Читать книгу Егерь Императрицы. Сквозь лед и пламя - Андрей Булычев - Страница 2

– Ваше превосходительство, обозные повозки с котлами и провиантом я, как вы и приказали, вперёд ещё до начала марша послал, – доложился Рогозин, – и с ними полуэскадрон Лучинского отправил. При прошествии трёх десятков вёрст велено искать им хорошее место для разбивки лагеря. И я ещё комендантский взвод на трофейных лошадок посадил, пусть комендантские обозным в готовке помогут, всё равно ведь у нас при знамени пока волонтёрская дюжина идёт.

– Всё правильно, Александр Павлович, – одобрил решение полкового интенданта Егоров. – Для нас сейчас главное это скорость. Казачьи полки атамана Денисова нам всё равно не догнать, а так, глядишь, хотя бы авангард князя Багратиона сможем.

– Ну не знаю, Алексей Петрович, – покачал головой Гусев, – какой уж день без перерыва жара в этой Италии стоит, не больно по ней побегаешь. Гренадёрские батальоны ещё ладно, небось, их-то мы нагоним, а вот Шестой егерский полк – сомневаюсь, очень хорошо стрелки у Петра Ивановича[4] ходят, ничем не хуже нас.

– Хорошо, да только мы лучше, – упрямо тряхнул головой Алексей. – Неужто особые гвардейские егеря и кому уступят? Вы, господа, так, промежду прочим, на привале обмолвитесь в ротах, что Багратионовы егеря нас за пояс похвалялись заткнуть, ну и я от себя добавлю. Наши волкодавы горячие, своей честью дорожат, им лишняя верста нипочем, а вот первенство уступить – хуже пули. Сами побегут, даже подгонять не придется.

Над колонной стояло густое облако пыли, в котором едва угадывались очертания егерских кожаных каскеток и стволы ружей. Солнце припекало нещадно, превращая дорогу в сплошное пекло. Зеленые мундиры выцвели от пота и забились дорожной грязью, но шаг рот оставался ровным. Егоров ехал лёгкой рысью вдоль походного строя. Солдаты шли молча, экономя дыхание; лишь изредка слышалось мерное бряцание котелков об тесачные ножны и приклады да доносился сухой кашель от поднятой вверх пыли.

Поравнявшись с первой ротой второго батальона, Алексей придержал коня. Заметив, как правофланговый унтер-офицер на ходу вытирает рукавом залитые потом глаза, генерал весело выкрикнул:

– Что, орлы, разморило на итальянском солнышке?! Ноги к дороге прикипели?!

По нестройным рядам прошёл ропот. Южаков, топающий рядом, рискнул улыбнуться сквозь пыльную маску.

– Жарко, ваше превосходительство! Пыль шибче пороха ноздри забивает! – отозвался он, глядя на генерала.

– Жарко – не зябко, Ваня! – Егоров подался в седле вперед, озорно блеснув глазами. – Как там Суворов-батюшка говаривал: «Суббота – не работа, а поход – не похороны»?! Мы егеря, нам на ногах француза перехитрить надобно. Чья артель первая до котлов добежит – той кувшин италийского красного за мой счет.

Алексей оглядел запыленные лица и добавил погромче, чтоб и задние шеренги слышали:

– А Багратион-то, слышь, братцы, в Милане со своими стрелками об заклад бился, что гвардия в итальянской пыли завязнет. Мол, только по паркету она красиво ша́ркать умеет, а на земле слаба. Покажем князю Петру Ивановичу, чьи пятки ярче блестят?!

– Покажем, вашдительство! Нешто мы не люди! – гаркнули из глубины колонны.

– То-то же! – Алексей звонко прихлопнул ладонью по луке седла, выбивая облачко пыли. – Шире шаг, орлы! Впереди каша дымится, а позади только ленивый плетется! Бойкий поест и ещё добавку попросит, а ленивому – что осталось, с котлов доскрёбывать. Вперёд, волкодавы, – не посрамим гвардию!

Ритм марша тут же сменился. Плечи расправились, ружья на ремнях перестали болтаться, и роты, подхватив шаг, пошли так, будто только что вышли из казарм, а не отмахали тридцать верст по пеклу.

Южаков, воодушевленный призывом Егорова, шибче вбил подошву в дорожную пыль.

– Слыхали, братцы? – не оборачиваясь, бросил он отделению. – Багратионовы стрелки нас за паркетных держат! Говорят, на маршах ходить не умеем.

– Да пущай болтают – языки без костей, – прохрипел Лыков Тихон, утирая запыленное рябое лицо. – Мы им этот паркет на привале припомним, когда первыми к котлам придем.

Ефрейтор Горшков, шагавший с краю, только хмуро поправил на плече ремень вещевого мешка.

– Разговоры! Дорофеев, не отставай! Зиновий, Филимон, шагу добавь, не рассыпайся, уже вон с Антоновскими смешались!

– Фрол Иваныч, дык жарко ж! – подал голос Кузька, один из молодых. – Мо́чи шибче бежать не хватает.

Наумка, такой же безусый, молодой, только прерывисто дышал рядом, насквозь мокрый от пота.

– Тебе жарко, а генералу за полк обидно! – обрезал ефрейтор. – Нестор, Валерьян, не висни на ружье! Елистрат, подтянись!

Унтер-офицер Кожухов, придержав шаг, оглядел взвод наметанным глазом.

– Слышали генеральский приказ? Не спать на ходу! – гаркнул он, поправляя тесак на поясе. – Купин, Ткачев, Калюкин – подтянись! Чтобы и Родион с Лубиным ноги не волочили! Привал скоро, вот там и передохнём все, братцы.

Колонна прибавила шаг. В мареве впереди, там, где дорога уходила в низину к тенистой роще, наконец показались тянущиеся вверх сизые струи дыма. По ветру потянуло густым, сытным запахом – готовщики, прибывшие заранее, уже сняли пену и теперь томили кашу на углях. Понимая, что привал совсем рядом и ужин уже ждет, егеря разом подобрались, а их шаг стал злее и четче. Наконец из головы колонны докатилось долгожданное:

– По-о-олк… Стой! Первый батальон, ваше место левее к речке! Второй, ваше ближе к дороге! У готовщиков спросите, где какая рота встаёт. Разойдись!

Команда разнеслась над дорогой, и строй вмиг перестал быть единым организмом. Солдаты, еще секунду назад чеканившие шаг, выдохнули, сбрасывая с плеч давившую усталость.

– Слыхали?! Второй батальон – к дороге! – гаркнул взводный унтер-офицер, указывая на расставленные в тени раскидистых олив котлы. – Горшков, Антонов, ведите отделение!

– Южаков, не зевай, столби место под деревом, чтоб не на самом солнцепеке! – крикнул ефрейтор. – Беги вперёд, Ваня, нагоним!

Егеря, стараясь не мешать другим ротам, потянулись к низине. Ноги, привыкшие к мерному маршу, теперь казались чужими, но запах разварной каши с салом придавал сил.

– Дядя Фрол, а хоть вода-то в речке холодная? – подал голос Кузька, с надеждой глядя в сторону берега, где первый батальон уже сбрасывал мешки.

– Тебе бы всё плескаться, – проворчал ефрейтор, снимая заплечник. – Сначала ружье обиходь да мешок свой пристрой, а там хоть весь заныривай. Наумка, не отставай, держись свово отделения, в чужом не накормят!

На поляне уже вовсю суетились готовщики. Один из них, в засаленном фартуке поверх серой исподней рубахи, завидев подходивших, замахал половником:

– Сюда, Беговские! Вторая рота – здесь ваши котлы! Третья, ваши левее, за деревьями! Каша упрела, в самый раз поспели!

Южаков, не дожидаясь повторного окрика, сорвался с места и поспешил, стараясь не задевать сослуживцев из других взводов. Ноги после марша вязли в придорожной пыли, но Ваня ловко проскочил между телегами и закинул свой вещевой мешок под коренастую, пыльную оливу.

– Занято! – крикнул он подходившим егерям, тяжело отдуваясь и вытирая лицо. – Сюда, робяты, тут тень справная!

Отделение Горшкова втянулось под крону дерева. Лыков и Дорофеев с облегчением сбросили мешки на землю. Зиновий и Филимон привычно принялись сооружать из ружей пирамиды, осторожно ставя приклады на сухую траву и ладя так, чтобы не царапать стволы. Нестор, Валерьян и Купин, уже на ходу вытянув деревянные ложки из-за голенищ, поглядывали на котлы, где готовщик как раз сдвигал тяжелую крышку.

– Ну, каша-матушка, не подведи, – пробормотал Южаков, присаживаясь на корточки и разминая затекшие плечи.

Елизар и Родька уже вовсю гремели котелками, а Егор, жадно отпив из фляги, поделился водой с Кузькой и Наумкой.

– Не хлебай много! – прикрикнул на молодых ефрейтор, пристраивая свой мешок. – Сначала каши поешь, а то нутро от воды развезет, завтра ноги не передвинешь. Елистрат, чего замер? Сходи к готовщикам пока, разузнай, когда наш черед черпак брать!

Унтер-офицер Кожухов прошел мимо, внимательно оглядывая своих людей.

– Ноги обсмотрите! – бросил он на ходу. – У кого портянки сбились – перемотать сейчас же. Завтра марш не легче этого будет, Егоров слов на ветер не бросает. Багратиона нагонять надобно!

Солнце Пьемонта наконец потеряло свою испепеляющую силу и начало медленно тонуть в пыльном мареве над линией горизонта. Жара, весь день придавливавшая батальоны к дороге, понемногу отступала. Из низины, от густых зарослей ивняка у речки, потянуло первой вечерней прохладой.

Легкий ветерок шелестел в пыльной листве олив, унося кислый запах пота и тяжелый дух тележного дегтя. Воздух в роще стал чище, теперь в нем проступали даже запахи прибрежной тины и прогретых за день трав. Пыль, поднятая тысячами ног, окончательно осела, и бивуак зажил той особой, неспешной жизнью, которая бывает только после тяжелого перехода.

Десятки костров курились ровным сизым дымом, и этот костровой запах окончательно вытеснил дорожную пыльную духоту. Возле котлов суета утихла – каша упрела. Егеря отделения Горшкова расположились в тени своего дерева. Кто-то, стащив сапоги, с блаженством вытянул гудящие ноги в жесткую траву, кто-то привалился спиной к шершавому, узловатому стволу, подставив лицо вечернему бризу.

Слышалось только негромкое постукивание ложек о дно котелков да ленивое фырканье коней у коновязи. Маршевая злость ушла, сменившись тяжелым, сонным утомлением. Южаков сидел, прислонившись к выпиравшему из земли корню, и не спеша жевал горячее варево, чувствуя, как тепло расходится по всему телу. Лыков рядом методично перетряхивал портянки, а молодые – Кузька и Наумка – завороженно смотрели на речку, где егеря первого батальона с тихим плеском смывали с себя дорожную грязь.

Мирная тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, накрыла лагерь. Война была где-то там, за долгими верстами марша, а здесь и сейчас были только эта прохлада, покой и честно заработанный ужин.

Алексей подошел к командирскому шатру. Никита Пешков и Федот уже расстелили на траве рядом кусок серой парусины, воткнув по краям два колышка с дымными факелами. Офицеры штаба сгрудились вокруг, разглядывая прижатую камешками карту. Милорадович, Хлебников и Гусев привычно опустились на колени, комбаты Скобелев и Дементьев присели рядом на корточки. Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, замер полковой интендант Рогозин.

Алексей, коротким жестом стряхнув кузнечика с бумаги, провёл пальцем по излучине протяжённой реки. Изумрудное кольцо императрицы холодно блеснуло в свете пламени.

– Господа, разъясню причину такой спешки, – произнёс негромко генерал, – Александр Васильевич затеял большой манёвр. Главные силы французов, опасаясь нашего удара после Бассиньяно, отошли на юг, за реку По, под защиту фортов Алессандрии и Тортоны. Похоже, Моро, заняв эту позицию, держит в голове возможность соединения с войсками Макдональда, оперирующими сейчас в срединной Италии.

Генерал накрыл ладонью западную часть карты.

– Пока Моро гадает, что предпримет Суворов, фельдмаршал решил одним махом занять Турин. Это главный город Пьемонта, где находится арсенал и крупнейшая база снабжения. Отсюда идет прямой проход со стороны Лигурийского взморья через всю равнину к Швейцарским Альпам, где сейчас копят силы французы. Взяв Турин, мы очистим от неприятеля всю область, выдавим Моро к Апеннинам и наглухо перережем ему пути сношения со швейцарской армией Массены.

Алексей обвел взглядом командиров, задержавшись на Милорадовиче.

– По имеющимся сведениям, гарнизон Туринской крепости невелик – не более четырех тысяч человек. Но всё может измениться, если Моро обнаружит перемещение наших сил на запад. Усилить гарнизон ему не составит большого труда, потому как плечо сообщения у него гораздо короче нашего. Оттого и такая спешка. На полторы сотни вёрст марша, господа, мы должны потратить не более четырех суток. Только в этом случае нам удастся опередить неприятеля и не допустить усиления Туринского гарнизона.

Егоров выпрямился, стряхивая с колен приставшую сухую траву.

– Всё понимаю, господа: изнуряющая жара, долгий путь, спешка… Но позволить полку сбавить темп я не могу. Не пролив пота сейчас, мы затем кровью на туринских крепостных стенах и улицах умоемся. Сорок вёрст за первый день – весьма неплохо. Впереди ещё три раза по столько, учитывая, что заходить нам в город придется с юга, блокируя к нему подступы со стороны Апеннин.

– Ещё один день по такому зною, ваше превосходительство, мы, конечно, сможем столько пробежать, – подал голос командир первого батальона. – А вот потом уж не знаю как. Нам ведь, как я понимаю, с ходу в бой вступать придётся?

Егоров внимательно посмотрел на Скобелева.

– Именно так, Александр Семёнович. С ходу. В этом и расчет: свалиться на голову гарнизону раньше, чем он успеет ворота запереть, всех на стены поднять и пушки навести. Ну и плюс к этому – отрезать путь подхода возможным подкреплениям от генерала Моро.

– Тяжело, ваше превосходительство, – подполковник с сомнением покачал головой. – Егеря, конечно, сдюжат, но к исходу четвертых суток они на ногах стоять еле будут. После такого марша штыки в руках от усталости дрожать станут, прицел собьется. Очень большая скорость для такой жары.

Егоров тяжело посмотрел на Скобелева.

– Весь расчет в том, Александр Семёнович, что нам нужно не просто дойти, а свалиться французам на голову, ворваться вовнутрь крепости, пока они ворота запереть не успели. Если мы дадим вражескому гарнизону лишние сутки и до него весть долетит быстрее наших походных колонн… – Егоров на мгновение замолчал, вглядываясь в колеблющееся пламя факела. – Тогда нас встретят не растерянные сонные караулы, а заваленные хламом проезды и заряженные картечью пушки на бастионах. И каменные мешки улиц Турина станут для нас братской могилой. Будьте уверены, француз за сутки успеет не только батареи развернуть, но и ополчение на стены согнать. Ну и о подкреплении от Моро опять же не забывайте. Ему меньше суток нужно, чтобы подойти.

Алексей снова склонился над картой, пристально вглядываясь в пересечения дорог, обозначенные тонкими чернильными линиями. В неверном свете факелов было видно, как он медленно ведет огрубевшим пальцем от Алессандрии к Турину, а затем – от их нынешнего лагеря к той же цели. Егоров словно взвешивал на невидимых весах версты и часы, на ходу просчитывая маршрут и прикидывая скорость движения французских курьеров против шага своих батальонов.

– Да-а, плечо подвоза у Моро короткое, – негромко, почти про себя произнес Алексей, измеряя на глаз расстояние. – Глядите сами: от Алессандрии до Турина по прямой – всего ничего. Если мы застрянем у закрытых ворот хоть на полдня, Моро успеет перебросить пару полков конницы по внутренним путям. И тогда мы окажемся между молотом и наковальней: спереди – неприступные стены и пушки, сзади французские сабли.

Генерал резко выпрямился, и в его глазах отразились мечущиеся блики огня.

– Поэтому, господа, скорость – это сейчас наш единственный союзник. Штыки в руках дрожать не должны, на то мы и гвардия. Не доеди́м, не доспим, но у ворот должны быть раньше вестовых из штаба Моро и уж тем паче его войск.

Алексей обернулся к Рогозину, который всё это время внимательно следил за движениями генеральской руки:

– Александр Павлович, выдай каждой роте тот мешок, который мы загодя заготовили из особого закупного, пусть подкрепляются. Повозки с готовщиками отправляй из лагеря через час, пусть отъезжают на три десятка вёрст и там встают. Полк поднимаем в полночь, – он перевёл взгляд на Живана. – До полудня, пока большого зноя нет, нам нужно постараться пройти три десятка вёрст, потом сытный обед и сон четыре часа, а затем снова усиленный марш по вечерней и ночной прохладе. Эдак пережидая самую жару, мы и скорость сможем хорошую держать, и силы совсем не растратим.

Алексей поднялся и привычным движением поправил портупею с золотой саблей. В отсветах факелов его запыленное лицо казалось высеченным из камня.

– Всё, господа. Лишний скарб – на подводы, людей проверить по спискам. Кто не доел – доесть, кто не выправил обувь – выправить сейчас. В полночь – сигнал «Слушайте все». Четверть часа на сборы, и по прошествии их полк должен быть на дороге.

Генерал коротко кивнул, завершая совет:

– Все свободны.

Над разгорячённой зноем землёй Пьемонта застыла густая южная ночь. Воздух, неподвижный и тяжёлый, всё ещё хранил в себе дыхание дневного жара и горький аромат полыни. Звёзды в иссиня-чёрном небе казались небывало крупными; их холодный свет едва серебрил застывшие кроны олив. В полевом лагере стояла та особенная тишина, когда чуткое ухо ловит лишь редкое фырканье коней у коновязей, потрескивание сгораемых в костре сучьев да мерное дыхание сотен людей. И вдруг – ровно в полночь – этот покой распорол резкий, как удар хлыста, сигнал горна: «Слушайте все!»

В расположении 1-й роты 2-го батальона Южаков Иван вскочил, словно подброшенный пружиной. Спросонья сердце гулко заколотилось в груди, а руки по старой солдатской привычке уже нашаривали в темноте ранец и скатку. Ружья стояли поодаль в козлах, едва угадываясь во мраке смутными вытянутыми тенями.

– Матерь божья… – прохрипел рядом Лыков, воюя впотьмах со вторым сапогом. – Да что ж это, братцы? Полночь ведь! Никак, француз нагрянул?

– Хватит канителиться, а ну поторапливайся! – донёсся из темноты строгий голос взводного унтера. – Собирайтесь быстрей, ребята! Генерал велел до дневной жары три десятка вёрст отмахать, только потом еда будет. Наумка, Кузька – мешки тяни! Кто через четверть часа не в строю – тот у нашего Кисляя лишнего сухаря не выпросит!

Ротный каптенармус Кисляй, прозванный так за вечно недовольную мину и патологическую прижимистость, в этот момент наверняка самолично проверял увязку провиантских мешков на приданной кобылке, привычно ворча под нос.

Горшков, уже затянутый в ремни, зорко присматривал за сборами. Ещё когда отделение только-только провалилось в сон, ефрейтор тогда приметил в глубокой тени лагеря суету: в темени, едва подсвеченной парой фонарей, полковые готовщики споро грузили тяжёлые медные котлы на повозки. Громыхнуло железо, негромко выругался старший повар Иван Никодимович, и обоз, поскрипывая осями, ушёл в ночную мглу. Ему предстояло отмахать те самые тридцать вёрст вперёд, чтобы к приходу полка на новый бивуак каша уже упревала под котловыми крышками. Теперь же пришёл черёд вставать на марш и ротам.

Бивуак ожил мгновенно. Не было криков и бестолковой беготни – каждый егерь знал своё дело. Тьма наполнилась сухим шорохом скатываемых шинелей и приглушенным лязгом железа. Солдаты споро разбирали ружья из козлов, на ощупь проверяя, плотно ли сидят кремни в курке и не забились ли полки дорожной пылью. Когда батальон уже начал вытягиваться в колонну, Лыков коротко хмыкнул, поправляя на плече ремень.

– Глянь, Ванька, третья рота-то как вышагивает… Прямо аменинники.

– А чего им не шагать? – отозвался Южаков, подтягивая лямку заплечника. – На ужин, сказывают, Егоров им за особую резвость цельный бочонок вина выставил. Миланское, крепкое… Аккурат там по кружке на брата вышло, да еще и осталось. Небось, до сих пор кровь греет.

– Бочонок – это дело, – уважительно проворчал Тихон. – А то вначале кувшин на артель обещали. Выходит – не пожадничал Ляксей Петрович. За бочонок можно и до Турина рысью бежать. Сегодня мы прижмем, глядишь, и нам генерал каждому чарку пожалует. По холодку-то оно всяко скорее бежится.

Генерал-майор Егоров на своём гнедом уже выехал на обочину тракта. Он сидел в седле прямо, не шелохнувшись, вглядываясь в чернильную глубину дороги. Ему не нужны были часы – он чувствовал этот час словно бы кожей, по тому, как потянул из низины сырой ветерок и как замерли в небе звезды перед самым поворотом ночи.

– По-о-олк! – негромко, но так, что услышали в последних рядах, разнеслась команда. – Шагом… марш!

Колонна качнулась и пошла. С первым же шагом по ночной дороге Южаков почувствовал, как ночная свежесть смывает остатки сна. Вместо вчерашнего удушья и пыли, забивавшей легкие, лицо овеял чистый, прохладный воздух. Шаг шёл легко, сапоги мерно топали по прибитой подошвами земле. Тьма наполнилась глухим, утробным топотом тысячи ног, поскрипыванием ремней да редким металлическим звяканьем шомполов и тесачных эфесов.

Через пару часов хода, поднявшись на небольшой холм, разглядели у его подножия россыпь костров. Выскочившая из темноты пара конных егерей доложилась:

– Ваше превосходительство, два гренадёрских батальона из авангарда нагнали, их это костры! Командир эскадрона к вам послал сообщить, что караульные тех батальонов предупреждены, можете спокойно проходить, с испугу не стрельнут.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Капитану Воронцову сообщите, чтобы он послал подальше разъезд. Пусть попробует Шестой егерский нагнать, будем знать, насколько Багратион нас опередил.

– Слушаюсь! – козырнул ефрейтор, и всадники, развернувшись, ускакали в ночь.

Впереди, там, где дорога круто забирала к ручью, тьма казалась особенно плотной. Авангард из дозорной роты шёл цепью, рассыпавшись по кюветам, почти не дыша. Соловьёв двигался первым, то и дело замирая и ловя чутким ухом каждый шорох в ночи.

– Стой! Кто идёт?! – хлестнуло из придорожных кустов резким, надрывным окриком. Сухо щелкнули взводимые курки.

– Свои! – мгновенно, не повышая голоса, отозвался Соловей, давая знак идущим сзади. – Лейб-гвардии егерский полк, генерала Егорова! Смотри не стрельни, дурья башка! Мы из дозора!

Из густой тени придорожной акации высунулся ствол мушкета, а следом показалась высокая шапка-гренадёрка. Караульный из охранения тех батальонов, что спали за холмом, облегченно выдохнул, отпуская курок.

– Тьфу ты, леший… – проворчал он, вытирая пот со лба. – Напугали нас, братцы. Тише тени идёте. Мы уж думали – французские застрельщики крадутся, а тут вы. Конные проезжали, так их ведь издали слыхать. Чего крадётесь-то? Дорога, небось, вся наша.

– Положено! – коротко бросил вынырнувший откуда-то сбоку, со спины дозора, егерь с фельдфебельским галуном на мундире. Его смуглое, опалённое лицо в ночной тени казалось неподвижной маской, а шрам у надрезанного уха белел тонкой нитью.

Гренадер, до того едва не спустивший курок, лишь крякнул, возвращая мушкет на плечо. По спине пробежал холодок – он и не заметил, как этот тертый, со следами ожогов на лице «лешак» оказался рядом.

– Ишь ты, «положено» им.… – проворчал он себе под нос. – Крадутся, ровно волки лесные. Колонну-то вашу мы бы загодя услыхали, а вы же как тени. Чего таитесь? Говорю же – нет французов на дороге…

– Передовые, пошли! – махнул рукой фельдфебель, и дозорный десяток, мигом рассыпавшись, скользнул в темноту. – Дорога наша, когда на ней наш солдат стоит, а как он только с неё сошёл – она опять чужая, – фельдфебель вновь перевёл взгляд на караульного гренадёра. – Небось не в России сейчас на Московском тракте, а в иноземщине, так что гляди в оба и сторожись, коли жить охота. Плахин! Сёма! – крикнул он, обернувшись, и из-за спины вынырнул унтер. – Своих цепочкой вдоль правой обочины расставь, – приказал фельдфебель. – Смотреть в оба! Кто из темноты со стороны поля выныривать будет – того мордой в пыль! Потом, как полк пройдёт – нагоните.

– Слушаюсь, Фёдор Евграфович, – коротко ответил тот. – Взвод, справа растягивайся! Расстояние в цепи между каждым – десять шагов!

Егеря мгновенно, точно призраки, рассыпались вдоль правой обочины, исчезая в густой тени виноградников и придорожных олив. Гренадер на посту только и успел заметить, как в звёздном свете мелькнули последние спины в зелёных куртках, и тракт снова опустел. Но тишина длилась недолго.

Минут через пять послышался мерный топот. Сначала глухой, едва различимый из-за холма, а потом – слитный, тяжелый стук тысячи подошв по плотно сбитой земле. Из чернильной темноты вынырнула голова колонны первого батальона Скобелева. Егеря шли плотно, плечом к плечу, не растягиваясь. Слышно было только частое тяжелое дыхание людей да натужное поскрипывание грубой амуничной кожи и звон стали. Южаков Иван шел в своем отделении, стараясь точно попадать в след впереди идущему Лыкову. Ночная прохлада бодрила, сапоги, густо смазанные с вечера, не жали, и шаг шел легко, ровно. Ефрейтор Горшков, идущий с самого края, изредка поправлял сползавшую лямку мешка у Наумки, не тратя лишних слов и не сбивая ритма.

– Гляди, Ваня, – шепотом, одними губами произнес Лыков, косясь на обочину, – Плахина ребята стоят. Выставили цепочку.

Южаков только коротко кивнул, бережа дыхание.

Роты быстро шли по пустому тракту, оставляя позади огни лагерных костров, раскинутых в стороне от дороги.

Шестой полк нагнали на третьи сутки марша ближе к вечеру. Армейские егеря были измождены до крайности. Они с трудом переставляли усталые ноги. Мундиры их, белёсые от въевшегося пота, висели мешками на ссутулившихся плечах. Многие шли, расстегнув воротники, с черными от пыли губами. Когда гвардейская колонна Егорова, выдержавшая дневной отдых в тени и накормленная, начала обходить армейцев по обочине, по рядам Шестого полка прошел глухой завистливый ропот. Гвардейцы шли ходко, плечо к плечу, чеканя шаг по запекшейся земле так, словно только что вышли со смотра. Пыль из-под их сапог облаком накрывала уставших армейцев, заставляя их еще сильнее кашлять и отворачиваться от дороги. Южаков, проходя мимо осунувшегося егеря, присевшего на пыльную обочину, невольно отвел взгляд. Ему было неловко за свою бодрость перед этим вконец измотанным солдатом.

– Гляди, Ваня, – негромко, одними губами прохрипел Лыков, не сбивая дыхания, – совсем тут ребята «спеклись». Ноги-то огнем небось горят. Кабы не наша мазь да не ночные переходы с «походным приедком», и мы бы сейчас так же пыль глотали.

– Разговоры! – привычно прикрикнул взводный командир, хотя и сам с сочувствием косился на армейских. – Не зыркай по сторонам, шаг держи!

– Ходко идёте, Алексей Петрович, – обозревая с холма проходящие роты, произнёс Багратион. – Эдак вы и казаков, глядишь, нагоните.

– Ну уж нет, Пётр Иванович, – усмехнулся Егоров, – за казаками нам точно не поспеть. Адриан Карпович[5], небось, сейчас крепостные стены оглядывает и гадает – не бросить ли ему полки на штурм, не дожидаясь пехоты.

– Не рискнёт, – возразил князь, покачав головой. – Казаки хороши в поле, против стен куда уж им, тут только нам с них штыком и пулей врага сковыривать. Всего двадцать вёрст осталось до Турина, но без передышки моим никак. Ещё пару часов хода – и лагерем будем вставать, иначе не бойцы. Тоже на ночёвку бивак разобьёте?

– Не совсем так, Пётр Иванович, – придерживая коня, ответил Алексей. – Бивак – дело долгое. Мои сейчас пару часов в тени полежат, дорожным пайком подкрепятся, ноги мазью дегтярной перетрут – и в сумерках поднимутся. А уж в ночь ходко двинемся.

Багратион удивленно вскинул брови:

– В ночь? По незнакомым дорогам? Пожалей людей, Алексей Петрович, переломают ноги в темноте-то. Да и заплутать в этих виноградниках – раз плюнуть.

– Не переломают, – уверенно заявил Егоров. – У меня в каждом взводе опытные «ночники», ориентиры держать хорошо умеют. Да и конные егеря постоянно разведку ведут. Зато к рассвету, когда француз будет самый сонный, мы за южные стены Турина зайдём и к атаке изготовимся. Нам ещё ведь и дорогу на Асти перекрывать. Ты, Пётр Иванович, не взыщи – мы твой авангард обгоним, запылим немного.

Багратион коротко рассмеялся, обнажив белые зубы на загорелом лице:

– Ну, коли так – Бог в помощь! Я не в обиде. Гвардия всегда впереди, нам не привыкать. Только смотри, не подставься под картечь в темноте, а то Суворов мне голову снесет за твой полк.