Читать книгу Бойня на станции Зиминск - Андрей Жаглов - Страница 2

Дождь начался ночью и к утру превратился в мелкую, назойливую морось, которая не льётся, а висит в воздухе, пропитывая всё насквозь – асфальт, стены домов, лица прохожих. Денис вышел из подъезда, поднял воротник куртки и сразу почувствовал ледяную сырость на шее. Город в такую погоду казался ещё более серым и безнадёжным.

Он провёл ночь в тревожных, обрывистых снах, где лица Вольского, Мони и незнакомой девушки с фотографии сливались в одно пятно, а голос Чижа шептал: «Мало ли кто этот москвич». Утром первым делом полез на верхнюю полку шкафа – бумажник был на месте. Он вытащил его, снова посмотрел на фотографию, на ключ-карту. Что делать дальше? Полиция была самым логичным, но и самым опасным шагом. В участке на Советской сидел майор Глухов, человек с глазами-щёлочками и репутацией «договорняка». Отнести ему бумажник пропавшего москвича – всё равно что бросить его в чёрную дыру. Документы, возможно, оформят, а крик о помощи на обороте фотографии «заметут» как несущественную деталь. Или, что хуже, начнут задавать вопросы самому Денису. Слишком много вопросов.

Нужен был другой путь. И этот путь, он чувствовал, лежал через старика Моню. «Хранитель печей». Человек, который знал «температуру всех денежных потоков».

Он сел в машину, но вместо того чтобы начать смену, поехал в «Горизонты». Район частного сектора выглядел особенно уныло под осенним дождём: покосившиеся заборы, лужи цвета ржавчины, дымок из редких труб. Дом Мони он нашёл легко – тот самый покосившийся домик с облупившейся голубой краской. Во дворе стоял старый «Москвич», похожий на брошенную черепаху.

Денис постучал в дверь. Долгое время не было ответа, потом послышались шаркающие шаги. Дверь открылась не сразу – сначала приоткрылось окошко сварной решётки, потом щелкнул замок. Моня стоял на пороге в том же телогрейке, лицо его было серым, но взгляд – более собранным, чем вчера.

– Денис? – удивился старик. – Что случилось?

– Можно войти? На минуту. Хочу поговорить.

Моня молча отступил, пропуская его внутрь. Домик состоял из двух комнат, пахло старостью, лекарствами и тлением. В маленькой кухне на столе стоял недопитый стакан чая и лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте.

– Садись, – сказал Моня, указывая на табурет. Сам опустился на другой, согнувшись, будто нести груз собственного тела было ему не под силу. – Чай хочешь? Холодный уже.

– Не надо. Иосиф Моисеевич, вчера вы сказали… что знали все финансовые потоки. Что через завод проходили деньги.

Моня взглянул на него исподлобья, осторожно.

– Сказал. Старость – не радость, язык без костей. К чему это?

Денис решил играть в открытую. Он достал из внутреннего кармана бумажник, положил его на стол рядом с тетрадью. Не открывая, ткнул пальцем в кожу.

– Вчера после нашей поездки я нашёл это в машине. Бумажник. В нём документы на москвича – аудитора по имени Артём Вольский. Он пропал. И есть фотография Ларисы Шмык с криком о помощи на обороте.

Он наблюдал за лицом старика. Сначала там не было ничего, кроме привычной усталости. Потом, когда он произнёс «Шмык», веки Мони дрогнули. А когда он сказал «крик о помощи», старик медленно, с усилием выпрямил спину.

– Покажи, – тихо сказал Моня.

Денис открыл бумажник, вытащил фотографию, передал её. Моня достал из кармана телогрейки очки в железной оправе, водрузил на нос. Долго смотрел на снимок, потом медленно перевернул. Прочитал надпись. Его пальцы, узловатые, с жёлтыми пятнами, слегка задрожали.

– «Ищи Шмыка», – вслух прочёл он. Голос был глухим, без интонации. Он положил фотографию на стол, снял очки, протёр их тряпицей. – Этот Вольский… он ко мне приходил. Две недели назад.

Теперь вздрогнул Денис. Он интуитивно предполагал связь, но услышать подтверждение было другое дело.

– Что он хотел?

– Он искал… правду, наверное, – горько усмехнулся Моня. – Как все они. Приезжие, умные, с бумажками из Москвы. Думают, что приедут, покопаются в документах и всё поймут. Не понимают, что здесь правда – это не цифры в отчёте. Это грязь, кровь и молчание.

– Он спрашивал про Шмыка?

– Спрашивал. Про то, куда уходили деньги с его лесопилок. Про то, кто был посредником в сделках. А потом спросил про «печи». Прямо так и сказал: «Мне сказали, вы – Хранитель печей. Вы знаете, где лежат все угли».

Денис почувствовал, как у него перехватило дыхание.

– Что это значит? «Угли»?

Моня посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Казалось, он решал: можно ли доверять? Или уже поздно что-то решать?

– На хлебозаводе, – начал он медленно, – есть главная печь. Без неё – нет хлеба. Но есть и другие «печи». Не из кирпича. Счета. Офшоры. Фирмы-однодневки. Через них при Трубчинском отмывались все деньги: и бюджетные, и криминальные. Лес, уголь, даже… – он сделал паузу, – даже наркотики, что теперь по городу как зараза расползаются. Всё проходило через мукомольный комбинат. На бумаге мы закупали зерно по завышенным ценам у фирм-призраков, а разницу выводили. Чистые деньги текли обратно – в карманы, на стройки, на выборы. Я… я был бухгалтером этой кухни. Не по зову сердца. Сначала – потому что так велел Трубчинский. Он был хозяин города. Потом – потому что иначе… иначе меня бы не стало. А у меня семья была.

Он замолчал, глядя в стену, где висела потускневшая фотография – он, молодая женщина и двое детей.

– Шмык, – продолжил Моня, – был частью этой системы. Но он был… слишком большим. Слишком самостоятельным. Он начал тянуть одеяло на себя. Лес – это золотое дно. И москвичи, которые при Трубчинском были младшими партнёрами, захотели всего. Шмыка убрали. Сделали это красиво – несчастный случай. А его империю раздербанили. Но Шмык был не дурак. Он знал, что его могут убрать. И он создал архив. «Сундук», как он его называл. Цифровой. Где была вся финансовая схема его бизнеса и его связи с… со всеми. С Трубчинским, с москвичами, с Карасем. Всё.

– И где этот архив? – спросил Денис, почти не дыша.

– Не знаю, – честно сказал Моня. – Шмык никому не доверял. Но Вольский думал, что я знаю. Он сказал, что его наняла сестра Ларисы Шмык, чтобы попробовать её оправдать, найти настоящих виновных. И для этого нужен был архив. Доказательства отмывания денег, связей. Он вышел на меня через старые бухгалтерские отчёты. Спрашивал про конкретные транши, даты. Я… я ему кое-что рассказал. Старое, уже не опасное. Но он копал глубже. И он стал опасен.

Моня потянулся к тетради на столе, погладил её потрёпанный переплёт.

– Перед тем как меня выгнали, я успел сделать кое-что. Не из благородства. Из страха. Я знал, что новые хозяева – это люди Карася. И московские рейдеры, которые делили шкуру Шмыка. Они пришли не для того, чтобы поднимать производство. Они пришли, чтобы окончательно вычистить все следы и запустить свои потоки. Наркотики, оружие, контрабанда леса – всё должно было идти через те же каналы. А я – живой свидетель. Ненужный свидетель. Поэтому я скопировал всё. Все финансовые архивы за последние двадцать лет. Не на флешку – её могут найти. Я… я старомоден.

Он открыл тетрадь. Внутри, аккуратным, убористым почерком, были записаны колонки цифр, даты, названия фирм, суммы. Рядом – схемы, стрелочки, инициалы. Это была карта. Карта тёмных финансов города.

– Это… это всё здесь? – прошептал Денис, глядя на эти страницы, чувствуя головокружение. Он смотрел на цифры с шестью и семью нулями, на знакомые и незнакомые названия. Видел инициалы «Г.Ш.» – Геннадий Шмык. «В.Т.» – Владимир Трубчинский. «К.» – Карась. И другие, более осторожные: «Моск.П.» – московские партнёры. «С.К.» – Сергей Кораванов, нынешний мэр.

– Всё, что я помнил и что успел вытащить из служебных бумаг, – кивнул Моня. – Это смертный приговор. Мне. И, наверное, тебе тоже, теперь, когда ты это видел.

– Зачем вы мне это показываете? – спросил Денис, и в голосе прозвучала невольная обида. Его втянули в это против воли.

– Потому что ты принёс фотографию с криком о помощи, – тихо сказал старик. – Потому что ты единственный, кто пришёл. И потому что Вольский пропал. Его нет. А за этим архивом уже охотятся. Карась знает, что я что-то забрал. Его люди уже были здесь. Вчера, после того как ты уехал. Стучали, спрашивали про «бумаги с завода». Я сказал, что всё сдал, ничего нет. Не поверили. Сказали, вернутся.

Денис посмотрел в окно. За мокрым стеклом был пустой двор, покосившийся забор. Но теперь этот покой казался зловещим. Забор был слишком низким, чтобы остановить тех, кто захочет войти.

– Что мы будем делать? – спросил он, и это «мы» вырвалось само собой. Он уже был частью этой истории.

– Архив нужно спрятать. Не здесь. И… возможно, нужно попробовать сделать то, что не успел Вольский. Найти «сундук» Шмыка. Только там есть реальные доказательства, цифровые следы, сканы документов. Моя тетрадь – это ключ. Но сам сундук – это оружие.

– А где его искать? Шмык не доверял никому.

– Он доверял тайге, – сказал Моня неожиданно. – Он был из лесников. Любил охотиться, рыбачить. У него была избушка в глубине, за старыми вырубками. Там, где сейчас делянки Карася и «Холода» спорные. Вольский говорил, что проверял эту версию. Он ездил туда. И потом… потом пропал. Ключ от гостиницы в Иркутске у тебя?

Денис кивнул, поражённый.

– Возможно, он что-то нашёл. Или испугался. И спрятал находку в Иркутске, в номере. А ключ оставил при себе, как напоминание. И потерял его в твоей машине.

Логичная цепь. Слишком логичная, чтобы быть случайностью.

– Значит, нужно ехать в тайгу? Искать избушку? – Денис не мог поверить, что произносит эти слова.

– Не мы. Мы – старик и таксист. Нас там сожрут. Нужен кто-то… с силой. С ресурсами. И с интересом.

– «Холод»? – предположил Денис, вспоминая слова Чижа.

Моня задумался.

– Андрей Полозов… Он пытается воевать с Карасем. Он хочет легализовать бизнес, выйти из тени. Архив Шмыка для него – козырь против Карася и против москвичей. Возможно… возможно, он согласится помочь. Но доверять ему нельзя. Он – продукт той же системы. Просто другого поколения.

План, который рождался здесь, на кухне покосившегося домика, был безумным. Довериться криминальному авторитету нового поколения, чтобы найти архив старого, и всё это для того, чтобы, возможно, помочь жене покойного олигарха, о которой никто не вспоминал годами. И всё это на основе тетрадки старика и бумажника пропавшего аудитора.

– Это самоубийство, – тихо сказал Денис.

– Жить в этом городе и ничего не делать – тоже самоубийство, – ответил Моня. – Просто растянутое во времени. Я сорок лет молчал. Смотрел, как всё гниёт. Может, перед смертью стоит один раз сказать правду. Или попробовать.

Он закрыл тетрадь, протянул её Денису.

– Возьми. У меня её могут найти. Спрячь. Если что… если со мной что-то случится, попробуй сделать что-нибудь. Или сожги. Чтобы не досталась им.

Денис взял тетрадь. Она была тяжёлой, не только от бумаги. От ответственности.

– А вы? Вас нельзя оставлять здесь одному.

– Я сегодня уеду к родственникам в другой район. На время. А ты… будь осторожен. И не рассказывай никому. Даже тем, кого знаешь давно. Особенно им.

Они договорились связаться через три дня, через старый, ни к чему не привязанный номер таксофона у вокзала. Денис спрятал тетрадь под куртку, вышел под холодный дождь. Ощущение было такое, будто он уносил не книжку, а живую, горящую угольную жаровню.

Он поехал не домой. Он поехал на заброшенную стройку бассейна – символ эпохи Кораванова. Бетонная коробка с торчащей арматурой, заросшая бурьяном. Там, в одном из пустых технических помещений в подвале, где когда-то должны были быть фильтры, у него была «заначка» – старый сейф от разорившегося магазина, который он когда-то подобрал и затащил сюда. Туда он складывал то, что боялся хранить дома: паспорт дочери, её детские фотографии, немного денег на чёрный день. Туда же он положил теперь тетрадь Мони. Закрыл сейф, завалил его обломками плиты, вышел на воздух.

Дождь почти прекратился. Он стоял, глядя на уродливый остов бассейна, и думал о том, что в этом городе ничего не строится до конца. Только разрушается. И система, о которой говорил Моня, была таким же недостроем – гнилым, опасным, но продолжающим стоять, потому что всем было удобно в его тени.

Его телефон зазвонил. Незнакомый номер.

– Алло?

– Денис, это Чиж, – голос звучал натянуто, не по-дружески. – Где ты?

– Работаю. Что надо?

– Встреться. Надо поговорить. Про того москвича.

Денис похолодел.

– Какого москвича?

– Не гони, – раздражённо сказал Чиж. – Про того, чей бумажник ты нашёл. Про Вольского. Тут интересуются.

– Кто интересуется?

– Люди. Серьёзные. Говорят, этот Вольский – нехороший человек, документы важные понабрал. И бумажник его нужно найти. Срочно. Ты если нашёл – лучше отдай. Или скажи, где. А то, братан, могут и к тебе интерес проявить. Встретимся? Я в «Гараже».

Денис посмотдел на часы. Он чувствовал, как по спине ползёт ледяная полоса пота.

– Ладно, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Час. Я подъеду.

Он положил трубку. Его руки дрожали. Карась уже знал. Или его люди. И они вышли на него через Чижа. Его школьного друга, который теперь был «шестерёнкой». Система начинала двигаться, затягивая его в свои шестерни.

Он сел в машину, завёл мотор. В голове крутилась одна мысль: нужно было принимать решение. Бежать? Но куда? И как оставить мать, дочь? Идти к «Холоду»? Но это значит прыгнуть из огня в полымя.

Он смотрел на руль, на потёртую кожу. Он был таксистом. Он знал дороги этого города как свои пять пальцев. Но сейчас все дороги, казалось, вели в тупик. Или на станцию Зиминск, под большие часы, где, как он смутно чувствовал, однажды должна будет решиться чья-то судьба.

Возможно, его собственная.

Он тронулся с места. Ему нужно было ехать в «Гараж». Смотреть в глаза Чижу. И пытаться понять, насколько глубоко он уже погрузился в тёмные воды, из которых, возможно, уже не было выхода.