Читать книгу Печать на сердце твоем - Андрей Валентинов - Страница 3

Часть первая. Дочь предателя.
Глава вторая. Хозяин Злочева.

Оглавление

…Вдали темнели бревенчатые дома родного Бусела. Но это был не привычный маленький поселок о семи избах. Густой частокол охватывал весь мыс, десятки домов горбились скатными крышами с резными фигурками на затейливо украшенных коньках. Згур знал – таким был Бусел до войны, до того, как его жители бросили поселок, спасаясь от закованных в железо сполотов, но все равно не ушли. Каратели настигли их – кого в лесах, кого в соседних селах.

Такой, прежний Бусел ему снился не впервые, но теперь он был тут, на песчаном речном берегу, не один. Отец стоял рядом, и был на нем багряный плащ, заколотый серебряной фибулой, наброшенный поверх сверкающей кольчуги. На голове – легкий сполотский шлем, при бедре – франкский меч, а на ногах – желтые огрские сапоги.

Згур часто видел отца во сне – именно такого, хотя и знал, что во время Великой Войны воины Велги носили простые серые плащи, кольчуги и шлемы имел далеко не каждый, а уж франкский меч – в лучшем случае один на сотню. Но отца запомнили именно так: Месник, Мститель за Край, не мог драться простым клевцом и ходить в дырявой рубахе. В песнях и старинах одежда и оружие перечислялись особенно тщательно, словно сказители пытались восполнить то, чего так не хватало повстанцам.

Отец был молод, но глаза смотрели сурово и неулыбчиво. Светлые пряди выбивались из-под шлема, и в них серебрились первые нитки ранней седины. Згур знал, что это сон, и отец ничего не скажет ему – того, что он не слыхал бы от матери или дяди Барсака, но все же не мог удержаться:

– Я отомщу за тебя, отец!

Взгляд молодого воина в багряном плаще не изменился. Легко дрогнули бледные губы.

– Кому, Згур? Сполотам? Дети не виновны в грехах отцов.

Они говорили об этом не в первый раз, и Згур заспешил:

– Нет! Сполоты – не враги. Дядя Барсак говорит…

Лицо отца искривилось усмешкой.

– Барсак? Он не простил. Он – и другие, кто выжил. Учти, они будут мстить дальше – твоими руками. Война кончилась, Згур, и на могилах давно уже растет трава. Помни – когда идет война, и Край в опасности, допустимо все. Но сейчас мир…

Згуру стало не по себе – такого от отца он никогда не слышал.

– Но… Если Краю нужно? Ведь ты сам после Коростеня мог не идти в бой. Ты был тяжело ранен. Но ты вызвался добровольцем…

– Да. Ради Края, – глаза сверкнули живым огнем. – Ради Края и твоей матери, Згур. Я очень любил ее…

Горло свело болью. Згур вспомнил, как плакала мать – ночами, думая, что он не слышит. Наверно, так плакали все вдовы Бусела и, конечно, не только Бусела.

– Я буду мстить не сполотам, отец. Я дрался плечом к плечу с кметами Кея Велегоста на Четырех Полях. Но ты погиб не на войне, я знаю. Тебя убили позже…

Про это мало кто ведал, да и сам Згур догадался далеко не сразу. Он, сын Месника, родился через два года после того, как Велга и Кей Войчемир договорились о мире. Через два года! А потом он узнал, что отец приезжал в Бусел уже после войны. Приезжал вместе с матерью, помог обустроить дом и уехал – навсегда.

– Теперь я знаю, что ты делал для Края, отец. И знаю, кто убил тебя!

– Знаешь? – в словах был лед, и Згур немного растерялся.

– Я… Я догадываюсь. Пока. Но узнаю, клянусь тебе! Узнаю и отомщу. Ему – и его родне. Всем!

– Всем, кто выше тележной чеки, – негромко проговорил отец, и Згуру вновь стало не по себе. Почему ему снится этот сон? Неужели отец, Мститель за Край, мог бы сказать такое? Нет, он не щадил предателей и никогда не запретил бы сыну…

– Я пришел не за этим, Згур, – голос отца стал совсем тихим, словно он был уже не здесь, а в далеком полуденном Ирии. – Я уже не в силах ничего запретить тебе – я далеко, а ты уже совсем взрослый. Но я должен предупредить…

Он замолчал, и тут Згуру привиделось, что лицо отца начало на глазах стареть. Морщины рассекли лоб, уголки губ опустились, седина плеснула в волосы.

– Я не мстил, Згур. Я делал лишь то, что нужно Краю. Но ты… Поступай, как знаешь. Однако во всем есть предел. Твоя мать боится чаклунов и кобников – и она права. Меч лишь убьет, ведовство погубит душу. И не только душу врага. Бойся того, чем ты владеешь, не зная. Но и это не самое страшное, Згур… Прощай!

– Отец!

Згур рванулся вперед, но лицо ударилось о невидимую стену. Темные силуэты домов стали расплываться, серым туманом покрылась река, и упала тьма – непроглядная, невыносимая, страшная…


Он открыл глаза и долго лежал, боясь пошевелиться. В затянутое слюдой окошко сочился предутренний сумрак, в коридоре уже слышались осторожные шаги тетушкиных холопов, вставших растопить печь да завтрак приготовить, а Згур все никак не мог прийти в себя. Сны посылают боги – он верил в это. И если отцу разрешили прийти из Ирия – то неспроста. О чем он хотел предупредить? Не мстить? Но он, Згур, не мстит, он делает то, что нужно Краю – как и отец в дни Великой Войны. Когда все будет сделано, он вернется домой и… Забудет? Нет, не забудет, но станет ждать нового приказа. Нет, тут опасаться нечего.

И тут вспомнился кобник – проклятый предатель, которого он сдуру да из жалости накормил горячей похлебкой. Может, отец имел в виду именно его? Но ведь браслет остался у заброды! Значит, и тут бояться нечего, и зря отец беспокоится в теплом Ирии. Нет, хватит думать об этом! Остался один день – последний, а там…

Згур пружинисто вскочил, привычно упал на пол и, скомандовав голосом наставника: «Начали, жабья душа!», принялся отжиматься. Вот так, волотич, вот так, сотник Згур! Бредни да страхи прочь, пора и о делах подумать. Первое – отправить Черемоша на торг за конями да припасами. Второе…


– Сапоги! Ну!

Голос Улады звучал сердито и недовольно. Черемош подскочил, склонился, схватил за красный огрский сапог, потянул…

Згур хмыкнул, продолжая возиться с костром. Это повторялось уже третий вечер и весьма его забавляло. Сапоги снимать дочь Палатина не умела – и не собиралась, как и расстегивать кафтан, садиться на лошадь, а равно с лошади слезать. У нее не было холопов и слуг, зато имелся безотказный Черемош. Згур дунул на разгорающийся хворост и еле удержался, чтобы не рассмеяться. Ну, ладно, он-то понятно. Но чернявый за что мучается? Любовь? Ну, знаете! Если это любовь!..

Первые пару дней Згур опасался, что невыносимый нрав Улады превратит их путешествие в сущее Извирово пекло. Девица ворчала и спорила по любому поводу, отказывалась есть похлебку, сваренную на костре и требовала, чтобы по ночам от нее отгоняли комаров. Занимался всем этим Черемош; сам Згур с первого же дня молчаливо дал понять – он проводник, телохранитель, но не холоп. Кажется, Улада это поняла, но ограничилась тем, что почти не разговаривала с ним, а ежели приходилось, то называла Згура исключительно «наемником». Но более всего доставалось чернявому, и Згур лишь гадал: сколько еще вытерпит парень? Но Черемош терпел, и оставалось только удивляться – выходит, это и есть любовь?

Костер разгорелся, и Згур оглянулся, думая позвать приятеля. Готовил тот сам, поскольку Улада сразу же заявила, что стряпня «наемника» ее совершенно не устраивает. Трудно сказать, чем похлебка или каша, сваренные чернявым, могли быть лучше, но девица упорно стояла на своем. Итак, Згур подбросил дров, оглянулся – и со вздохом сам взялся за котелок. Парочка была занята. На земле лежал снятый сапог, а Черемош что-то шептал на ухо девушке. Та благосклонно кивала и время от времени гладила его по руке. Згур пожал плечами и пошел за водой. Что поделаешь? Любовь!

…Их путешествие началось без особых трудностей. Дорогу Згур узнал заранее, и теперь вел их маленький отряд прямо на полдень, к Змеиным Предгорьям. Здесь, во владениях Палатина, особых опасностей ожидать не приходилось, но из осторожности ночевали не в поселках, а прямо в лесу, подальше от жилья. Ехали быстро, двуоконь, меняя лошадей. К удивлению Згура, Улада прекрасно держалась в седле и почти не уставала к концу дня. Уставал Черемош, для которого подобные путешествия были явно не в привычку, но тоже старался не подавать виду…

Вода уже закипала, когда Черемош, наконец, справился со вторым сапогом и занялся похлебкой. Згур не без удовольствия уступил ему место у костра и прилег на траву, глядя в темнеющее вечернее небо. Пусть сын войта потрудится! С чернявым тоже хватало забот. Сапоги он, конечно, снимал сам, и за дровами ходить не отказывался, зато всячески искал приключений. В поход он отправился с полным вооружением, в кольчуге и даже шлеме, и Згур еле уговорил его снять всю эту тяжесть. Сам он тоже вооружился, но надевать бронь не стал – рано. Згур усмехнулся, вспомнив, как Черемош цокал языком, увидев его меч – настоящий, франкский, с клеймом в виде единорога. Меч ему подарил дядя Барсак – оружие было памятью о Великой Войне. У Черемоша меч оказался тоже неплох – алеманский, с золотой отделкой и цветными камнями на рукояти. И этим мечом сын войта в первый же день попытался разобраться с какими-то тремя бродягами, посмевшими не уступить им дорогу. За ними последовали двое ни в чем не повинных селян, чья телега застряла на перекрестке, затем – какой-то неосторожный дедич, бросивший, как показалось чернявому, удивленный взгляд на Уладу. Згуру не без труда удавалось сдерживать горячего парня. К его удивлению, дочь Ивора тоже не приветствовала этакую лихость и немало язвила по поводу «альбирства» своего поклонника.

Вода кипела, Черемош, что-то отсчитывая на пальцах, кидал в котелок соль и остро пахнущие приправы, захваченные из тетушкиного дома, и Згур понял, что за ужин можно не беспокоиться. Улада присела поближе, поглядывая не без иронии на своего воздыхателя. Згур вновь отвернулся. Да, парня держат в черном теле, по крайней мере днем. Правда, вечером, когда Згур ложился спать, завернувшись в плащ, Черемош и Улада садились поближе к костру, накидывали на плечи покрывало и тихо о чем-то разговаривали. А может, и не только разговаривали, да не Згурово это дело. Места были спокойные, ночью можно не сторожить, так что спал он крепко, не прислушиваясь. А поутру все начиналось сызнова. Улада капризным тоном приказывала согреть ей воды для умывания, потом – подать костяной гребень, дабы расчесать свои длинные светлые волосы, затем начиналась церемония надевания сапог…

– Готово! – удовлетворенно заметил Черемош, в очередной раз пробуя варево. – Згур, ты…

– Миску! – перебила Улада. – И ложку! Помыть не забудь!

Из общего котелка есть она категорически отказывалась. Миска, как и ложка у нее оказались серебряными, тонкой алеманской работы. Згур уже не удивлялся.

– Много не накладывай! – дочь Палатина наморщила свой длинный нос, недовольно глядя на дымящийся котелок. – Опять, наверно, пересолил?

– Я… – растерялся Черемош, и Згур не удержался от улыбки.

Похлебка оказалась превосходной, и Улада несколько оттаяла. Згур, дабы чем-то помочь приятелю, добровольно вызвался помыть котелок в ближайшем ручье. Когда он вернулся, девушка сидела у костра, внимательно разглядывая что-то на своей ладони.

– Комар, – сообщила она. – Уже второй. Наемник, а в другом месте мы стать не могли?

– Так здесь вода близко… – начал было Черемош, но длинный нос вновь дернулся:

– Миску помой! И ложку!

Черемош вздохнул и поплелся к ручью. Згур отошел в сторону – оставаться наедине с девицей он не любил.

– А ты не смей ухмыляться, наемник!

– Не смею, – сообщил Згур, не оборачиваясь. – Не смею, сиятельная.

– Думаешь, не вижу? Обернись, я с тобой разговариваю!

Пришлось обернуться и сделать шаг к костру. Улада медленно встала.

– Ты много себе позволяешь, наемник! – темные глаза смотрели строго, без улыбки. – Ты, кажется, забыл, кто мы и кто ты. Напомнить?

Надо было смолчать, но Згур не выдержал, и улыбнулся:

– Напомни, сиятельная!

В темных глазах блеснул гнев:

– Я – дочь сиятельного Ивора, Великого Палатина Валинского и всей земли улебской, великого дедича и хозяина Дубеня. Черемош – сын тысяцкого и внук тясяцкого, его предки – потомственные дедичи. А ты – наемник, волотич из своего грязного болота, который хочет заработать горсть серебра. Ты понял?..

Слова били в лицо, словно пощечины. Згур закусил губы – так с ним никто еще не разговаривал. Волотич из грязного болота, вот значит как?

– Ты немного ошиблась, сиятельная, – медленно проговорил он, стараясь подавить гнев. – Сейчас мы все – беглецы и преступники. Но я – только наемник, который хочет заработать горсть серебра, а ты – дочь, посмевшая нарушить волю отца. Кстати, твой отец – тоже волотич из грязного болота. Волотич, изменивший Краю и служивший его врагам!

Девушка отшатнулась, полные губы побелели.

– Вот как ты заговорил, наемник! Ты лжешь, мой отец – не изменник, изменники вы – бунтовщики, посмевшие кусать руку, которая вас кормила! Мало вас вешали…

Згур закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица. Внезапно показалось, что с ним говорит не широкоплечая девица с длинным носом, а тот, кого он никогда не видел, но неплохо знал – Ивор сын Ивора, предатель и сын предателя. Мать Болот, хвала тебе, что меч лежит на траве, и что перед ним – девушка…

– Поэтому помни свое место, наемник! Таких как ты…

Внезапно на душе полегчало. А он еще сомневался, мучался! Перед ним – враг, настоящий враг, такой же, как те, с кем скрестили клевцы отец и его друзья…

– Меч! Меч! Где меч?!

В первое мгновение Згур ничего не понял. Почему Черемош вернулся без миски с ложкой, отчего так отчаянно кричит, а главное – меч-то зачем? Улада, похоже, тоже растерялась, а чернявый уже бегал возле костра, наклоняясь и бестолково хлопая руками по траве. И тут послышался треск кустов, что-то темное показалось на тропинке…

– Меч! Згур, где меч?

Похоже, помыть посуду чернявому не дали. И тот, кто совершил это, сейчас ломился вслед за незадачливым посудомоем. Медведь! Огромный, темно-бурый, с сединой в густой шерсти…

– Меч! Ага, ну я тебе!

Чернявый нашел-таки меч, и тут только Згур опомнился. Меч? А почему бы не ложка? Против этакого зверя – все едино!

– Черемош, назад!

Испуганно вскрикнула Улада. А зверь был уже близко, маленькие глазки сверкали злобой, из пасти доносилось негромкое рычание. Згур успел удивиться – что это так допекло зверюгу? Вроде, не зима, когда с голодухи медведи лютовать начинают!

– Черемош, назад! Уходи!

Но чернявый не слушал. Меч уже был в руке, и сын войта смело шагнул вперед. Рычание – уже погромче и пострашнее. Мгновение зверь колебался, а затем начал медленно подниматься на задние лапы.

Згур бросился к Черемошу, но опоздал. В лучах закатного солнца блеснул клинок – и тотчас отлетел в сторону, выбитый быстрым ударом могучей лапы. Второй удар отбросил чернявого в сторону. Зверь заревел и шагнул вперед, прямо к застывшей на месте Уладе.

Згуру показалось, что все это происходит не с ними. Поляна, костер, мохнатое чудовище, готовое растерзать их всех. И тут же в ушах прозвучал знакомый голос – спокойный, чуть насмешливый…

«…Вы парни как, не из пугливых? Зверушек не боитесь? Правильно, хе-хе, правильно! Чего их бояться?» Рахман Неговит, толстенький, круглолицый, в своем нелепом черном балахоне стоит посреди поляны, с улыбкой глядя на выстроившихся перед ним молодых ребят из Учельни. «Ну, вот ты, Згур. Представь, идешь себе по лесу, о девушке своей мечтаешь, а перед тобой, хе-хе, волчина – или медведь!..»

Згур глубоко вздохнул и, не обращая внимания на отчаянные крики ползавшего по траве Черемоша, одним прыжком оказался перед зверем. Теперь – самое главное. Глаза! Почему он смотрит в сторону?! Глаза!!!

Во взгляде зверя была ненависть и жажда крови. К горлу подступил страх – еще один шаг и… Отступать поздно, медведь лишь выглядит неуклюжим – нагонит, навалится всей тушей… «Ты, главное, не бойся, Згур! Злобы у зверюг много, а вот воля, хе-хе, слабовата. Соберись с силами, пробейся, достучись. Главное – взгляд не отводи. Нельзя, хе-хе, съедят…»

Все исчезло, остались лишь звериные глаза, полные мутной ненависти. «Достучись, Згур, достучись – а потом дави!» Как это учил Неговит? Собраться, забыть страх – и держать взглядом. Держать, пока не лопнет кровавая пелена, и на тебя не глянет душа зверя – трусливая, не способная противостоять человеческой воле. И – голос, зверь боится голоса, но надо не говорить, а…

Згур заворчал – низко, напрягая гортань. Когда-то они весело смеялись, пытаясь подражать Неговиту. У того получалось здорово – испугаться можно. В горле пересохло, но Згур собрался с силами и рыкнул – негромко, хрипло.

Он ждал удара, но время шло – медленно, непередаваемо долго. Глаза зверя были совсем близко, и – ничего не происходило. Невыносимо хотелось крикнуть, броситься в сторону, упасть на землю, но Згур понимал – нельзя, это смерть. И вот, наконец… Медленно, медленно лютая ненависть в маленьких глазках стала сменяться удивлением. Зверь чувствовал – что-то не так, что-то мешает. Згур засмеялся, заставил себя податься навстречу чудищу…

Есть! Удивление сменилось растерянностью, затем – ужасом. Вот она, душа зверя! Маленькая, пугливая, приученная бояться человека. Пора! Згур резко выдохнул и шагнул вперед. В ноздри ударил густой звериный дух, на мгновенье вернулся страх, но тут медвежьи глаза дрогнули – и пропали.

Когда он вновь смог видеть, зверь уже уходил – не спеша, порыкивая, время от времени оглядываясь, но не решаясь вернуться. Згур потер ладонью лицо и медленно опустился на траву…

– Ты… Он тебя… – голос Черемоша донесся словно из неизмеримого далека, и Згур с трудом разлепил губы.

– Нет, не съел. Ты как?

– Да отлично! Ну и рычишь же ты! Слушай, давай его догоним! Там такая шкура!

Жизнерадостного парня трудно было пронять даже медведем. Згур вяло подумал, не дать ли этому выдумщику по шее, но лишь махнул рукой. Хотелось засмеяться, но сил не было. Интересно все же, из-за чего разозлился зверь? Не иначе храбрый сын войта хотел разобраться с его «грызлом»!

– Ух, была б рогатина, показал бы этому бычаре! Я таких в Дубене!..

Згур покосился на возбужденную физиономию чернявого и, не выдержав, захохотал.

…Ночью его разбудило осторожное прикосновение. Згур, не открывая глаз, резко приподнялся, рука легла на рукоять меча.

– Не дергайся, это я…

Он узнал голос Улады и открыл глаза.

Костер догорал, возле него тихо посапывал Черемош. Лицо девушки было совсем рядом.

– А ты храбрый парень, наемник!

Оставалось пожать плечами. Обида вспыхнула с новой силой. Она что, еще и за труса его принимала?

– Я… В общем…

Улада с трудом подыскивала слова, что было совсем на нее не похоже.

– Я не должна была так говорить с тобой, наемник. Извини!

Отвечать не хотелось, Улада заглянула в его глаза и покачала головой:

– Обиделся, вижу. Я… Я не подумала, когда говорила… Прости! Вы ведь там еще помните войну! Наверно, твой отец тоже воевал… Прости, Згур!

Впервые она называла его по имени, и это удивило куда больше, чем все остальное.

– Ладно, – он отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Забудем, сиятельная!

Девушка явно хотела сказать еще что-то, но, похоже, не решилась, а Згур не стал помогать. Нет, он не забудет! И очень жаль, что она все-таки извинилась. Теперь ему будет тяжелее.


Следующие несколько дней прошли без приключений. Погода оставалась превосходной, лишь однажды прошел короткий слепой дождь. Ехали быстро, кровные кони легко несли по протоптанной лесной дороге. Встречные, увидев троих вооруженных всадников, спешили уступить путь. Лишь однажды дорогу загородила мрачная ватага, вооруженная кольями и дубинами. Тут уж пришлось обнажить мечи. Однако станичники в драку не ввязались, в последний момент предпочтя расступиться и даже снять шапки. Згур с трудом удержал Черемоша, рвавшегося наказать «бычар». Следовало спешить – каждый час был на счету.

Згур много раз пытался представить, что сейчас творится в Валине. У них был день до возвращения Палатина. В этот день погоню, конечно, никто не посылал – ждали хозяина. И вот Ивор вернулся, перепуганная насмерть дворня спешит доложить о беде…

Не удержавшись, Згур заговорил об этом на одном из привалов. Улада пожала широкими плечами и, наморщив нос, снисходительно заметила, что «наемник» может не беспокоиться. У них в запасе не день, а куда больше. Перед бегством она сказала своей самой верной служанке, что собирается в Савмат, к Светлому – просить о заступничестве. Отец, конечно, знает, кто пользуется ее доверием. Служанку ждут плети, может – и кое-что похуже. В застенках Палатина имеются большие мастера, у которых способен заговорить даже мертвый. Сначала служанка будет молчать, потом, конечно, признается – и отец поверит. Значит, погоня помчится на восход…

И вновь, в который раз, Згур едва сдержался. Дочь Палатина пожертвовала неведомой ему девушкой. И, конечно, в трудную минуту охотно пожертвует им самим. Служанку она по крайней мере знала много лет, быть может, они с ней даже дружили, а о нем – какой разговор! Да и в наивность Палатина Згур не очень верил. Сам он на его месте первым делом опросил бы всех стражников у ворот, просто прохожих, жителей окрестных селений, а погоню послал бы по всем дорогам, благо кметов в Валине хватает.

Черемоша заботило другое. Однажды, перед сном, он заговорил об отце и сестрах. Разгневанный Палатин может узнать, с кем бежала его дочь, и тогда… Улада только фыркнула, и парень, смутившись, замолчал. Згур не стал лгать, чтобы утешить приятеля. Ивору, конечно, доложат обо всем. И о том, кто дружок Улады, и о волотиче по имени Згур. Последнее даже радовало – пусть узнает! Может, вспомнит тех, кого когда-то предал!

С Уладой они больше не ругались, но по-прежнему почти не разговаривали. Черемоша это явно смущало, и он пытался заводить общую беседу, рассказывал о Дубене, вспоминал, как он лихо «чистил грызла» тамошним «бычарам». Увы, из этого ничего не выходило. Улада слушала, иронично усмехаясь и всем своим видом показывая, что это ее не касается. Згуру даже становилось жалко чернявого. И что он нашел в этой надменной девице?

Самому Згуру Улада не нравилась, да и понравиться не могла. Она походила больше на крепкого кмета, чем на юную девушку. И не такую уж юную! Дочь Палатина была явно постарше и своего приятеля, и Згура. Другие в ее возрасте по двое детей имеют. Да и не во внешности, не в возрасте дело. С этакой язвой да любиться! Да ее только к врагу засылать для подрыва духа!

Пока Улада ворчала по поводу плохо помытой миски и пересоленной похлебки, это можно было терпеть. Но, увы, похлебкой дело не ограничилось. Когда они отъехали от Валина уже достаточно далеко, дочь Палатина решительно заявила, что дальше поведет их сама.

Случилось это после того, как они подъехали к небольшой речке, которую без труда пересекли вброд. За переправой расходились две дороги – пошире и поуже. Тут и довелось поспорить. Когда Згур предложил ехать по левой, более узкой, девица решительно воспротивилась, указав на другую дорогу, после чего не без иронии поинтересовалась, часто ли «наемник» бывал в этих местах.

Лгать не имело смысла – на полдень от Валина бывать не приходилось. Но не объяснять же длинноносой, что такое Большая Мапа!

Когда дядя Барсак впервые показал ему Мапу, то Згур глазам своим не поверил. Мапы читать их учили давно – с первого года в Учельне. Дело нехитрое: сначала ставишь полуночник, затем находишь место, где находишься сам. Они даже учились рисовать мапы: кусок бересты, острое стило, тот же полуночник… Но эта Мапа была необыкновенной: огромная, словно ковер, цветная, с маленькими деревянными домиками на месте городов и поселков. Такая Мапа земли улебской была лишь в Валине, у знаменитого Кошика Румийца… и в Коростене у дяди Барсака. И по этой Мапе Згур ползал с полмесяца, изучая каждую тропинку, каждый лесок. Теперь достаточно прикрыть на миг глаза, вспомнить нужный отрезок… Если ехать налево, тот дорога будет похуже, зато безопаснее – всего два маленьких поселка. А вот направо…

– Но ведь… Нам придется через Злочев ехать! – робко вступил в спор Черемош.

– Ну и что? – длинный нос дернулся. – Хоть одну ночь нормально выспимся!

– Но… Там же Колдаш правит!

– Подумаешь! – Улада нетерпеливо фыркнула. – Ничего он нам не сделает! Не посмеет!

Да, направо – Злочев, большой поселок, неплохо укрепленный, в нем полсотни кметов. Правит там Колдаш сын Дякуна, богатый дедич, которому Палатин Ивор давно уже поперек горла…

– Опасно… – нерешительно заметил чернявый. – Ты ведь помнишь…

Лучше бы чернявый молчал! Глаза девушки метнули пламя:

– Мне… Мне надоело спать на траве и давиться твоей похлебкой! Слышишь? Надоело! Мы сделаем так, как я скажу! Едем в Злочев!

– Згур! Ты чего молчишь? – в отчаянии воззвал Черемош. – Опасно ведь!

Да, ехать через Злочев опасно. У Колдаша имеется много поводов не любить всемогущего Палатина. Два года назад он попытался сватать Уладу за своего сына, но Ивор даже не принял сватов. Но Згур молчал. Он вдруг понял, что Злочев – это не так уж и плохо…


– Згур!

– А его никто и не спрашивает! – губы девушки презрительно скривились. – Все, поехали! Этой ночью я хочу спать на нормальном ложе под нормальным покрывалом!

Она ударила коня каблуком, и Згур с Черемошем остались у перекрестка одни.

– Згур! – в отчаянии повторил чернявый. – Что нам делать?

– Догонять! – он пожал плечами и направил коня по правой дороге. Дочь Палатина жить не может без удобств? Ну и прекрасно!


Поперек дороги стояла большая деревянная рогатка, возле которой толпилось с полдюжины крепких парней с дубинами.

– Стой! А ну стой, кровь собачья!

Згур придержал коня и схватил за руку Черемоша, пытавшегося выхватить меч.

– Стой, кому говорят!

Спорить не имело смысла – поворачивать поздно, вокруг сплошная стена старого леса.

– Ну, и кто вы такие?

Здоровенный парень с длинными усами, очевидно, старшой, не спеша вышел вперед, поигрывая секирой.

– Мы… – начал было Черемош, но усатый не пожелал слушать:

– Разрешение от газды Колдаша имеется?

Згур заметил, как побледнела Улада и усмехнулся. Вот и отдохнула!

– Ты… Бычара! – взорвался чернявый. – Какое еще разрешение?!

– А такое! – старшой радостно ухмыльнулся. – От нашего газды! А за бычару ответишь, сморчок!

Парни с дубинами подошли поближе. Запахло хорошей дракой, но Згуру совсем не хотелось доставать меч. Главное, удержать Черемоша…

– Ага, нет разрешения! – удовлетворенно заметил парень. – Ну тогда, песья кровь, приехали! Перво-наперво, с коней слазьте, затем – вещички скидывайте, потом…

Он внимательно поглядел на приехавших, усатая рожа расплылась в довольной улыбке:

– Потом – девку сюда. А там поглядим, какую с вас виру взять!

Черемош зашипел и вновь схватился за меч. Парни подняли дубины…

– Назад! – в голосе Улады зазвенел металл. – На кол хочешь, холоп? Я дочь сиятельного Ивора, Палатина Валинского. Повторить?

– Чего?!

Усатый моргнул и задумался. Дело было для него явно непривычным и потребовало немало времени. Наконец, он поскреб затылок.

– А все одно! Разрешение требуется!..

– Гляди!

В руке девушки блеснула серебряная тамга. Усатый недоверчиво покосился на Уладу и неохотно поклонился:

– Так что, прощения просим, сиятельная! Да только все равно мы вас к газде отправим. Приказ! У которых разрешения нет…

– Веди, да побыстрее! – нетерпеливо бросила Улада, а Згур успокаивающе похлопал по плечу взбешенного Черемоша. Где-то так он все себе и представлял. Их узнали, теперь отведут к дедичу…

Усатый вызвался сам проводить нежданных гостей. До Злочева, как выяснилось, рукой подать – полчаса верхами. Для верности старшой взял с собой троих, причем один из парней достал из-за плеча новенький гочтак и тщательно зарядил. Згур хмыкнул – сторожевая служба в Злочеве неслась справно. Теперь не убежишь!

Поселок был велик, даже не поселок, а настоящий город – с высоким частоколом, деревянными башнями по углам и даже глубоким рвом, в котором неподвижно стояла зеленоватая, дурно пахнущая вода. Конечно, против сотни Кеевых кметов Злочев не продержится и часа, но в этих глухих местах посягнуть на могущество «газды» Колдаша некому. Згур вспомнил рассказы дяди Барсака. В земле улебов правят не Кеи и даже не Палатин Валинский. Власть Ивора кончается за стенами Валина и Дубеня, а вот дальше все решают всемогущие дедичи, такие как Колдаш. Они судят, собирают подати, держат сотни вооруженных холопов. Когда-то так было и у волотичей, но Великая Война очистила Край от этих пауков. И Згур почувствовал гордость за родную землю. Мать Болот не оставляет своих сыновей!

У ворот их встретила еще одна стража. Старшой, на этот раз не усатый, а бородатый, бывал в Валине и, узнав Уладу, поспешил согнуться в поклоне, присовокупив, что немедленно отправит посыльного к «газде». Улада явно успокоилась, и даже Черемош перестал сверкать глазами и поминутно хвататься за рукоять алеманского меча. Згура все это не волновало. Будь он просто наемник, честно отрабатывающий горсть серебра, он бы уже искал выход, как выбраться из ловушки. Но сейчас все шло правильно.

Вскоре примчался запыхавшийся гонец, сообщивший, что «газда Колдаш» вместе с сыном спешат встретить дорогую гостью. Упоминание о сыне дедича явно не понравилось Черемошу. Он нагнулся к уху Улады и начал что-то шептать, но та лишь дернула плечом и отодвинулась. Девушка была уверена в себе, и Згур вновь едва сдержал усмешку.

Наконец, у ворот показалась целая процессия. Впереди ехали холопы в сверкающих кольчугах. Один из них нес значок с изображением вставшего на дыбы единорога – тамгой хозяев Злочева. А за ними на могучем сером в яблоке коне не спеша двигался толстый краснолицый старик в цветастом лехитском кафтане и высокой шапке с желтым верхом. Рядом с ним ехал худосочный парень с бледным лицом, украшенным огромными прыщами. Згур невольно хмыкнул – тот, кому сватали палатинову дочку, издали походил на гриб-поганку.

Улада побледнела, но спокойно сошла с коня. Черемош затравленно оглянулся и последовал ее примеру. Згур чуть подумал и отъехал в сторону. Похоже, его служба подходит к концу. Он слез с коня и принялся равнодушно наблюдать, как толстяк при помощи двух дюжих холопов сползает на землю, как краснеет прыщавая физиономия Гриба-Поганки, как Улада ледяным голосом отвечает на приветствия, как давит из себя слова Черемош. Все это длилось долго, наконец и гости, и хозяева вновь сели на коней и не спеша поехали по пыльной улице к большому двухэтажному дому – палатам дедича. Згур пристроился сзади и совсем не удивился, когда у высокого крыльца перед ним скрестились копья. Похоже, «газда», несмотря на спешку, успел распорядиться, кого следует пускать, а кого – нет. Рассудив, что он больше никому не нужен, Згур повернул коня и направился обратно – искать постоялый двор.


…Конь летел по ущелью, громко стучали копыта, а вокруг кричали люди – сотни людей, обреченные, ждущие смерти. Гибель была совсем рядом, Згур знал это, чувствовал, но не мог даже поднять головы. В ноздри бил острый запах конского пота, руки скользили по уздечке, воздух казался горячим и липким…

Згур понимал – это только сон. Страха не было, он чувствовал лишь острое любопытство. Жаль, что он не видит ничего, кроме конской гривы! Но вот конь оступился, рванул куда-то в сторону, и в глаза плеснула небесная синева…

– Згур! Згур! Да проснись же!

Он открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя. Сердце все еще рвалось из груди, словно Згур по-прежнему мчался на обезумевшем коне навстречу катившейся со склона смерти, но сон уже уходил. Все стало на свои места. Утро, через ставни льется яркий свет, возле ложа – пустой кубок…

– Згур!

Этим вечером он выпил, и выпил сильно, впервые за много дней, благо на маленьком постоялом дворе оказалось прекрасное вино – розовое алеманское, которое так хорошо пить подогретым, с пряностями. Поэтому и спал крепко, так крепко, что даже не услыхал, как чернявый вошел в комнату.

Черемош выглядел не лучшим образом – бледный, в расстегнутом кафтане, черные нечесаные волосы явно требовали гребня. От парня несло вином, под глазами проступили темные пятна, а главное – он был растерян. Даже хуже – просто убит.

– Згур! Да вставай же!

– Зачем?

Чернявый застонал, и Згур невольно пожалел парня. Похоже, случилось то, чего он опасался. Точнее, не опасался – рассчитывал.

– Она… Ее… Меня…

Згур встал и долго умывался, затем вздохнул и опустился на ложе.

– Рассказывай!

– Еле тебя нашел! Тут такое… Мы… Пир был. Колдаш… Этот бычара поганый!..

Понимать непохмеленного Черемоша оказалось сложно. Впрочем, постепенно до Згура стало доходить. «Бычара» Колдаш встретил гостей любезно, даже сердечно, тут же кликнул челядь, дабы накрывала столы…

– Меня… Меня рядом с ней не посадили! Этот бычара… И его сынок… Ублюдки! Они думают, что они меня знатнее! Меня посадили сбоку…

Итак, войтова сына обидели. Но это было лишь начало. Рядом с Черемошем хозяин усадил огромного, толще его самого, детину. Толстяка, как выяснилось, звали Гурой, и он тут же принялся наливать гостю кубок за кубком. Старался и хозяин – здравицы провозглашались одна за другой – и за гостей, и за их удачное путешествие, и за сиятельного Ивора. Черемош старался пить поменьше, но Гура был неумолим, и вскоре перед глазами парня уже клубился туман. Сквозь туман он видел, как «бычара» что-то говорит Уладе, как Гриб-Поганка щерит редкие зубы и кладет девушке руку на плечо. Черемош попытался встать, возмутиться, но еще один кубок, влитый Гурой прямо ему в рот, заставил упасть на скамью лицом в камчатую скатерть. Упасть – чтобы проснуться на улице у крыльца. Дубовые двери Колдашева дома были прочно заперты, а от алеманского меча, висевшего на поясе, не осталось даже ножен. Очевидно, сторожевые холопы не забыли, как Черемош хватался за украшенную каменьями рукоять.

– Я… Я стучал, хотел войти!..

Чернявый безнадежно махнул рукой. Сонные холопы даже не соизволили объясниться.

– Зачем мы сюда поехали?! – Черемош всхлипнул и присел на ложе, рядом с приятелем. – Нельзя было сюда ехать!

Згур молчал, хотя сказать было что. В Злочев ехать было нельзя, как нельзя доверять судьбу – свою и любимой девушки – человеку, с которым знаком три дня. Жаль! Черемош – славный парень. И угораздило его влюбиться в широкоплечего кмета в юбке!

– Этот бычара… Колдаш… Он за нее выкуп потребует! У Ивора…

Згур вновь хотел промолчать, но не выдержал:

– Не думаю! Ивор пришлет сюда пару сотен стрелков с гочтаками. От Злочева останется лишь пепел.

– Тогда зачем?.. – Черемош не договорил и вновь махнул рукой. – Ты!.. Ты виноват! Ты не должен был позволять ей…

– Я?! – поразился Згур, – А я думал, уговаривать ее должен ты…

– Но ты же видел… – растерянно перебил чернявый.

– Видел! Будь у меня такая невеста…

– Ты ее совсем не знаешь! – заторопился Черемош. – Она хорошая! Добрая… Это она только при чужих… Я… Я люблю ее…

Спорить расхотелось. Горячий парень любит эту длинноносую перезрелую девицу. Любит – и ничего не поделаешь. Жаль…

– Кони где? – на всякий случай поинтересовался Згур, но ответа не дождался. Ясное дело, коней вместе с вещами «хозяин» тоже прибрал к рукам. Удивительно, что сам Черемош еще здесь, а не где-нибудь в подвале с колодкой на шее.

– Згур! Что нам делать?

Что делать ему, Згур, конечно, знал. А вот парню не позавидуешь. Не возвращаться же в Дубень, где его уже наверняка ждет Иворова стража! Конечно, можно было оставить все, как есть, и не его, Згура, дело, что случится дальше с наивным влюбленным. Что и говорить, жаль парня. Но и тех, кто остался в разгромленном таборе на грязном снегу – их тоже было жаль. Но им уже не помочь…

– Сиди здесь, – вздохнул он. – Пойду пройдусь. Послушаю…


Злочев был невелик, но торг здесь, естественно, имелся. Тоже небольшой, но людный. Згур без особого любопытства поглядел на цветные коврики и черные кувшины с врезным орнаментом, привезенные из окрестных селений, выпил кубок неплохого пива, пришедшегося после вчерашнего весьма кстати, и принялся, не торопясь, прислушиваться к разговорам. Болтали о всяком, но вскоре от худого, как жердь, селянина, торговавшего ранними яблоками, удалось услыхать то, что интересовало. Торговец был утром в палатах «газды», куда привез мешок яблок. Яблоки у него не купили, зато знакомый холоп поведал такое…

Згур пристроился поближе к собравшейся около торговца толпе, купил еще один кубок пива и стал слушать. Начало он уже знал: нежданный приезд дочки самого Ивора, встреча у ворот, пышный пир. Рассказчик долго перечислял великое обилие съеденного и выпитого (это, похоже, поразило его более всего). Но самое любопытное, что одним пиром дело не ограничилось. «Газда Колдаш» разослал гонцов во все окрестные селения, к дедичам и сельским войтам, сзывая всех на новое сонмище. А для этого сонмища велено свозить в Злочев припасу разного, и пиво варить, и цельных быков жарить. А еще в палату позваны кравцы, дабы обрядить хозяев во все новое, и будто плотники получили заказ строить столы на всю городскую площадь, так что пировать будет и стар и млад. Но это случится завтра, а пока палаты велено держать на запоре, и даже торговцев не пускать без особого разрешения «газды». А чтоб надежней было, Колдаш созвал в Злочев всех своих стражников, даже тех, которых за податью посылал…

Толпа живо обсуждала невиданные новости, особенно упирая на будущее угощение. Как понял Згур, прижимистый дедич не часто поил-кормил своих земляков. И ежели он решился на такое, то, видать, не зря…

Згур уже собрался уходить, как вдруг один из собеседников указал куда-то в толпу, присовокупив: «Ее! Ее спросим!». Любопытные рванулись вперед, окружив невысокую темноволосую девушку, которая тащила большую плетеную сумку с разной снедью. Как понял Згур, девушка служила в палатах, и теперь возбужденные злочевцы решили узнать все из первых уст. Згур не стал подходить ближе. Едва ли в такой толпе девица скажет что-нибудь новое. Значит, следует подождать…

Он догнал девушку возле торга, улыбнулся, взглянул прямо в глаза:

– У тебя тяжелая сумка, красивая! Давай помогу!

Девушка на миг растерялась, затем улыбнулась в ответ:

– Помоги! Ты, я вижу, приезжий?

– Угадала! – он вновь усмехнулся, мельком отметив, что девица – из дурнушек, одета бедно, значит и разговаривать будет легче. – Меня зовут Згур. А ты здешняя?

– Да. В палатах служу. У газды. Сойкой звать. А ты откуда?

Згур взял тяжелую сумку, закинул на плечо и взял девицу за руку. Та не возражала.


На постоялом дворе Черемоша не оказалось. Згур подождал до вечера, но парень так и не появился. Оставалось пожалеть, что он попросту не запер чернявого или даже не связал. Еще и его выручать! Здесь не Дубень, тут нет отца-войта. Впрочем, порадовать Черемоша было нечем.

Чернявый пришел, когда уже совсем стемнело – взъерошенный, в разорванной рубахе, с огромным синяком под левым глазом. Не говоря ни слова, он долго пил воду, затем отчаянно махнул рукой и присел прямо на пол, на давно не метенный ковер. Згур хотел спросить, как дела, но прикусил язык. Все и так ясно.

– Ее… Ее хотят выдать замуж… За этого урода прыщавого…

Голос парня звучал тихо, в нем было отчаяние, и Згуру на миг стало страшно. Как бы он повел себя на месте бедолаги? Но тут же приказал себе опомниться: он не на его месте. В этом-то все и дело.

– Слыхал, – бросил он как можно равнодушнее. – Завтра. Уже и гостей созывают…

– Он… Бычара поганый! – Черемош скрипнул зубами. – Он права не имеет! Как он смеет…

– Смеет, – все с тем же спокойствием откликнулся Згур. – Он – дедич, а значит, глава рода. Он приносит жертвы за всю округу, ну и…

– Убью! Згур, дай мне меч! Я убью бычару! И ублюдка прыщавого убью! Я…

Згур вздохнул.

– Палаты охраняют тридцать два стражника, из них двенадцать – в полном вооружении. Улада заперта в комнате на втором этаже, окошко маленькое, даже голубь не пролетит, а у дверей – четверо с гочтаками. В дом никого, кроме челяди, не пускают. Еще рассказать?

Рассказать было что – некрасивая девица с птичьим именем оказалась весьма болтливой.

– Ты? Ты узнал? – парень радостно встрепенулся. – Ты ее видел? Говорил?

Згур покачал головой:

– Не видел и даже в дом не попал. Завтра к Колдашу приедут гости – одиннадцать окрестных дедичей и с десяток войтов, все – с семьями и при оружии. Не то, что они его очень любят, но на нас двоих и этого хватит.

Черемош застонал и подошел к окну. Згур отвернулся – жалко парня! Дий с ней, с длинноносой, а вот чернявого жаль…

– Я дедич, – тихо проговорил Черемош. – Я потомственный дедич тамги Лютого Зверя. Я имею право вызвать Колдаша на поединок. Дай мне меч, Згур! Если меня убьют, мой отец вернет тебе серебро…

– Или повесит, – Згур вздохнул. – Ладно, если ты обещаешь не выходить до утра из комнаты, я сейчас попытаюсь кое-что узнать. Вдруг поможет!

Сойка обещала впустить его в дом после полуночи. Вначале Згур и не думал идти. К конопатой дурнушке его не тянуло, а попадаться в лапы Колдашевых холопов и вовсе не хотелось. Но он вдруг понял, что пойдет. Это было глупо, нелепо, но Згур решился. Тогда, в страшную ночь Солнцеворота, он не мог нарушить приказ. Но сейчас приказа не было. Точнее, приказ, полученный от дяди Барсака, никак не касался этого доверчивого бедолаги, влюбившегося в длинноносую дочь предателя, изменившего Краю.


Наутро весь Злочев говорил о грядущей свадьбе. Ворота были открыты настежь, и по шаткому деревянному мосту валом валили гости: дедичи с семьями, их слуги, дворня и просто любопытный окрестный люд. На майдане возле палат весело стучали топоры плотников, и этот стук заранее приводил весь город в восторг. Все уже знали: в загоне за палатами мычит и блеет стадо, которому вскоре предстоит отправиться прямиком на столы. Из глубоких подвалов челядь выкатывала бочки со старым медом и даже – о диво! – с ромейскими и алеманскими винами. Злочев гудел, предвкушая и предстоящий пир, и редкое зрелище. Не каждый день «газда» женит своего наследника. Да еще такого, за которого, ежели по совести, и жаба по доброй воле не пойдет!

Все должно было начаться с закатом солнца. Где-то за час Згур нашел Черемоша возле самых палат. Парень с безумным видом ходил вокруг, что-то неумело пряча под полой кафтана. Не будь холопы Колдаша столь заняты, чернявого давно бы уже схватили и отправили в освобожденный от винных бочек подвал. Пришлось взять парня за ворот, отволочь на постоялый двор, забрать спрятанный под кафтаном нож и усадить на ложе.

Разговаривать Черемош не хотел. Он лишь просил Згура одолжить ему меч или хотя бы кинжал, а если нет – просто убить его, ибо пережить эту ночь парень не желал. Стало ясно – еще немного, и быть беде. Згур смотрел на побелевшее, неузнаваемое лицо приятеля, и на душе становилось все тяжелее. Еще немного – и Черемоша не удержать. Он пойдет выручать эту перезрелую девицу, парня убьют и… И все? Згур представил, как он рассказывает об этом дяде Барсаку. Или не расскажет – умолчит? Впрочем, тысячник Барсак, старший наставник Учельни Вейсковой, лишь посмеется. Он ведь не знаком с этим чернявым парнем, который имел глупость полюбить дочь предателя – и поверить заброде-волотичу, который так умело напросился в друзья!

– Меч! Дай мне меч! – наверное, в сотый раз повторил Черемош, и Згур не выдержал. Нет, он не сможет! Если кому-то из них суждено погибнуть, то пусть это будет не чернявый! Шансов все равно нет – ни у Черемоша, ни у него. Вернее, почти нет…

– Очнись! – он дернул Черемоша за плечо. – Очнись и слушай!

Чернявый моргнул и удивленно раскрыл глаза.

– Уладу не отбить. По крайней мере, до свадьбы. А после свадьбы – это уже будет похищение чужой жены. Понимаешь?

– Так ведь эта падаль!.. Он… Насильно! – отчаянно вскричал Черемош. – Палатин его на кол…

– По вашим улебским обычаям невесту редко спрашивают, – зло усмехнулся Згур. – Даже если это дочь Палатина. Итак, ее не отбить. Я ведь не Альбир Зайча!

Чернявый взглянул удивленно, и Згур пояснил:

– Песня у нас дома есть. Про Зайчище Альбирище и Навко Волотича. Старая – с войны. Так этот Зайча на семи дубах сидел, каленой стрелой десять всадников с коней сбивал…

Продолжать он не стал, иначе пришлось бы рассказать о том, кто такой Навко Волотич – Навко Месник, и почему о нем в Крае песни поют…

– Значит, остается одно…

Згур специально сделал паузу, и Черемош подался вперед, в последней, безумной надежде…

Удар был безошибочен – костяшками пальцев в левую часть груди, в неприметную точку, именно так, как учил его Отжимайло. «Мечом ты махать горазд, боец Згур! Ну, а теперь делом займемся! Щас ты у меня на траву мешком повалишься!» Да, тогда он уже стал для наставника «бойцом»…

Згур уложил слабо стонавшего Черемоша на ложе и укрыл покрывалом. Часа два полежит, а больше и не надо. Теперь – пора!

Он собирался тщательно, словно на военный смотр. Кольчуга, шлем, меч, кинжал, поверх – плащ, чтоб не задержали на улице. Згур даже пожалел, что не взял с собой щит. Пригодился бы, особенно если станут стрелять. Впрочем, от «капли» из гочтака не спасет и щит…

Уходя, он на миг задержался в дверях и бросил взгляд на бесчувственное тело чернявого. Выходит, из-за этого войтова сынка ему, сотнику Велги, доведется сложить голову? Какая глупость! Ну и дурак же он! Но Згур знал – назад уже не повернуть, а значит, следует думать совсем о другом. Сойка обещала впустить его через черный ход – это раз. За столом соберутся все дедичи округи, и не каждый – друг Колдашу – это два. И в третьих – обычай, нелепый обычай, который на этот раз придется к месту…


В коридоре было пусто, лишь у дверей, ведущих в пиршественный зал, скучал стражник – здоровенный мордатый детина при секире и гочтаке. Правда, гочтак был закинут за спину, а на секиру кмет попросту опирался, словно на посох. Стражнику было голодно и тоскливо. Там, за дверями, пировали, а ему выпало весь вечер торчать в пустом коридоре. Правда, свой ковш ромейского он уже успел принять, а потому вояку неудержимо клонило в сон. Згур даже скривился – герой! Если б все были здесь такие!

Что-то испуганно щебетала Сойка, но Згур лишь покачал головой. Кажется, одной ночи хватило, чтобы эта рябая пигалица успела привязаться к нежданному дружку. Жаль, скучать будет! Он сбросил плащ на руки девушки, поправил шлем и хмыкнул. Порядок! Згур даже пожалел, что перед отъездом снял с кольчуги медную бляху с оскаленной волчьей пастью. Если придется пропасть зазря, так хоть при полной выкладке, как и надлежит сотнику Края. Он вздохнул, на миг закрыл глаза и вновь, в который раз, обозвал себя дураком. Да, дурак, и если погибнет – то по-дурацки, за длинноносую переспелку и чернявого сопляка. Что ж, видать, так Мать Болот рассудила! Ну что? Двейчи не вмирати!

Стражник у дверей лениво скосил глаза, но даже и не подумал заступить дорогу. Это спасло ему жизнь: Згур ударил не клинком, как намеревался, а всего лишь рукоятью. Но и этого хватило. Парень осел на пол, из уголка перекошенного рта хлынула темно-красная струйка. Сзади послышался отчаянный визг одуревшей от ужаса девушки. Згур отбросил секиру подальше, поднял упавший гочтак, хотел отправить его вслед за секирой, но передумал. Самострел был заряжен – пять «капель», способные пробить любую бронь. Згур вновь усмехнулся и перехватил самострел левой рукой – в правой уже был меч. Стрелять навскидку, да еще с левой, не так и просто, но один вид гочтака внушает уважение. Теперь – дверь. Руки заняты, но если как следует врезать ногой…

В уши ударил шум, а в глазах зарябило от огней десятков светильников. Пир был в разгаре, и гости, уже вкусившие хозяйского меда, поначалу не обратили внимание на нового человека. Згур быстро осмотрелся: два огромных стола, поперек еще один, у стен – вооруженные холопы. А вот и Улада – рядом с Грибом-Поганкой. Где же Колдаш? Ах да, вот он, по правую руку от сына! Ну что ж, вперед!

Перекричать десятки подвыпивших гостей было невозможно, да Згур и не пытался. Он неторопливо подошел к столу, за которым восседал хозяин, и двинул ногой по столешнице. Стол шатнулся, на цветную шитую скатерть упали кубки литого серебра…

Кто-то вскочил, крикнул, стража уже выхватывала мечи, но постепенно шум стих. Гочтак смотрел прямо в лоб «газде», а палец Згура лежал на спусковом крючке. Теперь – немного подождать. Пусть поймут все – тогда и поговорить можно.

Колдаш уже, кажется, понял. Толстощекая рожа из багровой стала белой и начала постепенно синеть. Гриб-Поганка попытался спрятаться под стол, но застрял и замер, глядя выпученными глазами на незваного гостя. Улада… Згур не мог видеть лица девушки, но до него донесся знакомый смех. Неужели ей весело?

И вот в зале наступила тишина – мертвая, абсолютная. Гости сидели молча, лишь откуда-то сбоку доносился странный звук – кто-то громко икал. Пора!

– Страже – бросить оружие! Считаю до трех! Раз…

Холопы, уже успевшие подбежать к Згуру, недоуменно поглядели на хозяина.

– Два…

Синюшная рожа «газды» медленно кивнула. Послышался стук – мечи и секиры падали на пол.

– А теперь – слушайте все! Я, Згур сын Месника, дедич из Коростеня, заявляю, что Колдаш сын Дякуна и его сын…

Имени Гриба-Поганки Згур не помнил. Впрочем, сойдет и так.

– И его сын силой похитили сиятельную Уладу дочь Ивора, Великого Палатина Валинского. А посему я требую немедленно освободить эту девицу или, согласно обычаю, вызываю упомянутого Колдаша на смертный бой и прошу всех дедичей быть тому свидетелями…

Кажется, он произнес все правильно, и даже на улебском наречии. По залу пронесся шум – гости переговаривались, с явным интересом поглядывая то на Згура, то на «газду».

…Только на это Згур и мог надеяться. Не будь здесь гостей, кто-то из стражников через миг придет в себя и выстрелит в спину. Но обычай не знал исключений: пославший вызов – неприкосновенен. Решится ли «газда» его нарушить – при гостях, при дедичах и войтах со всей округи?

Шли мгновенья, гости осмелели и заговорили вслух, стража все еще очумело таращила глаза, но вот послышался низкий басовитый голос хозяина:

– Ты, бродяга, пробравшийся в мой дом, словно вор! Какое право ты имеешь бросать мне вызов? Мне, потомственному дедичу тамги Единорога, владыке Злочева и всей округи! Только равный смеет скрестить со мной оружие! Ты же, бродяга, падай ниц и моли о легкой смерти, ибо о жизни молить уже поздно!

Вновь поднялся шум – на этот раз одобрительный, стража зашевелилась, и Згур понял: все кончено. Колдаш не был трусом. Сейчас кто-то из холопов зайдет за спину… Згур еле удержался, чтобы не обернуться. Что еще можно успеть? Убить «газду»? Поможет ли?


– Погоди, газда Колдаш!

От неожиданности Згур еле удержался, чтобы не нажать на спусковой крючок. Один из гостей – широкоплечий, темноусый, встал и неторопливо подошел к хозяйскому столу. Гости вновь зашумели, на этот раз удивленно.

– Тебе бросили вызов, газда Колдаш! Почему ты нарушаешь обычай? Дедич вызывает дедича – и он в своем праве.

На душе сразу стало легче. На что-то подобное Згур и рассчитывал. Сойка рассказывала: многие из дедичей готовы перегрызть «газде» глотку…

– О чем ты говоришь, Вищур! – глаза Колдаша сверкнули гневом. – Кто бросил мне вызов? Безродный бродяга? Я не знаю никакого Згура из Коростеня!

– Зато знаю я! – Вищур поправил пышные усы. – Тебе бросил вызов не бродяга, а сотник Кеева войска…

Зал вновь зашумел, а Згур почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Узнали! Наверно, этот пышноусый тоже был в войске Велегоста!..

– Сотник? – теперь в голосе «газды» была растерянность. – Но он волотич! Разве там еще остались дедичи?

– Думаю, тот, кто носит Кееву Гривну, достаточно знатен, чтобы скрестить с тобой меч…

И вновь гудел зал, громко, не стесняясь, а Згур в который раз обругал себя за то, что не уехал еще утром. Он мельком взглянул на Уладу и уловил ее изумленный взгляд.

– Кеева Гривна?! – челюсть «газды» начала медленно отвисать. – У этого бро… У сотника Згура – Кеева Гривна?

Згур невольно усмехнулся. Тогда, на следующий день после страшной сечи, когда остатки сотни складывали погребальные костры, было не до почестей. Разве что запомнился меч – франкский меч, которым Кей Железное Сердце рубил тонкую золотую гривну. Она была одна, а награду требовалось поделить на пятерых. Ему досталась середина – с изображением распластавшего крылья орла…

– В том я даю свое слово! – Вищун поднял правую руку, и зал изумленно стих. О тех, кто носил Кееву Гривну, складывали песни, о них не забывали даже через века. Давно, очень давно Кей Кавад снял с шеи золотой обруч и вручил его Сполоту, пращуру тех, кто ныне живет в Савмате. Последний раз Гривну получил один из воевод Светлого Кея Мезанмира, не пустивший огров в столицу. В последний – перед страшной битвой на Четырех Полях.

– Надо ли говорить вам о том, что носящий Гривну имеет права потомственного дедича, может заседать в Совете Светлого, а его потомки…

– Не надо! – «газда» уже пришел в себя. – Твоего слова довольно! Згур сын Месника! Я принимаю твой вызов!

Этого Згур не ожидал. Да, Колдаш – не трус, хотя справиться с разжиревшим «бычарой» будет не так и трудно. Но ему вовсе не нужна эта смерть!

– Ты плохо слушал меня, Колдаш сын Дякуна! Ты примешь мой вызов, если не отпустишь девицу, которую задержал силой, и силой выдаешь за своего сына. А чтобы не было сомнений, пусть скажет она сама!

Легкий шум в зале. Улада медленно встала, гордо вздернула голову:

– Вы все знаете правду! Меня, дочь Великого Палатина, силой принуждают выйти замуж за этого…

Она брезгливо покосилась на Гриба-Поганку и усмехнулась:

– За этого… Который даже не мужчина! Лишь один решился заступиться за меня – и тот волотич! А вы, дедичи улебские! Вы, опозорившие себя…

Гости прятали глаза, «газда» сопел, не зная, что сказать, а Згур лихорадочно искал выход. Если он убьет Колдаша, хозяином Злочева станет Гриб-Поганка… Нет, не станет!

– Если ты не отпустишь всех нас и не вернешь наше добро, – Згур взглянул прямо в пылавшие ненавистью глаза Колдаша, – я убью тебя, а затем вызову на поединок твоего сына. Он виновен не меньше…

– А победителю достанется Злочев, – негромко добавил кто-то.

«Газда» долго молчал, затем бледное лицо начало краснеть:

– Не в наших обычаях принуждать девицу к замужеству! Пусть она уходит, коль не желает этой чести…

– А сын твой проводит нас, – тут же вставил Згур. – До первого ночлега!

В благородство «газды» не верилось, но за ночь можно уйти далеко…

– Я тоже провожу тебя – вместе с моими хлопцами. – Вищур поправил усы и усмехнувшись, подошел поближе. – Не помнишь меня, Згур? Я был в третьей валинской сотне, на левом фланге…


Утро застало их в глухой чащобе. Ехать дальше не было сил, и Згур скомандовал привал. Костер не разжигали, а лошадьми пришлось заниматься ему одному – Улада и Черемош, так и не успевший как следует прийти в себя, заснули мгновенно, укрывшись теплым покрывалом. Згуру не спалось. Он отвязал вьюки и принялся аккуратно складывать вещи, которые пришлось грузить второпях. Плащ, запасная рубаха, фляга… И тут лучи утреннего солнца упали на что-то маленькое, блеснувшее старым серебром. Згур наклонился – и все еще не веря своим глазам поднял то, что выпало на траву из складок рубахи. Браслет! Тот самый!

Вначале подумалось, что он видит сон – странный сон, который вот-вот кончится. Но браслет лежал на ладони – тонкий, красивый, с изящным узором, выполненным чернью. «В кургане его нашел, три дня копал… Не с руки снял – у сердца лежало…» Но ведь он прогнал кобника! Прогнал, не взял страшный «подарок»! Как же…

Згур оглянулся – Улада и Черемош спали, и рука девушки лежала у чернявого на плече. Быстро, словно боясь, что его застанут за постыдным делом, Згур замотал браслет в тряпку и засунул на дно сумки. Мысли путались. Проклятый браслет! Проклятый кобник! И сон, в котором отец предупреждал его! «Меч лишь убьет, ведовство погубит душу»… Но ведь он прогнал кобника!..

– Не спишь, сотник Згур?

Он вздрогнул, узнав голос Улады – спокойный, насмешливый. Дочь Палатина ничуть не изменилась за эти дни.

– Ну что, наемник, может, все-таки скажешь, почему ушел из войска?

Печать на сердце твоем

Подняться наверх