Читать книгу Житель Каркозы - Амброз Бирс, Ambrose Gwinnett Bierce - Страница 15

Хаита-пастух

В сердце Хаиты наивность юности еще не потеснили иллюзии возраста и жизненного опыта. Его мысли были чисты и приятны, ибо жизнь его была проста, а душа лишена честолюбия. Он вставал с восходом солнца и спешил в святилище Хастура, бога пастухов, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив сей благочестивый ритуал, Хаита отпирал ворота загона и весело и беззаботно гнал свое стадо на пастбище, подкрепляясь на ходу овечьим сыром и овсяными лепешками, останавливаясь иногда, чтобы добавить несколько ягод, холодных от росы, или испить воды, которая ручьями стекала с холмов и вливалась в поток посредине долины, уносясь неведомо куда.

Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая росла тут по воле богов, или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Хаита, лежа в тени дерева или сидя на камне, обычно играл такие красивые мелодии на своей тростниковой дудочке, что краем глаза иногда даже случайно замечал мелких лесных божков, выглядывавших из рощи, чтобы его послушать. Впрочем, когда он пытался поймать их взглядом, они исчезали. Из этого он делал важный вывод – ибо он был способен думать и тем отличался от своих овец – счастье может прийти только нечаянно, а если его искать, с ним никогда не встретишься. После благосклонности Хастура, которого никто никогда не видел, Хаита больше всего ценил доброе внимание соседей – застенчивых бессмертных леса и ручья.

С наступлением темноты он пригонял стадо обратно, закрывал засовы и, убедившись, что ворота надежно заперты, уходил в свою пещеру подкрепиться и выспаться.

Так длилась его жизнь, один день был похож на другой, если только боги, прогневавшись на людей, не насылали бурю. В такие моменты Хаита, закрыв лицо руками, истово молился, прося богов наказать его за грехи, но спасти мир от разрушения. Бывало, когда шли сильные дожди и ручей выходил из берегов, вынуждая гнать перепуганное стадо выше по склону, он молился за людей в городах, которые, как он знал, лежат на равнине за двумя голубыми холмами, что замыкают его долину.

– Ты так милостив ко мне, о Хастур! – молился он. – Ты дал мне горы, поместил мое жилище и моих овец рядом, чтобы я и мои животные были защищены от гнева богов; но остальной мир – как это случится – не знаю – ты должен спасти сам, или я перестану чтить тебя.

И Хастур, зная, что юный пастух из тех, кто держит свое слово, щадил города и направлял бурлящие потоки в далекое море.

* * *

Так и жил Хаита с тех пор, как себя помнил. Он не представлял себе иного существования. Святой отшельник, который обитал в долине, в часе ходьбы от жилища пастуха, рассказывал о больших городах, где жили люди, у которых (вот бедолаги!) не было овец, но он ничего не говорил ему о том давнем времени, – размышлял Хаита, – когда сам был маленьким и беспомощным, как ягненок.

Размышляя о чудесах и тайнах, об ужасном превращении – переходе в мир распада и безмолвия, который, как он понимал, когда-нибудь предстоит и ему (он видел, как это происходит с овцами его стада и происходит со всеми живыми существами, кроме птиц), Хаита впервые осознал, как жалок и безнадежен его удел.

«Я должен знать, – думал он, – как и откуда я пришел; ибо как я могу исполнять свой долг, если мне неведомо, в чем он состоит и почему я должен его выполнять? И как мне хранить спокойствие, когда я не знаю, как долго все это будет длиться? Возможно, роковое превращение случится уже до следующего восхода солнца, и тогда что станет со стадом? А чем я сам стану тогда?»

Размышляя обо всем этом, Хаита сделался угрюм и мрачен. Он перестал весело общаться со своими овцами и перестал при первой возможности бегать к святилищу Хастура. В каждом дуновении ветерка теперь ему слышались шепоты злобных духов, о существовании которых он прежде и не подозревал. В каждом облаке он теперь видел знак, предвещающий катастрофу, и темнота теперь полнилась ужасами. А его тростниковая свирель, на которой он играл, уже не звучала сладкими мелодиями, а издавала унылый вой; малые божества лесов, полей и вод уже не толпились в чаще, чтобы его послушать, а бежали прочь. Хаита не видел этого, но понимал по движению и шелесту листьев и цветов. Он перестал следить за стадом, и многие из его овец пропали и погибли, заблудившись в горах. Те, что остались, стали худеть и болеть из-за плохого корма, ибо он теперь не искал для них хороших пастбищ, но вел их день за днем к одному и тому же месту. Он стал рассеян, мысли его крутились вокруг жизни и смерти, а о бессмертии он не ведал.

Но вот однажды, погруженный в самые мрачные размышления, он вдруг вскочил с камня, на котором сидел, и, решительно взмахнув правой рукой, воскликнул:

– Я больше не буду молить богов о знании, которое они скрывают. Пусть они позаботятся о том, чтобы не сделать мне худо. Буду исполнять свой долг как разумею, а если я ошибусь, пусть они будут виноваты!

Не успел он договорить, как вокруг него разлился яркий свет, и это заставило его посмотреть вверх: он решил, что сквозь разрыв в облаках выглянуло солнце, однако небо было безоблачно. Но на расстоянии вытянутой руки от него стояла прекрасная девушка. Красота ее была столь совершенна, что цветы у ног в отчаянии сложили лепестки и склонили соцветия в знак покорности ее превосходству; ее взгляд был так сладок, что у глаз порхали райские птички, едва не касаясь их своими жаждущими клювами, а дикие пчелы кружили вкруг ее уст. И свет, исходивший от нее, был так ярок, что от всех предметов тянулись длинные тени, и они перемещались при каждом ее движении.

Хаита был очарован. В восторге он преклонил перед ней колени, и она положила руку ему на голову.

– Погоди, остановись, – сказала она голосом, в котором музыки было больше, чем во всех колокольчиках стада, – ты не должен молиться мне, я – не богиня! Но, если ты искренен и верен долгу, я останусь с тобой.

Хаита схватил ее за руку. Он онемел от счастья, радость и благодарность его были безмерны. Так, взявшись за руки, они стояли и улыбались, глядя друг другу в глаза. Он смотрел на нее с благоговением и восторгом. Наконец он произнес:

– Молю тебя, прекрасная дева, назови мне свое имя, откуда ты и зачем пришла?

При этих словах она предостерегающе приложила палец к губам и… начала отдаляться. Ее чудный облик менялся на глазах, и эти изменения заставили его содрогнуться. Он не понимал – почему, ведь она оставалась прекрасной! Все вокруг потемнело – будто над долиной простер гигантские крылья огромный стервятник. В сумраке фигура девушки сделалась смутной и зыбкой, а голос ее, казалось, долетал из безбрежной дали. С печалью и укором она произнесла:

– Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как быстро я тебя покидаю!.. Неужели ты не нашел ничего лучшего, чем немедленно разорвать наш союз?

В невыразимой печали Хаита упал на колени и умолял ее остаться, а потом вскочил на ноги и бросился искать ее в сгущающейся тьме: бегал кругами, громко взывая к ней, но все было напрасно… Он больше ее не видел… Только из мрака доносился ее голос:

– Нет, поисками ты ничего не добьешься! Иди, исполняй свой долг, неверный пастух, или мы никогда больше не встретимся!

Пришла ночь; на холмах выли волки, испуганные овцы жались к ногам Хаиты. В этот час он забыл о своей потере, запустил овец в загон, а затем поспешил к святилищу и вознес хвалу Хастуру за то, что тот позволил ему спасти стадо. Затем удалился в свою пещеру и заснул.

* * *

Когда Хаита проснулся, солнце стояло высоко и заглядывало в пещеру, освещая ее ласковыми лучами. Он увидел, что рядом с ним сидит та самая девушка. Она улыбнулась ему так, что в ее улыбке ожили самые сладкие мелодии его тростниковой свирели. Он не решался заговорить, боясь обидеть ее снова, и не знал, что делать. Она заговорила сама:

– Поскольку ты выполнил свой долг перед животными и не забыл вознести хвалу Хастуру за то, что он не дал ночным волкам расправиться со стадом, я снова пришла к тебе. Примешь ли ты меня?

– Отказать тебе? Невозможно! – отвечал Хаита. – Ах! Никогда не покидай меня больше, пока… пока я… не изменюсь и не стану безмолвным и неподвижным.

У Хаиты не было слова, что обозначает «смерть».

– Я бы очень хотел, – продолжал он, – чтобы ты была одного со мной пола, чтобы мы могли бороться, бегать наперегонки и никогда не ссорились.

Услышав эти слова, девушка встала и вышла из пещеры. Хаита вскочил со своего ложа из душистых ветвей, чтобы догнать и остановить ее. Но, к своему удивлению, увидел, что хлещет дождь и ручей в долине вышел из берегов. Овцы блеяли в ужасе, потому что вода уже подступала к ограде загона. И городам в долине, как понимал пастух, тоже грозила большая опасность.

* * *

Минуло много дней, прежде чем Хаита вновь увидел девушку. Однажды он возвращался с дальнего конца долины. Он навещал святого отшельника. Тот был стар и немощен и не мог сам позаботиться о пропитании. Хаита отнес ему молоко, овечий сыр, овсяные лепешки и ягоды.

– Бедный старик! – думал он вслух, возвращаясь к себе домой. – Завтра пойду, посажу его на спину и отнесу к себе в пещеру. Так я смогу о нем заботиться. Теперь я понимаю, что именно для этого Хастур растил меня все эти долгие годы, дал мне здоровье и силу.

Только он произнес эти слова, как на тропе появилась девушка, одетая в сверкающие одежды. Она улыбалась так, что у него перехватило дыхание.

– Я пришла снова, – сказала она, – и хочу жить с тобой, если ты возьмешь меня, ибо все меня отвергают. Быть может, теперь ты обрел мудрость и готов принять меня такой, какая я есть, и не станешь опять домогаться знания.

Хаита бросился к ее ногам.

– Прекрасное создание! – воскликнул он. – Если ты примешь всю преданность моего сердца и души – не в ущерб моей службе Хастуру, – я твой навеки. Но увы! Ты капризна и своенравна! Еще до грядущей утренней зари я снова могу потерять тебя. Обещай, умоляю тебя, что, если по невежеству своему я оскорблю тебя, ты простишь и останешься со мной навсегда!

Едва он замолчал, как с холмов спустилась стая медведей. Они мчались к нему с горящими глазами, отверзнув страшные алые пасти. Девушка снова исчезла. А он повернулся и пустился наутек, спасая собственную жизнь. Он бежал до тех пор, пока не очутился в хижине святого отшельника, откуда недавно ушел. Он поспешно запер от медведей дверь, бросился на землю и горько заплакал.