Читать книгу А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Андрей Сорокин - Страница 3

Закат был таким же красным, как борщ у бабушки Матрены. В Капстаде такие закаты каждый день. Странно, что Юджин начал замечать их только теперь, когда ему исполнилось восемнадцать и отец торжественно заявил на трапезе после службы, что пора ему узнать историю предков. Как будто он чего-то не знал.

Знать – знал, но исторической родины своей не видел. Он родился в Капстаде, в тот самый год, когда родители, навьюченные узлами, бежали из страны. Впрочем, к тому времени они бежали уже давно. Сначала в Шанхай, потому что в стране побеждающей революции отца, белогвардейского офицера, неминуемо ждала какая-нибудь статья по контрреволюционному заговору и расстрел в ближайшем яре. Иногда он слушал разговоры старших: выходило, что тех, кто всем своим существованием мешал становлению молодой советской республики, в какой-то момент даже перестали далеко отвозить. На окраине города, в лесу отправляли к праотцам. Хорошо, если давали перед смертью покурить и помолиться, а то второпях могли и без молитвы порешить.

С точки зрения Советов, расстрелять было за что. Отец и его офицерское собрание ну никак не могли примириться с новой властью, разрушившей до основанья не только барские усадьбы, но и все веками складывающиеся устои. Они ненавидели Советы, Советы ненавидели их. Кто-то кого-то должен убрать, таков закон. Юджин даже здесь, в Капстаде, познал это на себе. Когда они, «общинные шкеты», регулярно дрались с местными, черными. Негры боялись белых еще со времен бурской войны, но иногда выходили на открытые стычки. Это голландцы здесь укрепили свои права, а русские эмигранты еще не успели обосноваться. Родители были людьми по большей части интеллигентными, берегли свою хваленую интеллигентность как могли. Поклоны, этикет, реверансы. Детям приходилось отстаивать свои права с кулаками. Священник, отец Арсений, конечно, ругал мальчишек, регулярно собирал и внушал, что так нельзя, что у Бога нет ни иудея, ни эллина, а все они в Африке гости и наступит тот час, когда Божья справедливость восстановится, Суд свершится и они уедут домой, на родину предков. В Россию. Но пока заканчивался 1938 год, после переворота прошло двадцать лет, а в Советской России их никто не ждал.

С точки зрения отца, советская власть была настоящим отражением геенны огненной. Теперь уже известно, что сначала где-то на Урале расстреляли царя. Захватили дворянские гнезда. Разрушили армию и флот. Потомки полоумных пьяных матросов, солдат и крестьян теперь вершат суд и порядок. Интеллигенцию провозгласили дармоедами, крестьян сгоняют в колхозы, заставляя работать на чужой земле. Пообещали народу манну небесную. Только откуда она посыплется, не сказали.

У Юджина было три желания.

Первое – когда-нибудь все-таки посмотреть на Россию. Говорят, что на Рождество там снег. Чудно! Снег на Рождество! В Капстаде снег выпадал, но это все не то, что он видел на русских картинах в книгах у отца Арсения. Так, чтобы все вокруг было белым-бело! Это даже представить странно – все белое в черной стране! Юджин закрыл глаза и на минутку перенесся в необыкновенное видение. Вот потеха! Да здесь люди – и те черные! Солнце жарит так, что порой кажется, расплавятся камни. Если бы не океанские ветры со стороны мыса, здесь была бы выжженная земля. Кажется, Блока – про снег – отец любил цитировать:

Это Блок написал в восемнадцатом году. Наверное, то был последний год, когда отец взял в руки скрипку. Иногда он рассказывал о том времени в России. По большей части рассказы были грустными. Глаза его наполнялись слезами, голос начинал хрипеть. За все восемнадцать лет жизни Юджин ни разу не слышал какого-либо внятного финала его рассказов. Скрипку отец едва не продал еще в Шанхае, когда, чтобы не сойти с ума и заработать на хлеб, попробовал поиграть в ресторане. В тот вечер он пил очень много. Молодой русский офицер – изгнанник на чужбине – играет черт знает для кого! Поначалу признаться в том, что это нужно для выживания, он не мог. Сам себе не мог этого сказать, язык не поворачивался, мозг отказывался понимать происходящее. В вечерних ресторанах русских кварталов офицерское собрание клеймило Советы и поднимало тосты за скорейший крах большевиков. Крах не пришел. Даже наоборот, судя по редко приходившим новостям с севера, большевики процветали. А белая кость, благородные аристократы были вынуждены вместо изящных галстуков завязывать узлы, собирая скарб. Вместо лихих шашек сжимать от злости кулаки. Отец же сжимал деку скрипки, и вечерами она плакала душистыми гроздьями белых акаций. Когда родители перебирались из Шанхая в Кейптаун, Юджин перебирался вместе с ними. Очевидно, он в животе матери уже смирился с тяготами изгнания, приправленными солеными океанскими волнами. России он не видел никогда, но всегда ее чувствовал. В разговорах взрослых, когда те собирались по вечерам в их просторном доме. В молитвенных песнопениях отца Арсения. В иконах, которые скитальцы везли с собой из того самого заснеженного блоковского Петрограда. В русском языке, который для Юджина звучал таинственно и витиевато. Русский был для него родным по родителям, хотя в своей обычной жизни он легко говорил и на английском, и на французском, и даже на африкаанс. В его голове жила такая мешанина из слов, что он даже не задумывался, на каком языке говорил. Когда общаешься с людьми, главное – объясниться, и слова приходят сами собой. И только дома говорили исключительно на языке России.

Скрипку отец тоже сохранил. Удивительно, что за все эти годы скитаний она уцелела. Царапина на обечайке за повреждение не считалась. На пароходе подвыпивший матрос прижал тюк с вещами, уплотняя пассажирский багаж. Отец тогда вспылил: «Просил же поаккуратней!» – но матрос грубо дал отпор: «Не вы одни, Ваше Благородие, из России бежите! Всем уместиться нужно!» В прежние времена матросы с офицерами таким тоном не разговаривали. Отец смолчал, хотя мог бы отправить хама на перевоспитание на гауптвахту. Но правда была на стороне матроса.

В Капстаде русским пришлось держаться вместе. Голландцы, потомки буров, странным образом еще помнили заслуги русских авантюристов в их незавершенных войнах с британцами, поэтому русских изгнанников приютили, помогли как смогли. Осваиваться было трудно. Особенно Юджину с отцом. И с этими трудностями связано его второе желание. Увы, неосуществимое.

Ему было два года, когда мать умерла. Переезды, болезни, климат – чего-то из этого набора вынужденных переселенцев не выдержала ее душа. Она ушла тихо, взяв маленького Юджина за руку и произнеся его русское имя – Евгений. Он, конечно, не помнил, как это было. Что остается в памяти двухлетнего малыша? Где прячутся все эти яркие беззаботные воспоминания? В какой момент жизни они высветятся яркой вспышкой перед глазами, этого не знает никто. Няня Матрена рассказывала Юджину о тех, первых, нелегких годах их жизни в Капстаде. И как уходила мать, и как отец всю ночь в забытьи проплакал перед иконой Спаса, и как похоронили ее под православным крестом на протестантском кладбище.

Пожилая нянька стала ему матерью на оставшиеся годы. Кем она приходилась отцу, состояла ли с ним в родстве или заменила хозяйку дома, Юджин не задумывался до этого момента. А теперь стало интересно: кто она? Случайных людей в общине не было, это точно. Каждый приезжий прижимался к своим, как камни в стене. Если и были какие-то несогласия и трения, общими усилиями их быстро гасили. На чужбине не до конфликтов. Тем более что среди черных есть те, кто только и ждет раздоров среди колонистов.

Чем старше Юджин становился, тем чаще накатывала на него необъяснимая тоска по матери, которой не помнил. Не помнил, но знал. В этом сомневаться не приходилось. Он чувствовал связь с ней на уровне невидимых токов. Когда рассматривал пару уцелевших, пожелтевших от времени фотографий. На одной из них отец, бравый офицер, картинно стоит, преклонив одно колено перед прекрасной точеной барышней. Ему ведь было почти столько же лет, сколько Юджину сейчас. С букетом наперевес, он предлагает матери руку и сердце. В глазах – огонь, усы лихо подкручены. Сколько же времени ему пришлось так стоять в фотоателье, чтобы фотограф с магниевой вспышкой смог навсегда запечатлеть эту широкую улыбку безмятежного времени!

В этом было его невыполнимое желание: увидеть мать, поговорить с ней, опустить голову на плечо и посоветоваться о самом главном.

Самое главное умещалось в его третьем желании. О том, что это главное, сказал отец Арсений, только с ним Юджин смог поделиться. Старый священник посоветовал еще хорошенько подумать. Но любовь оказалась сильнее разума…

Лет до двенадцати он почти не выходил за пределы общины. Круг русских эмигрантов замкнут в любой стране. А здесь, под солнцем Южной Африки, тем более. На краю Капстада жилось ему неплохо, всего хватало. Иногда они делали вылазки с друзьями в большой город, и каждый раз такие прогулки не обходились без драк с черными. Особенно нагло вел себя долговязый Чака. Как его звали на самом деле, никто не знал. Он называл себя так, чтобы быть похожим на легендарного зулусского вождя. Чаку почитали даже те, кто был мало знаком с африканской историей. Для местных Чака был непререкаемым авторитетом, захватывал земли, обучал воинов, третировал всех, кто попадался под руку, правда, кончил плохо: убил тирана его сводный брат.

В Южной Африке всегда жило много племен, но зулусы считались основными. Ни племена ба́нту, ни свати, ни ндебе́ле не претендовали на этот титул. Возможно, еще националисты рода ко́са[1] могли бы заявить о своем верховенстве. Ведь именно воины коса были отважными защитниками южной оконечности Африки, когда в начале XIX века не побоялись воевать с англичанами. История была захватывающая.

В войске коса, которое притеснялось британцами, явился очередной пророк – Нкселе, что на местном диалекте означало «левша». Лихач стал убеждать соплеменников, что в него вселился Великий дух и он приказывает собраться парням и отомстить за все их обиды. Дескать, Великий дух посылает их в бой с белыми, а в помощь дает им духов умерших предков. Приказано гнать захватчиков обратно в море, а затем разрешается сесть на землю и не торопясь вкушать мед. В русской общине этих африканских коса сразу прозвали «косарями». Так лучше на язык ложилось, да и вообще было что-то общее у них с русскими и в безудержной храбрости, и в вечном противостоянии с англичанами. «Косарям» в тот год не повезло. Разве могли они со своими копьями и луками противостоять английским пристрелянным ружьям? Так и шли, несчастные, голой грудью на смерть под ритмы своих барабанов.

В русскую общину часто приходил старый голландец, школьный учитель господин Янсен. Он-то и рассказывал мальчишкам про африканскую историю. Больше всего их, конечно, поразил Чака, хоть и был он деспотом и тираном. Даже жаль было, что черный задира назвался этим именем. Чака для всех черных африканцев стал символом борьбы. А для зулусов слыл настоящей иконой. Им всегда не везло на своей земле. Сначала пришли голландцы и захватили себе самые «вкусные» земли с алмазами. Мореходы из Амстердама назвали себя бурами и стали жить, претендуя на статус отдельной трудолюбивой нации. После них пришли англичане: этим всегда казалось, что они хозяева мира. Буры решили посопротивляться. Войны были страшные, а местные африканцы смотрели со стороны и удивлялись: к ним пришли белые, чтобы воевать на чужой земле друг с другом.

Истории господина Янсена слушать было забавно. Он даже про самые кровопролитные сражения рассказывал, как про события в богатырских сказках. Только богатырями в его сказках становились буры, англичане – страшным драконом, а черные – той самой принцессой, которой все равно к кому идти, только бы перестали мечами махать. Размахивать мечами и меряться пушками быстро перестали в пользу англичан. Но буры никогда не признавали поражения. Русские общинники научили Янсена своей знаменитой песне «Трансвааль, ты весь в огне!»[2]. Иногда во время занятий он ходил между рядами и вполголоса по-русски напевал:

Получалось с акцентом, очень смешно. Женщины у него были «женжчины», и каждый раз мальчишки передразнивали его, рекомендуя писать стихи на близкие рифмы «женжчины – мужчины». Общинный священник отец Арсений взялся обучать голландца русскому языку, и вечерами они часами обсуждали англо-бурские войны. Учитель Янсен водил их на кладбище, где вместе с бурами были похоронены русские добровольцы[3]. Юджин, чувствуя эфемерную связь с Россией, нисколько не удивлялся, что здесь, на краю земли, покоились русские кости. Как же еще могли поступить смельчаки в далеком Петербурге, если не сорваться на помощь братьям-бурам? Он бы тоже так поступил, ясно же: где нужна помощь, туда Господь и ведет.

Юджин с друзьями быстро сошелся с бурскими сверстниками, они играли в бабки и салки, дразнили друг друга и коверкали языки. Иногда ходили на берега драться с черными, но это дело Юджину быстро надоело. Тем более что уловки самозваного Чаки он давно изучил. Тот, поняв, что русских ни прогнать, ни победить не удается, тихо исчез, но, по слухам, ненависть к «захватчикам» унять не смог.

Через господина Янсена «русские шкеты» попали в деревню к гриква. Там у Юджина и родилось третье желание. Гриквасами в Капстаде называли потомков белых буров и черных готтентотов. Видимо, сам воздух в Африке был таков, что едва ли не каждая ветвь человечества норовила здесь обратиться в самостоятельный независимый народ. Позабыв об общих предках – вольнолюбивых бурах и бесправных черных рабах, – гриква жили отдельными деревнями. Юджин потом не раз ловил себя на мысли, как на этой земле, по воле судьбы ставшей ему родной, сочетались несочетаемые вещи. Гриквасы с осторожностью принимали у себя гостей, особенно из русских поселенцев. Угощали особым пивом тсвала и исподлобья изучали приходящих в их дома. Отец владел небольшим виноградником, а гриквасы были неплохими работниками, усердными и молчаливыми. Договариваясь о рабочих, отец часто приезжал в деревню гриква, брал с собой и Юджина, чтобы сын начинал привыкать к ведению хозяйства.

Там Юджин и увидел Марию. Она была дочерью капитана. Еще со времен власти буров «капитанский» титул носили все главы родов. Говорили, что такую традицию ввел знаменитый капитан Йохан Антонисзон ван Рибек[4], который приплыл на этот край земли в 1652 году. Мария хоть и относилась к народности гриква, нисколько не чуралась белого юноши, а наоборот, широко улыбалась и охотно принимала знаки внимания. Любовь пришла, как и бывает в таких случаях, без особого приглашения.

Отец не сразу понял, что происходит с сыном. Бо́льшую часть времени он проводил на винограднике, а с сыном встречался только на ужине да на воскресной службе у отца Арсения. Чем старше он становился, тем меньше времени уделял сыну. Юджин напоминал ему о Елизавете, умершей быстро, словно сгоревшая лучина.

Жизнь посылала ему удар за ударом. Сначала в России, когда стало понятно, что возврата к старому не будет и, если не уехать, неминуемо дождешься от большевиков ареста и расстрела. Ему, офицеру императорской армии, никакого другого финала ждать не приходилось. Присягать Советам он не собирался: как честный офицер, Царю и Отечеству не изменял никогда.

Потом судьба ударила долгим отступлением на Восток. И ведь до последнего верили, что объединится разрозненная белая гвардия, что обрушит Советы и восстановит монархию. Ну где там! Россия трещала по швам, как старая рубаха. Каждый рвал свой лоскут, каждый хотел свой кусок власти. Понять друг друга уже не могли. Большевики умели держать удар. Опомнился штабс-капитан Пантелеев, только когда устраивал беременную Елизавету в тесном матросском кубрике на пароходе, следовавшем рейсом Шанхай – Кейптаун. К тому времени Петр Пантелеев, бывший офицер царской армии, ненавидел всех. Ах, как жестко стучало в висках от этого словечка «бывший». Знакомые полковые скитальцы горько убеждали себя, что «офицеры бывшими не бывают», но Пантелеев знал, что бывают. Знал! Кому нужно в далекой Африке его офицерство?! «Все кончено! Кончено!» – кричал он от злости сам себе на прогулочной палубе парохода, куда выходил из прокуренной кают-компании, чтобы отдохнуть от надоевших разговоров однополчан. И как в ящике Пандоры, в его душе, наполненной горестями и поражениями, на самом донышке томилась еще надежда на нечаянную радость, которая росла в животе Елизаветы. Сына штабс-капитан хотел давно, но он и предположить не мог, что родиться тому предстоит уже не в России. Даст Бог, в Россию вернется, если Бог на свете есть. Об этом думал штабс-капитан Петр Пантелеев, глядя на любимую жену, спящую на вещевых узлах их нехитрого багажа.

А теперь он смотрел на Юджина, незаметно из пухлого шалопая превратившегося в высокого красавца. И этот красавец, надежда и опора отца в старости, просил разрешения о помолвке с цветной гриква! Цветными здесь называли потомков шальных связей белых поселенцев и черных рабов. Отец был обескуражен.

– Мария очень хорошая, – твердо говорил Юджин. – Она из хорошей семьи. Ее отец – капитан.

– Знаю я этих капитанов, – кивал отец. – Они отродясь ни на чем, кроме утлых своих пирог, по воде не ходили!

– При чем здесь пироги, пап, не путай…

– Знаю, что ни при чем, – срывался отец. Он злился, нервно курил, но понимал, что аргументов для сына у него нет. Вырос сын. Он молча смотрел на него и видел глаза Елизаветы. Господи, ну почему, почему ты устроил все так?! Юджин, Жека… радость моя, сколько же мы с тобой живем вместе, без матери? Я же знаю каждую твою родинку! Мы делили с тобой каждую краюху хлеба. Я был уверен, что понимаю каждый твой вздох. А теперь? Что с тобой? Почему?!

Досада накрыла его с головой. Хотя в глубине души он понимал, что, запретив помолвку с гриква, ничего взамен предложить не сможет. Не такой судьбы он желал для сына. Но что поделаешь? Нет уже того Петербурга, который он хотел бы оставить ему в наследство. Нет уже той сказочной атмосферы, которая ждала его еще за несколько лет до рождения. Нет уже той России, которая уготована была детям. Так уж сложилась жизнь! Разве хотел сын, чтобы его тащили в Африку? Разве был ему предложен выбор?

– Что отец Арсений сказал? – угрюмо спросил он, уже сменив гнев на спокойный мужской тон.

– Не благословляет. – Юджин меньше всего хотел сейчас эмоций от отца.

– Ладно, поговорю с ним.

Петр Пантелеев лихорадочно перебирал в голове порядок действий. Как там устроено у этих черных? К кому первому идти с вопросами: к капитану или шаману их местному?

* * *

Но первым к «шаману» пришел Чака.

С тем, что буры захватили исконные земли, еще можно было смириться. Буры были своими, черных они не трогали. Но остальных белых Чака ненавидел. Гриквасы традиционно сохраняли нейтралитет в противостоянии сторон, но потомки зулусов жить рядом с врагами не собирались. У Чаки был и личный мотив. Мария из деревни гриква давно считалась первой красавицей округи. Чака пытался свататься, но барышня была гордой и за черного крестьянина выходить не собиралась. Она – дочь капитана, а он – оборванец. Пусть научится хорошим манерам.

Чака был сыном своего народа. А народ свято хранил завет вождя: «Врагу надо наносить такие удары, от которых он уже не сможет оправиться». Этот завет знал и колдун Сензангакона.

…Обряд заговора на смерть провели в полнолуние за оградой крааля[5]. Белые презрительно называли такие поселения местных племен «деревней». Но эти деревни у банту и зулусов устроены по-особенному: хижины стоят кольцом, а в центре – загоны для скота. Чака знал, что шаманские обряды «на смерть» стоят недешево, сколько коров придется отдать шаману? Но ненависть готова платить и сверх счета. К его удивлению, Сензангакона заявил, что цену назовет после, приказал, начиная с полуночи, бить в барабан в белом шатре. И не выходить из него до особого разрешения.

Обряд проходил в полной темноте. Чака избил пальцы в кровь, от старания у него закружилась голова. Он едва не свалился в обморок, но вдруг полог откинулся, на пороге шатра показался колдун с двумя кувшинами. В одном была кровь быка, в другом соленая вода. Чака должен выпить сначала кровь, потом воду. Кровь олицетворяла жизнь, а вода – смерть. Океанская соль раздражала желудок – Чаку вырвало только что выпитой кровью. Это и нужно было колдуну, он ловко подставил Чаке пустой кувшин. Выкрикнул еще пару заклинаний и вместе с кувшином растворился в темноте.