Читать книгу Александр I - Андрей Андреев - Страница 5

Двадцатого декабря 1777 года Правительствующий сенат торжественно объявил подданным Российской империи Высочайший манифест:

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЫ, ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ, ИМПЕРАТРИЦА И САМОДЕРЖИЦА ВСЕРОССИЙСКАЯ,

и прочая и прочая и прочая,

объявляем всенародно.

При должном благодарении Господу Богу за благополучное разрешение от бремени НАШЕЙ любезной Невестки, Ея Императорского Высочества Великой Княгини, и дарование Их Императорским Высочествам первородного сына, а НАМ внука, АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА, что учинилося в 12 день сего Декабря, определяем писать во всех делах в Государстве НАШЕМ, по приличеству до сего касающихся: Его Императорским Высочеством, Великим Князем АЛЕКСАНДРОМ ПАВЛОВИЧЕМ; и сие НАШЕ определение повелеваем публиковать во всем НАШЕМ Государстве, дабы везде по оному исполняемо было.

В тот же день в церкви Зимнего дворца состоялось крещение младенца. Таинство совершилось при участии духовника императрицы, протоиерея Иоанна Памфилова, крестной матерью являлась сама Екатерина II, а крестными отцами объявлены сразу два крупнейших монарха Германии (которые через полгода начнут между собой войну за баварское наследство) – австрийский император Иосиф II и прусский король Фридрих II.

Факту рождения своего первого внука Екатерина, таким образом, сразу придала общеевропейский масштаб. Неудивительно, что больше всего сведений об Александре в пору его младенчества и раннего детства до нас дошло из писем Екатерины II, адресованных в Европу, – барону Фридриху Мельхиору фон Гримму (публицисту и дипломату, эмиссару герцога Саксен-Гота-Альтенбургского в Париже) или монархическим особам, например, королю Швеции Густаву III. Переписка Екатерины с Гриммом имела особое значение, поскольку в эти же годы барон являлся автором «литературной переписки» (фр. Correspondance littéraire, philosophique et critique): своего рода малотиражной газеты, которую Гримм в количестве 15 экземпляров рассылал ведущим европейским дворам, в том числе петербургскому, сообщая о культурной – литературной, театральной, салонной и др. – жизни Франции. Все, рассказанное Гримму, сразу же становилось предметом обсуждения в парижских салонах и расходилось по всему высшему свету. Екатерина поддерживала в своих письмах чрезвычайно дружеский тон, подчеркивала особую доверительность, называя Гримма своим souffre-douleur (то есть тем, на кого можно обрушить свои переживания, своего рода «жилетка для плача»), между тем большей частью вовсе не жаловалась ему на жизнь, а, напротив, писала ему с большим юмором и оптимизмом.

Именно из такого письма, написанного всего спустя два дня после рождения Александра, 14 декабря 1777 года, выясняется смысл его имени, которая выбрала сама Екатерина. Сперва она в шутку сравнивает его с именем, мелькнувшим в повести Вольтера «Простодушный», – тем «господином Александром», начальником канцелярии министра, которого никто никогда не видит, потому что тот все время чем-то занят. Отбивая ложные ассоциации эпохи Просвещения, Екатерина посвящает своего корреспондента в потрясающую тайну – на свет появился другой «господин Александр», о котором вскоре предстоит услышать всей Европе, если «справедливы бабушкины предчувствия, предсказания и толки». Он носит «пышное имя» (фр. nom pompeux), получив его от Александра Невского, святого покровителя Петербурга, который «поколотил шведов», но, конечно, это имя сразу вызывает в памяти Александра Македонского и его великие подвиги, а Екатерина придерживается мнения, что название определяет суть вещей. «Ах, Боже мой, что же выйдет из мальчика?», – вдруг восклицает императрица, переходя на немецкий[32].

Смысл имени, выбранного Екатериной для первого внука, окончательно разъяснился через полтора года, когда на свет появился ее второй внук, названный Константином. С его именем связывались надежды на возрождение Греческого царства, новой Византийской империи, и возвращение в лоно европейской христианской цивилизации Стамбула-Константинополя, основателем которого был Константин Великий, знаменитый римский император IV века н. э. Таковы были контуры так называемого «Греческого проекта» Екатерины II, которым она особенно плотно занималась в конце 1770-х и начале 1780-х годов. В ее широкомасштабных замыслах один внук, Константин, должен был стать греческим царем, другой, Александр, – естественно, царем русским, а вместе они стали бы править всем православным миром. Символическая красота идеи здесь значила больше, нежели ее практическая реализуемость. Тем не менее для Константина нашли кормилицу-гречанку, с детства он учил греческий язык. А в качестве программной иллюстрации Екатерина II заказала приехавшему в Петербург в 1781 году английскому портретисту Ричарду Бромптону парный портрет обоих мальчиков, который сейчас находится в Эрмитаже. Они там совсем еще маленькие (Константину всего 2 года, а Александру исполнилось 3 с половиной), поэтому черты лиц и фигуры весьма условны, но зато символов предостаточно: это и античный шлем Александра Македонского, и меч, которым тот перерубает гордиев узел (намек на успешное решение в будущем правлении Александра всех проблем Российской империи), и главное – знамя, увенчанное крестом, один из главных символов победы императора-христианина Константина Великого над неверными (который, как известно, уверовал после того, как увидел в небе крест, ставший знаком того, что он одержит верх над своим соперником Максенцием в 312 году).

Для воспитания своего собственного Александра Македонского Екатерина II собиралась даже основать достойную того резиденцию, назвав ее Пелла, то есть так же, как называлась древняя столица Македонии, где родился великий полководец. Имение располагалось в сорока километрах от Петербурга, выше по течению реки Невы, у ее больших порогов[33]. В 1785 году здесь был заложен дворцовый ансамбль из 23 отдельных зданий (жилых и служебных), соединенных между собой галереями, аркадами и колоннадами, – самый большой в России, если не во всей Европе, который сравнивали по своим пропорциям и размерам с крупнейшими постройками периода Римской империи (термами Диоклетиана и др.). «Все мои загородные дворцы только хижины по сравнению с Пеллой, которая воздвигается как Феникс», – писала Екатерина. Дворец был ориентирован на Неву, внизу располагалась парадная пристань с широкой каменной лестницей, а с другой стороны дворца был разбит парк. Императрица, впрочем, не успела довести до конца этот свой замысел: уже спустя 4 года из-за нехватки средств в казне после начала новой войны строительство было приостановлено, а Павел I затем велел полностью разобрать все, что успели построить.

Пообещав внуку славу Александра Македонского, Екатерина II, естественно, подчеркивала, что выращивает русского царя: если у Константина кормилицей была гречанка, то у Александра – русская крестьянка (точнее, жена одного из царскосельских садовников, Авдотья Петрова). Екатерина же настояла, чтобы мальчик с детства говорил по-русски. Его старшей гувернанткой была Софья Ивановна Бенкендорф (бабушка Александра Христофоровича Бенкендорфа, начальника III отделения и шефа жандармов при Николае I), а няней, к которой мальчик привязался и всю жизнь питал самые теплые чувства, – Прасковья Ивановна Гесслер, по происхождению англичанка, поэтому другим языком, который Александр часто слышал и научился понимать с самого раннего детства, был английский. Первым камердинером юного Александра станет муж няни, Иван Федорович Гесслер, который затем будет сопровождать его как императора почти всю жизнь, выполняя самые деликатные поручения, о которых никто другой во дворце не должен знать (детские привязанности Александра, таким образом, могли играть колоссальную роль в его жизни!).

Впрочем, с европейской, и особенно с германской точки зрения Александр являлся принцем Ольденбургского дома из династии Гольштейн-Готторп-Романовы (именно так российская Императорская фамилия обозначалась в Готском альманахе, наиболее уважаемом издании, издававшемся с 1763 года, где перечислялись все родословные связи европейских правящих домов и титулованных родов). Это позволяло некоторым близким к Александру людям – например, его наставнику, Лагарпу – указывать в разных политических ситуациях на важность того, что Александр принадлежит к немецкой династии. Действительно, от Петра I по женской линии внуки Екатерины II унаследовали лишь ¹/₁₆ часть русской крови Дома Романовых (если, конечно, придерживаться точки зрения, что дедушкой Александра был Петр III), остальная им досталась от немецких князей.

Запомним это, поскольку в ближайшем будущем нас ждут размышления о самоопределении молодого Александра – кем же он себя чувствовал? Немецкий принц, родным языком которого был русский, носивший имя греческого героя, взращенный няней-англичанкой, а в течение жизни постоянно говоривший и писавший по-французски, – не заложены ли здесь уже с детства черты «императора-космополита»?

Возвращаясь к рождению Александра, подчеркнем, что Екатерина II повторила ровно то, что в свое время в ее собственном отношении сделала императрица Елизавета Петровна – а именно с первых же дней забрала ребенка у его матери. Точно так же Екатерина поступила и со вторым внуком в апреле 1779 года. По-видимому, хорошо изучив покладистый характер невестки, великой княгини Марии Федоровны, Екатерина не ожидала с ее стороны какого-либо серьезного сопротивления. За рождение первого внука Мария Федоровна и Павел Петрович получили в подарок от императрицы угодья вблизи Петербурга, по берегам реки Славянки, где могли отдыхать летом. Там были построены два небольших домика Паульлюст («утеха Павла») и Мариенталь («долина Марии»), положившие начало дворцовому комплексу Павловска. Но сыновья Павла никогда не бывали там с родителями, которые к тому же вскоре уехали надолго за границу, – Александр и Константин всюду сопровождали Екатерину, то есть летом жили в Царском Селе, а зимой – в Зимнем дворце в Петербурге. После возвращения великого князя с супругой из европейского путешествия, когда его Двор был окончательно отделен от екатерининского, контакты родителей с детьми также были очень редкими. В это время Екатерина уже опасалась, что те могут повлиять на Александра в какую-то нежелательную сторону: в 1784 году, в очередной раз хвастаясь успехами внука, она писала Гримму: «Господин Александр намного превосходит свой возраст во всем – в росте, силе, уме, обходительности, познаниях; он станет, как мне кажется, выдающейся личностью, если только его прогресс не замедлят люди второго ряда» (фр. secondatrie; здесь игра слов во французском языке, означающая одновременно и тех, кто идет после, то есть наследника, и вторичность, то есть посредственность). А ведь не была ли заложена мысль об отделении Александра от родителей даже в цитированном выше манифесте о рождении внука, где ни разу не упомянуто имя великого князя Павла Петровича и его титул наследника? Впрочем, возможно, такая трактовка преувеличена, тем более что тогда во дворце была организована торжественная церемония поздравления наследника с рождением сына.

Екатерина II обратилась к воспитанию Александра с тем пылом, который выдавал огромные нерастраченные материнские чувства у 48-летней бабушки. При этом ничего в этом процессе не должно было напоминать характер воспитания сына, который Екатерина абсолютно «забраковала». Павла в детстве кутали в одеяла – Александра укладывали под легкое покрывало из английского ситца, а температура в комнате никогда не превышала 18° по Цельсию. Павла укачивали в люльке – Александр спал в железной кровати, на тонкой подстилке поверх кожаного матраца. Павла закрывали от потоков воздуха – кровать Александра не имела полога, а комната постоянно проветривалась. Павла тискал и носил на руках целый штат мамок во главе с Елизаветой Петровной – с Александром же «всякие оглушительные заигрывания избегаются». Наконец, во время сна Павла запрещалось разговаривать, боялись потревожить чуткий сон ребенка (по мнению Екатерины, это привело к развитию нервического характера у ее сына) – при Александре же «всегда говорят громко, даже во время сна».

Все это рассказано самой Екатериной в письме к королю Швеции Густаву III весной 1778 года[34]. Она выступает здесь даже экспертом по пеленанию младенца – к письму специально приложена обернутая кукла, показывающая как это надо делать (по словам Екатерины, очень легко), и императрица хвалится тем, что не разрешает пеленать внука иначе, чем на показанном образце. Когда Александру исполнилось полгода, именно бабушка сама придумала для него платье с пояском, которое надевалось через голову и застегивалось на пять маленьких крючочков. «На всем этом нет ни единого шва, и ребенок почти не чувствует, что его одевают: сразу ручки и ножки всунут в платье, вот и готово; платье это – произведение моего гения, о котором я не хочу держать вас в неведении». Как видим, даже распашонка внука становится для российской императрицы предметом европейской важности и гордости – та рассылает ее чертеж не только барону Гримму, но и королю Шведскому и принцу Прусскому. И, конечно же, не раз и не два Екатерина дает понять европейским корреспондентам, что видит этого младенца на престоле и продолжателем своей политики; она даже уже называет его в письме к Гримму от 28 марта 1779 года «будущим венценосцем» (фр. porteur de couronne en herbe, дословно «прорастающим носителем короны»)[35].

Идеи по воспитанию внука Екатерина черпала из педагогики Просвещения: так, еще с 1760-х годов она покровительствовала переводам в России сочинений Джона Локка, откуда (в частности, из вышедшего в 1693 году трактата «Мысли о воспитании») были буквально позаимствованы многие ее педагогические правила. Как и Локка, Екатерину II прежде всего вдохновляла идея о том, что с помощью образования можно «с нуля» полностью создать человеческую личность (исходя из представлений о разуме как tabula rasa), и, если правильно организовать этот процесс, развить в ребенке все необходимые добродетели (понимаемые как «привычки разума и воли»), которые требуются любой личности для жизни в обществе, но в особенности – будущему правителю. Подобно Локку Екатерина уравнивала физическое и нравственное воспитание детей, при этом приобретение знаний в этой концепции носило чисто утилитарный характер: необходимыми являются только «полезные» в будущем знания, а учебные занятия ценны в первую очередь тем, что развивают любознательность и предохраняют от лени и праздности.

Другими источниками педагогических идей для российской императрицы служили также труды мадам Луизы д'Эпине – писательницы, хозяйки литературного салона и возлюбленной барона Гримма. Екатерина напрямую упоминала об этом в письме к последнему 1 марта 1780 года, прося прислать ей новое расширенное издание написанной мадам д'Эпине в 1774 году книги «Беседы Эмилии»: «Благодаря этому сочинению я приобрела огромное расположение моего маленького друга господина Александра; удивительно, как этому малышу нравится слушать доводы разума».

Не испытывая в общем симпатий к творчеству Жан-Жака Руссо (как известно, многие из его идей Екатерина II высмеивала в своих комедиях), и в особенности к его известному воспитательному трактату «Эмиль», продажу которого в России императрица запретила в 1760-х годах, она тем не менее заимствовала кое-что и из принципов женевского философа, а именно тягу к простоте воспитания, представление о том, что изнеженность и «испорченность» высших слоев общества наносит вред при формировании характера ребенка. Именно желая бороться с этими недостатками, Екатерина обратила внимание на воспитателей из Швейцарии как страны, с которой в XVIII веке однозначно связывался миф о «простоте нравов», о чем вскоре пойдет речь подробнее.

Главный результат педагогических усилий бабушки, которого она добилась и которым постоянно похвалялась, – это прекрасное здоровье ее внука. Александр «не кричит почти никогда»; он рос спокойным, веселым, послушным ребенком, а его красивая внешность сразу привлекала окружающих. Когда мальчику еще не исполнилось двух лет, в августе 1779 года Екатерина отмечала, что он «старается о том, чтоб нравиться» (черта, которая станет одной из главных в характере Александра на всю жизнь). Эти свойства старшего внука Екатерины еще более бросались в глаза на разительном контрасте с его братом: Константин составлял полную противоположность Александру, был болезненным, слабым и очень беспокойным. Екатерина приняла решение воспитывать двух братьев вместе, они действительно оставались неразлучны до вступления во взрослую жизнь и были глубоко друг к другу привязаны.