказал Никон, указывая на скамью. Голос его был сух и тих, без обычной игуменской повелительности. – Ты знаешь завет преподобного отца нашего Сергия?

– Знаю, отче. О побеждении розни воззрением на Троицу, – тихо отозвался Андрей.

– Знаешь. А чувствуешь ли ты эту рознь? – Никон пристально посмотрел на него. – Не там, за стенами. А здесь. В воздухе, который мы вдыхаем. В тишине, которая стала не мирной, а тяжёлой, как перед грозой.

Андрей молчал. Он чувствовал. Он видел её в дрожащих руках брата, читающего скорбную грамоту, в спорах о землях у монастырских ворот. Он видел её даже в иконах – в суровых, закрытых ликах, написанных страхом, а не любовью.

– Чувствую, – наконец выдохнул он.

– Преподобный Сергий не оставил нам иного оружия, – продолжил Никон. – Ни копий, ни золота. Только этот завет. Он и основал обитель во имя Троицы, чтобы здесь, как в малой крупице, явился тот самый образ единства. Но завет… он остаётся словом. Слово нужно явить. Сделать зримым. Чтобы всякий, кто смотрит – князь ли, смерд ли, разбитый горем или ослеплённый гневом, – не просто услышал о Любви, а увидел её. Увидел так, чтобы в душе его что-то дрогнуло и встало на место.

Никон встал и подошёл к небольшой иконе в углу – простому, греческому письма, изображению «Гостеприимства Авраама». Три Ангела за столом, Авраам и Сарра, слуга, тельца закалывающий – вся земная суета библейского повествования.

– Вот он, старый образ. Он – о событии. Нам же нужен образ – о Сущности. О том, что было до Авраама и будет после конца времён. О Предвечном Совете. – Он обернулся к Андрею. В его глазах горел тот самый огонь, что когда-то зажигал сердца у Сергия. – Я хочу поставить в новом Троицком соборе не просто икону. Я хочу поставить иконостас всей нашей веры. И сердцем его должен стать новый образ Святой Троицы. Не в память о преподобном Сергии, но как исполнение его завета. Чтобы, глядя на него, люди вспоминали не о смерти основателя, а о живом Боге, едином в трёх Лицах. И побеждали рознь в своих сердцах.

Он сделал паузу, дав тишине впитать вес сказанного.

– Я думал долго, кому можно доверить такую вещь. Феофан? Он – великий философ в красках, но он… из Византии. Его мысль летит с другой высоты. Нам же нужно, чтобы это выросло из нашей земли, из нашей боли и нашей молитвы. Из нашей, брат Андрей, соборной души.

Андрей слушал, и ком медленно подступал к его горлу. Не от гордости. От страха. От безмерной тяжести того, что легло на его плечи.

– Ты молчишь, – заметил Никон.

– Отче… Я иконописец. Я знаю, как растирать пигменты, как класть левкас, как вести линию. Но то, о чём ты говоришь… Это не иконописание. Это…

– Это богословие, – закончил за него Никон. – Но разве икона – не богословие в красках? Разве твой учитель Феофан не вкладывал в каждый мазок целый трактат? Мне нужен не просто умелец. Мне нужен человек, который сможет это прозреть. И ты, Андрей, из плеяды учеников Сергиевых. Ты знаешь, что такое молитва и что такое послушание. Ты умеешь видеть.

Никон положил руку ему на плечо. Рука была лёгкой, но Андрей почувствовал её вес, как вес всей Лавры.

– Не я тебя избрал. На то воля Божия и нужда времени. Будешь писать?

Андрей поднял глаза. В высоком окне кельи занимался рассвет, бледный и холодный. Он видел в нём отсвет той самой «нужды времени» – серой, безрадостной. А потом посмотрел на тёмный лик старой иконы. Три Ангела. Тайна. Пропасть.

Он не чувствовал в себе ни сил, ни дара. Только пустоту и этот вселенский долг.

– Буду, отче, – сказал он, и голос его прозвучал чужим. – Если Господь поможет и молитвами преподобного Сергия.

– Поможет, – тихо сказал Никон. – Но помогать нужно будет. Молитвой. Постом. И великим терпением. Иди. Начинай готовиться. Не к работе – к служению.

Андрей вышел. Рассветный ветер ударил ему в лицо, неся запах прелой листвы и далёкого дыма. Он шёл по влажным плитам монастырского двора, и слова игумена звенели в нём, как набат: «Воззрением на Святую Троицу… Явить… Прозреть…»