Читать книгу Пепел золотой птицы - Анастасия Логинова - Страница 10

– Откуда этот флакон? – жестко глядя на доктора, спросил Кошкин.

– Из аптекарской лавки… «Аптекарский магазин Леманна»… на углу возле больницы – я всегда там закупаю лекарства!

– Что за аптекарская лавка? Хозяин знал, что вы сегодня зайдете?!

– Знал, разумеется… я ведь заказывал парегорик на той неделе еще, мне и сказано было в пятницу забирать… после обеда. Обыкновенный совершенно парегорик, никогда такого не случалось, ей-богу!

Сапожников лицом сделался белее простыни на кровати Шувалова. Запинался, страшно был взволнован и от волнения начинал болтать еще больше обычного, пускаясь в никому не нужные подробности. Кошкин, конечно, не планировал пугать его до полусмерти и несколько сбавил напор. Поглядел на графа.

Платон Алексеевич, притихнув, не вмешивался, только живые синие глаза перескакивали с одного лица на другое. Вести сей допрос при нем, наверное, не стоило.

– Никаких лекарств сегодня, – заключил Кошкин.

Лишь теперь он отпустил запястье Сапожникова. Велел тому перелить микстуру из ложки, обратно во флакон. У того получилось с грехом пополам: руки мелко тряслись, и он едва вовсе не разбил злосчастный флакон. Саму ложку Кошкин обернул салфеткой и сунул в карман. Флакон у доктора в конце концов отобрал. Запечатал поплотней, не зная толком, что с ним делать.

После, так и не сказав Шувалову ни слова, несколько раз дернул шнурок сонетки. Прибывшей горничной вручил поднос и прочую посуду, на которую могла попасть хоть капля «лекарства» – велел вымыть дочиста, а испачканное полотенце сжечь. И попросил немедля позвать Афанасия: парень и впрямь показался ему токовым. Лакею наказал сидеть в углу графской спальни – ни к чему не прикасаться и ничего, даже воды, Шувалову покамест не подносить. Лишь смотреть в оба.

Что именно он должен был увидеть, Кошкин, впрочем, и сам не знал. Но ему требовалось допросить Сапожникова – а оставлять графа одного сейчас было нельзя. В голове не укладывалось, что Шувалова и впрямь пытались отравить.

Отравление цианистым калием вызывает смерть – мгновенную и крайне мучительную. Той ложки, что едва не принял граф, было бы более, чем достаточно…

Неужто кто-то стал бы добивать умирающего старика, лишь бы немедленно избавиться от присутствия Кошкина в Зубцове? В извращенной логике отравителя одно, вероятно, легко увязывалось с другим: умрет Шувалов – тотчас уедет Кошкин. Ставки так высоки, выходит?

Сапожникова Кошкин нашел на веранде. Вцепившись побелевшими пальцами в деревяные перила, он смотрел в ночь, в никуда и все еще был невероятно бледен.

– Я едва не убил пациента, поверить не могу… – обронил он.

Возражать ему Кошкин не стал: действительно едва не убил. Вместо слов протянул портсигар – но Сапожников и в нервном своем состоянии мотнул головой, закурить отказался.

Кошкин спросил:

– В котором часу вы были в аптеке?

– В два… или в половине третьего… не позже.

– Вас обслуживал сам хозяин?

– Нет… один из приказчиков, Николаев. Но он давно у господина Леманна служит, я хорошо его знаю, толковый. Как он мог ошибиться?..

Кошкин спорить не стал. Вынул из-за пазухи флакон с парегориком, поднес его ближе к фонарю на крыльце и посмотрел на просвет. Обыкновенный флакон, как все прочие у Сапожникова. Темного стекла, с ровно наклеенной этикеткой с надписью на латыни. Кошкин разобрал, что лекарство и правда изготовлено в аптекарском магазине Леманна. Горлышко плотно закрыто пробкой.

Он и сам знал, что микстура эта – средство довольно популярное, «от всех болезней». Начиная отдышкой и заканчивая бессонницей: им даже детей малых лечили. Как лечили… в микстуре сей, помимо прочего, была намешана камфора, солодка, спирт и опиум. Попросту говоря, средство затуманивало разум и тем уменьшало боль.

Но цианистый калий в состав совершенно точно не входил.

– Сергей Федорович, припомните, это важно: когда нынче открывали флакон, вам не показалось, что пробка уже сорвана?

– Нет! – горячо заверил тот. – Я нарочно проверил, вы не думайте… Все было как обычно.

– Хорошо, – согласился Кошкин. – А когда забрали микстуру у Николаева, где хранили флакон?

– В саквояже, – пожал плечами Сапожников. – Вы же видели у меня большой саквояж? В нем препараты и храню – он всегда со мной.

Кошкин кивнул. У приятеля его, химика Воробьева, был похожий саквояж. И Кошкин по опыту знал, что тот довольно тяжел – круглые сутки с собой таскать его непросто. Хотя медикам это делать и приходилось.

– Припомните, где вы оставляли саквояж без присмотра? Ведь вы заезжали куда-то после аптеки?

– Только к Громовым… то есть, к Тарнавским, – быстро оговорился Сапожников. – Оленька Громова моя невеста, как вы знаете, и я часто у них бываю без повода… по-семейному. Вот и нынче заехал. Сперва мы недолго разговаривали с Татьяной Ивановной и с Анатолем. Татьяна Ивановна пригласила остаться на ужин, и я, разумеется, согласился. А после… до семи вечера мы прогуливались с Оленькой вдоль набережной.

– А саквояж?

– Саквояж остался у Тарнавских… в передней, – тяжело сглотнув, признался доктор. И тотчас воскликнул: – но вы же не думаете, что микстуру нарочно испортил кто-то у Тарнавских?! Нет-нет, этого не может быть! Это все ошибка, в аптеке что-то перепутали! Я их засужу за халатность, ей-богу!

– Нужно быть полным идиотом, чтобы по-халатности добавить в лекарство цианистый калий – вы сами это понимаете, – жестко отозвался на это Кошкин. – Скажите лучше, у Тарнавских знали, что после вы едете в Златолесье?

Вопрос был риторическим: болтун Сапожников наверняка оповещал даже дворников и булочников о своих планах. Что он и подтвердил пристыженно:

– Да, кажется, я упомянул об этом пару раз.

– Кроме вас, кто-то посторонний был у Тарнавских в это время?

– В том-то и дело, что нет! – заверил Сапожников. – Никого! За ужином присутствовали лишь Оленька, Татьяна и Анатоль. И Александра Васильевна, банкирша, с ее тетушкой, Анной Николаевной, конечно. Они у Тарнавских гостят, вы знаете.

– Нет… – теперь уж озадачился Кошкин, – я полагал, что Соболева с теткой остановились у Громовых.

– Сперва да, к Игнату Матвеевичу приехали, – охотно пояснил доктор, – но у Громовых домишко поменьше будет, потеснее. А Александра Васильевна с Татьяной сразу сошлись – она и уговорила их к себе перебраться.

До крайности неприятно было думать, что в истории с отравлением может быть замешана Соболева… Но право, за вчерашний день Александра Васильевна так сумела его удивить, что Кошкин теперь уж не знал, чего еще от нее можно ждать.

– Хорошо… – рассеяно отозвался он и попытался собраться. – Но это за ужином. А до прогулки с Ольгой Ивановной был ли кто в доме, кроме уже названных?

– Кажется, нет… – с сомнением произнес доктор. – Разве что дети под ногами крутились. Мальчишки, что с них взять. Есть некоторая вероятность, что дети могли набедокурить…

– Не думаю, – покачал головой Кошкин, – вы сами сказали, что пробка на флаконе была закрыта плотно и точно так же, как в аптеке.

– Да-да! Еще и вторая этикетка ведь была примотана – на пробку. Я уж потом ее снял, в спальне Его сиятельства. Выходит, это и впрямь не мальчики. Может, прислуга?

Кошкин насторожился, припомнив лакея Тарнавских, который передал ему первую записку. Парень определенно был темноволосым, как и тот тип, что привез в Златолесье второе письмо. Чем черт не шутит: может, сам лакей ее и намалевал бог знает из каких соображений… А может, он и не лакей, а лишь ливрею накинул. Лица-то Кошкин толком не помнил. Спросил у Сапожникова:

– А кто-то из прислуги мог слышать, что вы едете в Златолесье?

– Может быть… – с сомнением ответил тот. – Хотя и не припомню никого именно. Мы в гостиной разговаривали до прогулки с Оленькой и, кажется, горничных и лакеев тогда рядом не было. Разве что нянька мальчиков – все утихомирить их не могла.

Кошкин в задумчивости кивнул.

И на этом пожелал Сапожникову доброй ночи и простился – спать доктор оставался в графском доме.

Сам же Кошкин ночь провел у Шувалова, с трудом уснув в кресле уже перед рассветом.

Признаться, его сводило с ума чувство вины. Что если и впрямь, он, Кошкин, сумел кому-то в Зубцове насолить столь сильно, что этот безумец решился и на убийство Шувалова – лишь бы Кошкин уехал?

И, главное, что делать с этим знанием теперь? В самом деле уехать, не доводить до беды? Увезти Шувалова с собой? Да нет, он дороги не переживет…

* * *

Решающее слово, впрочем, оказалось за графом, который в очередной раз доказал, что и едва живой видит на пять ходов дальше, чем все прочие.

– Давай-ка ты, Степан Егорыч, полицию сюда зови. Да побольше, да с шумом. Так и так, мол, Его сиятельство, и прочая, и прочая – злодеи отравить удумали. – И, пока Кошкин глядел хмуро и с сомнением, выдал главное: – не то, не углядишь в следующий раз, помру я, и уже по твою душу явятся. И из полиции, и из жандармерии, и откуда повыше. Все припомнят: и ссылку твою, и адюльтер с чужой женой, и прочие грешки раскопают, не сомневайся. Как бы не пришлось тебе опосля на месте Сапожникова сидеть да оправдываться.

Кошкин не нашелся, что возразить. И впрямь, если Шувалов вдруг не своей смертью умрет, то больше всего вопросов будет именно к Кошкину. Не в убийстве обвинят, так в недосмотре – это уж точно, к гадалке не ходи. Кошкин бы и сам себя подозревал в первую очередь.

– А покуда полиция едет, – продолжал Шувалов, – ты сам выдумай предлог для твоих новых знакомцев, собирайся и… домой езжай, в столицу. Простились, и будет.

– Теперь вы хотите, чтоб я уехал? – удивился Кошкин.

– Хочу, – не моргнув, подтвердил граф. Поглядел тяжело и недобро: – бед от тебя всегда было больше, чем пользы. А после записок этих, и того подавно. Ты уедешь – глядишь, и я поживу еще.

О записках с угрозами Кошкин, разумеется, рассказал – счел невозможным умалчивать, в связи с последними событиями. И знал, что это ему еще аукнется.

А после слов графа живо поднялся и вышел за дверь. С единственной мыслью – собрать чемодан и в самом деле убраться отсюда, чем скорее, тем лучше.

Правда, пока добрался до своих комнат, уже сообразил, что старик снова его провел. На то и был расчет, что Кошкин разобидится, как барышня, разозлится да и уедет. И не окажется со всех сторон виноватым после смерти Шувалова.

Позаботился, выходит. Снова.

Было немного жаль, что за всю жизнь Шувалов ему, кажется, слова доброго не сказал. А что хорошего делал – все молча, исподтишка. Так, что сразу и не разберешь – с умыслом это каким или от сердца. А подумать хорошенько: никто в целом мире, ни отец и не мать, не сделал для Кошкина больше, чем Шувалов.

Да и тот ведь перед смертью позвал к себе не кого-то иного, и даже не племянницу – а его.

Через минуту уже Кошкин точно знал, что не сможет уехать. И полицию, наверное, не позовет – вопреки и здравому смыслу, и всем доводам. Приедет полиция – весь дом на уши поставит. Процедуру Кошкин знал: первым делом станут самого Шувалова допрашивать – по десять раз об одном и том же. Заставят припомнить в подробностях, кому он успел за сорок лет службы в Главном штабе насолить: думается, старик так и помрет, не закончив списка.

И уж точно не такой кончины старый граф хотел – не с теми людьми и не в тех обстоятельствах.

Значит, уезжать нельзя. И сообщить о происходящем если и нужно – то по-тихому. А за расследование этой чертовщины браться самому.

Однако сказать об этом Шувалову прямо Кошкин тоже не мог – потому как не умел толком. И тоже действовать стал исподтишка. Но сперва вышел попрощаться с Сапожниковым – а заодно немного остыть и передать доктору пару заранее написанных писем, с тем чтобы тот сегодня же отправил их по адресам.

После Кошкин вернулся к Шувалову и объяснился, невозмутимо устраиваясь в углу:

– Если я уеду – а вас, Платон Алексеевич, отравят или еще чего сделают, то на меня еще скорее подозрения падут. Мол, яду подсыпал и нарочно убрался куда подальше с места убийства. Все ведь знают, вплоть до Ржева и Твери, что я у вас две недели кряду гостил. К тому же нет никакой уверенности, что записки мне отправили не с тем как раз, чтобы я уехал, а с вами разделались бы без лишних глаз.

– Со мной? Разделаться? – хмыкнул Шувалов. – Зачем, ежели я уж и так на том свете одной ногой?

– Это смотря кому и чем вы насолили, – жестко договорил Кошкин. – Грехов-то за вами, думаю, не меньше, чем за мной – уж простите мою дерзость. А здесь, в Зубцове, полно тех, кто знает вас много лет. Кто-то мог и впрямь злобу затаить. Так что уезжать я не стану, придется вам потерпеть мое присутствие, – и чуть мягче закончил: – нужно разобрать во всем, Платон Алексеевич. А уж после звать полицию, раз так хотите.

Пока Кошкин говорил, Шувалов смотрел на него хмуро, недоверчиво. Но слушал. Кошкин, признаться, сам не очень-то верил в то, что говорит. Нужно быть совершенно безумным и невероятно мстительным, чтобы и впрямь попытаться убить умирающего графа. Но Шувалов, видно, был все же слишком слаб, потому как зерно сомнений Кошкину, кажется, посеять удалось. Или Шувалов сделал вид, что удалось.

Как бы там ни было, он слабо махнул рукой:

– Поступай, как знаешь, Степан Егорыч… только в Зубцов, сделай милость, не катайся больше. Не за чем гусей дразнить.

– И не собирался, – заверил Кошкин.

Был у него другой план, не менее отчаянный.