Читать книгу Одно слово - Андрей Жаглов - Страница 1

Жизнь Андрея Жаглова пахла свежим хлебом, дрожжами и вечной мукой. Этот запах въелся в стены их дома, в рабочую одежду отца и даже, казалось, в самого Андрея.

Его отец, Александр Николаевич, двадцать лет отработал грузчиком на хлебозаводе «Колос». Он уходил на смену глубокой ночью, чтобы к пяти утра, когда печи только-только начинали выпекать первую партию, быть уже на разгрузке муки, а потом – на погрузке горячих, душистых буханок в фургоны, которые развезут хлеб по магазинам всего района. От него всегда пахло чем-то тёплым и съедобным: сладковатой дрожжевой опарой, горячим парафином от упаковки и лёгкой, едва уловимой нотой пота, смешанной с мукой. Руки его были большими, сильными, с вечными заусенцами и потёртостями от грубых мешковины и верёвок, но они никогда не были ледяными. Даже зимой, придя с работы, он был похож на большую, уставшую, но ещё тёплую печь.

Работа была тяжёлой, монотонной, но в ней была своя, понятная отцу, честность. «Хлеб – всему голова, – говорил он, снимая натруженные сапоги. – Не как на том мясокомбинате – мороженая гора. У нас живое. Пахнет». Он гордился тем, что кормит людей, что его труд – не абстракция, а конкретные буханки на столах. Но эта гордость стоила ему здоровья: ночные смены, сквозняки в цеху, постоянная нагрузка на спину. Всё это к сорока пяти годам вылилось в вечную усталость, приглушённую боль в пояснице и редкую, но взрывную раздражительность. Всю свою требовательность к порядку, которую он не мог выплеснуть на хаотичный поток мешков и лотков, он приносил домой. Во дворе должно было быть чисто, дрова сложены в идеальные штабеля, инструмент – на своём месте. Это был его островок контролируемого мира.

Мать, Людмила Владимировна, продавщица в сельмаге «Удача», возвращалась домой выжатой, как тряпка. Её мир был миром сдачи, капризных покупателей и вечного дефицита то одного, то другого. От неё пахло дешёвым туалетным мылом и усталостью. Дома она молча скидывала форменный халат и включала телевизор, уходя в него с головой. Разговоры об учёбе Андрея вызывали у неё лишь тревогу: «Лишь бы не выгнали. На работу устроиться – хлеб надо есть, а не бумажки собирать». Для неё хорошая жизнь сводилась к простой формуле: стабильная зарплата, крыша над головой и здоровье.

Андрей жил между этими двумя полюсами усталости – тёплой, мучительной отцовской и холодной, опустошённой материнской. Он с детства помогал отцу: таскал из магазина тяжёлые мешки с сахаром и крупами (мать получала скидку), колол дрова для печки, летом вкалывал в огороде. Его тело, крепкое, как хорошая булка на опаре, легко принимало нагрузку. Но душа бунтовала. Школа казалась ему чем-то вроде конвейера, где из теста под названием «дети» пытаются выпечь одинаковых, «правильных» человечков. Он был некачественным полуфабрикатом – то трескался, то опадал. Учился он неровно: что-то схватывал на лету, а что-то (та же математика) намертво не лезло в голову, занятую мыслями о том, как бы поспать подольше или не нарваться на отцовский гнев за невыполненное поручение.

Он чувствовал, как его будущее медленно, но верно поднимается, как тесто в квашне, принимая одну-единственную форму: ПТУ, а потом – на завод. Или в магазин. Всё в том же мире муки, теста и усталости. Эта предопределённость давила, вызывая то смирение, то приступы острого, почти физического отчаяния. Он хотел чего-то «нехлебного». Яркого. Лёгкого. О чём даже думать было стыдно.

Накануне того самого утра отец вернулся с особенно тяжёлой ночной смены – были авральные поставки к празднику. Он молча, с тёмными кругами под глазами, сел за стол, тяжко вздохнул и вдруг сказал, глядя куда-то мимо Андрея: «Всю спину сломал, чтобы ты…» Договорить не стал. Мать испуганно зашикала: «Саш, не надо…» Андрея от этих недоговорённых слов бросило в жар, а потом в холод. Он чувствовал себя вечным должником, грузом. Весь вечер он провёл, яростно долбя во дворе колоду для дров, вкладывая в каждый удар всю свою обиду, чувство вины и беспомощность. Усталость к концу была такой, что казалось, мышцы налились тем самым тяжёлым, липким тестом.

Он вырубился, едва коснувшись головой подушки. Сон был глубоким и пустым, как печь после выгрузки. И когда ночью пискнул и тут же замолк старый будильник – то ли сели батарейки, то ли он во сне выключил его, – это прошло для спящего сознания незамеченным.

Андрей влетел в школьные двери последним, едва успев до звонка. Будильник снова подвёл – видимо, сели батарейки, или он во сне его выключил. А ночью он и правда вырубился быстро, смотанный вчерашним напряжением и тяжёлой работой. На улице светило слепящее зимнее солнце, от снега рябило в глазах, но в коридоре, как ни странно, пахло не булочками из столовой, а пылью, старым деревом и сладкой ватой из буфета – другими, но такими же дешёвыми и приевшимися запахами. Проклиная себя за опоздание, Андрей шёл к кабинету и думал не о вчерашнем разговоре с отцом и не о солнце, а о том, какие в конце четверти выйдут оценки. По математике – тянет на трояк, и это ещё хорошо. Отец обязательно спросит. И это «обязательно спросит» звучало не как вопрос, а как напоминание о долге, о сломанной спине, о горячих буханках, которые кормят семью и которые он, Андрей, пока ещё не зарабатывает. Настроение, такое бодрое от утреннего мороза, начало понемногу оседать, как плохо вымешенное тесто.