Читать книгу Без одной ноги - Алексей Артемьев - Страница 2

Утро выдалось на редкость ясным. Солнце било в лицо из окна так сильно и настойчиво, что Альбрехт зажмурился и отвернулся к стене. Хоть он и лёг глубокой ночью, а встал с первыми петухами, выспался на удивление хорошо, и в голове не было тяжёлой мути.

Ноги, ещё вчера едва державшие его, теперь бодро несли к умывальнику. Руки, дрожавшие прежде как у паралитика, набирали воду спокойно. Даже лицо, недавно серое как асфальт, порозовело, точно кто-то зажёг внутри крошечный огонёк.

Завтрак – чёрствый хлеб, в котором опилок было чуть ли не больше, чем муки, – он ел с таким наслаждением, будто перед ним лежал изысканный штоллен с рождественской ярмарки.

Но сегодня Альбрехт не просто умывался, одевался и завтракал, как в обычные дни. Он делал всё это с непривычной лёгкостью. Казалось, он похож на Сизифа, который после тысяч попыток всё же вкатил камень на вершину, сбросил проклятие и вдохнул полной грудью, ощутив головокружение от неожиданной свободы.

Альбрехт шагал на работу, слегка припрыгивая и насвистывая мелодию, которую когда-то в детстве играл с дворовыми мальчишками на губной гармошке. Его сапоги, обычно едва волочившиеся по дороге, теперь отбивали чёткий ритм, будто вторили весёлой польке. Он готов был подойти к любому встречному, пожать руку каждому и завести разговор о погоде.

Прохожие замедляли шаг, разглядывая его с недоумением. На их лицах читались немые вопросы: «Не пьян ли этот человек в потрёпанной шинели? Уж не сошёл ли с ума?». Но он не замечал этих недоумевающих взглядов. Альбрехт сиял, будто только что нашёл сундук с золотом.

В цехе он был безмолвным призраком. Рабочие невольно сторонились его, как нечистого места. Его движения напоминали работу механизма: ни улыбки, ни лишних жестов, только редкие фразы, будто искры из-под пресса.

Когда к нему обращались, он отвечал кивком или сиплым, словно проржавевшим «да», а порой просто замирал, уставившись в лицо собеседнику взглядом, от которого бессознательно холодело внутри, а иногда даже хотелось плакать. Лишь с Шульцем, этим толстым, вечно потеющим начальником, он говорил чуть больше, но и те беседы сводились к фразам «пресс заело», «подшипник треснул» и прочим фразам того же рода.

– Почините к пятнице, – ворчал Шульц, поправляя запотевшие очки. Альбрехт молча кивал и растворялся среди станков. «Родился с гаечным ключом в руках и заклёпкой вместо языка», – язвили рабочие, но шутки затихали, стоило им встретиться с его глазами – холодными, как сталь, и пустыми, как разбомблённый город.

Но в этот раз случилось нечто невообразимое. Он влетел в цех, хлопнув дверью так, что задрожали закоптелые стёкла, и с потолка посыпалась пыль. Первым делом направился к Брунгильде Штерн, той самой вечной ворчунье, чей взгляд останавливал даже станки. Сделав преувеличенно низкий поклон, будто придворный перед графиней, Альбрехт почтительно поцеловал её руку. Брунгильда замерла и покраснела, лишившись дара речи.

Этот день стал днём чудес. Он обходил каждого рабочего, пожимая руки с такой искренностью, будто они были старыми друзьями. Говорил с таким жаром, заводя разговоры на самые неожиданные темы, что слова, казалось, вылетали из него, как искры из кузнечного горна, а глаза горели непривычным огнём.

– Послушайте, друзья, – начал Альбрехт, присаживаясь на краешек станка, – расскажу вам историю. Подслушал я её как-то вечером у скамейки в парке. Две дамы сидели, и одна из них поведала её. Жил-был мужичок по имени Ганс. Фермер он, хотя… нет, так его назвать язык не поворачивается. Свинья да пара куриц, что неслись, когда вздумается. Задумал он продать хрюшку. Сапоги новые нужны, старые совсем развалились. Нашёлся покупатель, мужчина в фуражке. Тот выложил деньги на пенёк, осматривает свинью, а Ганс так и осматривает его блестящие сапоги.