Читать книгу Волчья ягода - Анна Данилова - Страница 4

Глава 4

Оглавление

Она не помнила, сколько времени прошло с тех пор, как ее привезли в этот дом. Здесь не было окон, а потому о приближении ночи она узнавала лишь по своим слипающимся векам, непреодолимому желанию спать и раздающимся откуда-то сверху звукам музыки и громким крикам. Но это в своей прошлой жизни она с наступлением ночи ложилась спать, а здесь, в этом аду, жизнь в это время только начиналась…

Сейчас придет человек и принесет еду. Ей, зверю, посаженному на цепь, не разрешают даже помыться, не говоря уже о том, чтобы почистить зловонное дно клетки, залитое кровью и молоком…

И никто, кроме тех скотов, которые приходят сюда сверху, чтобы насладиться ее унижением, не знает, где она и что с ней…

Прежде ее звали Берта. Так назвал ее отец в честь своей первой любви – наперекор всем. И это имя сильно отличало Берту в школе от ее подруг. Было в этом имени что-то бархатисто-упругое, немецкое, европейское, строгое и вместе с тем мягкое и нежное… Берта обожала свое имя и была благодарна отцу за то, что он его отстоял пусть даже ценой семейных скандалов и упреков со стороны жены. Девочка и впрямь была похожа на хрестоматийную Берту: светловолосая, высокая, стройная, с большими голубыми глазами и нежным матовым лицом. Ни дать ни взять – немецкая кукла.

Сразу после школы она вышла замуж за друга отца, сорокапятилетнего Илью Петровича Ромиха. Брак, который вызвал шок у родных и друзей Берты и которому предрекали недолгую жизнь, продлился пять лет. Но для Берты эти годы промелькнули словно один день. Муж, который был старше ее на целых двадцать семь лет, боготворил молодую жену и создал ей такие условия жизни, какие не снились ни одной из замужних женщин, которых она знала. Илья был высоким худощавым мужчиной с хорошей кожей и роскошными черными волосами, которые, постепенно седея, придавали облику Ромиха особую привлекательность. Спокойная и приносящая достаток профессия ювелира дала возможность Илье окружить Берту, которую он любил без памяти, роскошью и превратить ее жизнь в поток сплошных наслаждений.

Бывая чуть ли не каждый день в доме, где росла Берта, и тесно общаясь с ее отцом, Ромих, словно за нежным хрупким ростком, следил за развитием и воспитанием девочки; играл с ней, покупал ей игрушки и сладости, водил ее на прогулки и ждал чуда – того момента, когда из нескладной худенькой малышки с длинными белыми косичками расцветет женщина, которая и сделает его счастливым.

Отец Берты, видя отношение друга (которого и он, в свою очередь, знал с детского возраста, потому что был старше его на пятнадцать лет) к дочери и всячески поощряя его разгорающуюся страсть к ней, холодел при мысли, что она может достаться кому-то, а не Илье. Ему было страшно представить себе Берту в объятиях, скажем, ее сверстника – грубого и неумного парня с повадками шпаны и гонором внезапно разбогатевшей голытьбы… Мать Берты, женщина более современная и глядящая на мир глазами неисправимой оптимистки, хоть и находила Ромиха человеком порядочным, надежным и способным обеспечить будущее ее дочери, но считала, что такая заметная разница в возрасте рано или поздно приведет к возникновению трещины в браке и превратит жизнь Берты в пытку. Однако Ромих оказался настолько находчив, что ему потребовалось всего лишь полгода на то, чтобы сломить сопротивление матери Берты и добиться у нее благословления на этот брак: несколько дорогих золотых украшений, подаренных будущей теще, сыграли здесь не последнюю роль…

Оставалась самая малость – внушить Берте, что Илья Петрович, которого она с детства звала крестным, любит ее и что любовь его вовсе не платоническая, что страсть, которую он к ней испытывает, самая что ни на есть настоящая, и что, конечно, он надеется на ответное чувство…

И Берта почувствовала это однажды утром, на даче, когда проснулась и, выглянув в окно, увидела почти голого Ромиха, делающего упражнения на террасе. Вид обнаженного мужского тела произвел на семнадцатилетнюю Берту столь сильное впечатление, что она в течение целого дня просто не осмеливалась взглянуть в глаза Ромиху, в то лето практически постоянно живущему на ИХ даче. А ведь до этого времени Илья Петрович, или просто Илья, воспринимался ею как член семьи, как человек, с которым можно пойти куда угодно и делать все что тебе заблагорассудится, зная, что он всегда все поймет и, если нужно, поможет. Как старший брат или дядя… И что удивительно – ей ведь и до этого дня случалось видеть Ромиха в одних плавках на дачном пляже, но она почему-то не обращала на это внимания… Что же случилось в тот день?

Зная по фильмам, что происходит в момент близости между мужчиной и женщиной, Берта стала представлять рядом с собой в постели красивого и взрослого Ромиха, непременно обнаженного и спящего, и от этих страшных по силе воздействия картин она возбуждалась и не знала, что ей делать со своими новыми ощущениями и куда направить возникающую в ней при этом энергию.

Все это напоминало ей первые поцелуи с одноклассником, к которому она зашла как-то раз, чтобы забрать свой, одолженный ему на время болезни учебник. Одноклассник угостил ее минеральной водой, затем они некоторое время слушали музыку, сидя рядышком на диване, а потом он внезапно привлек ее к себе и поцеловал прямо в губы…

Представляя на месте целующего ее в губы одноклассника Илью, она чувствовала, как ее бросает в жар, и решила во что бы то ни стало попытаться дотронуться до Ромиха, почувствовать его плоть и попытаться увидеть в нем просто мужчину.

И она дотронулась однажды, когда их посадили за ужином рядом. Ромих подарил в тот вечер маме золотую брошь и поздравил ее с днем учителя. А Берте преподнес малахитовую шкатулку, полную новеньких сотенок. «Купи себе что-нибудь…» Все было как обычно.

Когда принесли курицу и взгляды всех присутствующих за столом обратились на блюдо, полное ароматных розоватых, с поджаренной корочкой, ломтей куриного мяса, Берта просто накрыла ладонью колено Ромиха и даже слегка надавила на него, ничем не выдавая своего волнения и продолжая рассеянно рассматривать куриную ножку…

И тут же, почувствовав его взгляд на своей щеке, буквально запылала от стыда. А что, если она ошибается и Илья в то солнечное утро на даче вовсе не собирался демонстрировать ей свое тело (хотя раньше он делал упражнения в саду, среди яблонь, а не под окном Бертиной спальни)? Вдруг он нисколько не собирался ее провоцировать, а просто занимался гимнастикой?

Но, увидев выступившую на его лбу испарину (она все же не выдержала, повернулась и посмотрела ему в глаза), Берта поняла, что присутствие Ромиха в их доме неслучайно. Что он любит ее, как никто другой, и сделает все, чтобы добиться от нее ответного чувства. Это было понятно без слов, без каких-либо намеков… Она прочувствовала это физиологически, как если бы они с Ильей на миг стали единым существом…

Он поцеловал ее в тот же вечер в прихожей, и она, как могла, ответила ему, в доверительном порыве прижавшись к нему и мазнув в смущении губами по его щеке…

* * *

Она плакала, прижавшись лбом к стальным прутьям клетки и содрогаясь всем телом…

Неужели судьбе угодно было так жестоко уравновесить ее счастье? Как же после этого продолжать верить в существование Бога? Ведь если бы он был, разве он мог бы допустить, чтобы она оказалась здесь? За что? Она никогда и никому не делала зла! И если то, что с ней сейчас происходит – кара за грехи ее предков, тогда где же справедливость?

Берта готовилась к смерти. Она понимала, что еще несколько дней, и все будет кончено.

Люди, схватившие ее прямо на улице, когда она выходила из своего «Фольксвагена», чтобы зайти в продуктовый магазин, были ей незнакомы. Они вынырнули из черной машины, марку которой она не успела определить, и, проронив несколько матерных слов, от которых Берта содрогнулась, как если бы ее ударили, взяли ее под руки и подвели к сидящему за рулем человеку с трубкой во рту. Он курил хороший голландский табак. Она знала этот крепкий и ароматный запах – такой же табак курил ее муж.

На ее несчастье, было очень темно, моросил дождь, и прохожих на улице не было вообще. Ни одного человека. Даже возле магазина, у которого все это произошло и в котором Берта собиралась купить молока и хлеба, так до конца этого молчаливого действа не появилось ни одного потенциального покупателя.

Человек за рулем низким голосом спросил, как ее зовут, и, услышав имя, хмыкнул: оно ему явно не понравилось.

– Ты что, немка?

– Отпустите меня… Что вам надо? Я закричу! – Она задыхалась от страха и злости. – Вы меня, должно быть, с кем-нибудь спутали… Я вас не знаю, скажите вашим людям, чтобы они меня отпустили…

А в голове пульсировало только одно: это конец, я больше никогда не увижу Илью, это все…

Эти люди в кожаных куртках словно отрезвили ее, женщину-цветок, тепличное растение, которого за пять лет ни разу не коснулась жизнь, такая, какой она была вокруг нее на самом деле: жестокая, полная отчаяния, безденежья, унижения, неуверенности в себе, панического страха перед завтрашним днем… Элементы этого НАСТОЯЩЕГО Берта могла видеть лишь с экрана своего огромного японского телевизора, и она плакала, когда смотрела криминальную хронику, особенно, когда речь шла об убийстве женщин… Увидеть труп на экране – казалось ей испытанием. Она долго не могла уснуть после этого и рассказывала об увиденном Илье, который всячески успокаивал ее и говорил, что с приличными женщинами ТАКОЕ вряд ли может случиться. Что «для того, чтобы не попасть в „криминальную хронику“, надо вечерами сидеть дома и слушаться старших»… Он разговаривал с ней, как с маленькой. Разве мог он когда-нибудь предположить, во что вляпается по уши его маленькая и чистенькая жена, порхающая по жизни, словно бессмертная бабочка, то и дело сдувающая пылинки со своих драгоценных крыльев… Что она по дороге из парикмахерского салона домой заедет за молоком и попадет в лапы престарелых извращенцев, находящих огромное удовольствие в том, чтобы насиловать посаженных в клетку женщин?!

В соседней клетке жила, и достаточно долго, девушка по имени Мила.

Когда приходили к ней, Берта забивалась в угол своей клетки и зажимала руками уши, чтобы не слышать криков и стонов Милы. И это продолжалось бесконечно, почти до утра… Можно было только догадываться, что они проделывали с ней при помощи плеток и клещей, различных металлических приспособлений и ремней, сковывающих движение пленницы и позволяющих делать с ней все, что угодно.

Некоторые мужчины приходили сюда для того, чтобы только посмотреть, что будут делать с пленницами другие. Это их возбуждало, и тогда сюда же приводили других девушек, только в отличие от Милы и Берты (которых из-за ошейников и цепей называли «собаками») они были хорошо одеты и ухожены. Правда, после того, что с ними вытворяли мужчины, утолявшие свой сексуальный голод в двух шагах от клеток, эти девицы к утру выглядели ничуть не лучше «собак»… Такие же следы побоев, синяки на истерзанных телах, а то и рваные раны, нанесенные специальными крючьями…

Берта не могла понять, почему их мучители чувствуют себя так спокойно и не опасаются того, что крики их жертв могут быть услышаны, ведь бункер или подвал находился, судя по тому, что она успела разглядеть сквозь стекла машины, на которой ее сюда привезли, где-то в районе Красной Пресни, то есть почти в самом центре Москвы!

Причем одна деталь, на которую она не могла не обратить внимания, была убийственной в прямом смысле этого слова: ей даже не удосужились завязать глаза!.. А это говорило только об одном: оттуда, куда ее везли, она уже никогда не выберется. Она была обречена с самого начала.

Ее посадили на цепь в первый же вечер. Предварительно раздели, вынули все шпильки из прически, распустили волосы и, надев на шею тяжелый металлический ошейник с цепью, затолкали в большую, с толстыми прутьями, клетку, которую заперли на замок.

– Вот молоко, – мрачного вида парень в джинсовом костюме поставил перед клеткой большую красную пластмассовую миску, покрошил в нее хлеб и, залив его молоком из пакета, усмехнулся. – Будешь хорошо себя вести, попозже тебя покормят… Только есть ты будешь прямо из миски, как собака. Ты теперь и будешь собакой…

– Как это? – Она не верила в то, что с ней происходит. – Зачем вам это? Если вам нужен выкуп, то позвоните моему мужу, и он заплатит за меня любые деньги…

– За тебя, дурочка, и так теперь будут платить огромные бабки… Сюда спускаются только те, у кого много зелени. Ради них и были построены эти клетки…

– А для чего клетки?..

Она похолодела от догадки: неужели к ней пустят настоящих собак, и кто-то, кто придумал все это, будет наслаждаться зрелищем того, как ее тело разорвут на части? Или же это будут дрессированные собаки, обученные специально… Она читала об этой мерзости, но не могла поверить, что та же участь – стать сексуальной партнершей кобеля – уготована и ей.

– Вы собираетесь ставить на мне биологические опыты?

– Опыты, но только не биологические… – сально ухмыльнулся парень и направился к лестнице, ведущей наверх. Послышалось бряцанье ключей, а потом все стихло.

Она не знала, что больше никогда не увидит этого парня: начиная со следующего дня еду стал приносить немой. Или молчун, притворявшийся немым. Он был похож на обезьяну, высокий, сутулый, с длинными руками и вытянутым бледным и несколько растерянным лицом…

– Привет, – послышалось из соседней клетки, и Берта вздрогнула, услышав высокий женский голос. Она резко повернула голову и встретила направленный на нее вполне осмысленный, но полный боли и горечи взгляд.

– Привет…

* * *

Когда Берта не вернулась домой, Ромих, чувствуя, что с ней случилось что-то непоправимое, тотчас связался со своим одноклассником, директором частного сыскного агентства Сергеем Малько.

– Я знаю, что ты скажешь, – произнес в сильном волнении Илья, чувствуя, что ему не хватает воздуха, – но она не пришла ночевать, а это могло случиться лишь по одной причине…

– По какой? – Голос Сергея был сонным. Оно и понятно: часы показывали половину шестого утра. – У нее кто-то есть, и ты хочешь попросить меня разыскать скотину, к которой она ушла?

– Тебе повезло, Сережа, что ты сейчас далеко от меня, а то бы я врезал тебе за такие слова…

– Ромих, ба! Да ты ли это? Брось, перебесится твоя девочка и вернется!

– Я прошу тебя – приезжай…

И он положил трубку. Ему показалось кощунственным вести разговор о НЕЙ по телефону. Никто, ни одна любопытная телефонистка, абсолютно никто не должен произносить ее имя всуе. Да, он одержим ею, да, его любовь к ней – единственное, что у него есть в жизни, но это не преступление, нет. Это счастье. Счастье, которое у него отняли.

Каждый вечер, возвращаясь домой, он ждал того момента, когда она откроет дверь и улыбнется ему так, как может улыбаться только Берта. И разве можно словами выразить блаженство, которое он испытывал всякий раз, целуя ее, обнимая и чувствуя, что она принадлежит только ему? Ее волосы, ее кожа, глаза, губы, звук голоса, все, абсолютно все в этой женщине вызывало в нем трепет и желание постоянно находиться рядом с ней. И сколько бы они ни были вместе, еще ни разу за пять лет он не испытал отравляющего чувства пресыщения…

Они доверяли друг другу и зачастую обходились без слов, понимая все, что хотел сказать каждый из них.

Они были почти единым организмом и, находясь на расстоянии, постоянно испытывали потребность друг в друге. И теперь, когда она не пришла ночевать, как можно предположить, что она покинула его по своей воле? Это абсурд!

– Только не убивай меня! – взмолился Малько, едва Ромих открыл ему двери своей квартиры. – Ты прости меня, но за три года существования нашего агентства я столько насмотрелся на этих баб… пардон, женщин, что мне простительны такие предположения…

– Кофе? Водку? – спросил Илья и, как тяжелобольной, поплелся на кухню, приглашая гостя следовать за ним. – Садись, Сережа… Так что будешь пить?

– Молоко, – серьезно ответил Малько и сел на предложенный стул. – А у тебя здесь хорошо… Даже красиво. Вы, ювелиры, уникальный народ… Страна бьется в агонии, а вам хоть бы хны! Я видел одного «креза», которому ты отлил платиновый перстень с секретом, он так расхваливал тебя, сказал, что собирается заказать тебе золотой крест…

– Сережа, зачем ты испытываешь мое терпение?

Илья побледнел, чувствуя, что еще минута, он сотворит с этим балагуром что-нибудь ужасное: такого прилива физической силы, вызванного злостью и отчаянием, он в себе не помнил.

– Ладно, умолкаю. Так что, собственно, произошло? Твоя жена, Берта, не вернулась домой.

Тон Сергея моментально изменился. Он вдруг превратился в серьезного профессионала, который, решив сначала покуражиться, теперь взял себя в руки и заговорил по существу.

– Если не ошибаюсь, у тебя серебристый «Фольксваген»? Точнее, у твоей жены…

– Да, но машины в гараже нет.

– Правильно, потому что твоя жена села в эту машину и поехала куда-то вчера вечером по своим делам и больше не вернулась, так?

– Так. Она позвонила мне на работу и сказала, что ей надо в парикмахерскую, а оттуда по магазинам и домой…

– Какая парикмахерская? Где находится? Кто мастер?

– Салон «Ева», а как зовут мастера, я не знаю…

– Понятно, – Малько быстро строчил в записной книжке. – Я понимаю, конечно, что с тобой сейчас происходит, но поверь мне: еще рано отчаиваться… Она ведь просто не пришла ночевать! С женщинами, а тем более молодыми, такое случается… Возьми себя в руки и жди моего звонка. Я постараюсь сначала отыскать машину… Кстати, а во сколько она тебе позвонила?

– В половине седьмого.

– Вот и отлично. Детское время. Спасибо за кофе… и за молоко.

Ромих покраснел – он забыл и про кофе, и про все на свете, кроме Берты.

– Извини…

Малько ушел, и в квартире стало необыкновенно тихо. Не работал телевизор, молчало радио, не звучала музыка, которой раньше просто полнился их дом: Берта любила слушать музыку, что бы она ни делала. Она даже засыпала под тихую классику, считая, что это помогает от бессонницы. Хотя о какой бессоннице могла идти речь, она всегда спала крепко, и сон ее был здоровым, словно у младенца…

Ромих вошел в их спальню и, взглянув на полуразобранную постель, покрытую широким шелковым покрывалом, вдруг почувствовал, будто его кто-то ударил… Мысль о том, что Берта не ночевала дома, вдруг приобрела черты самой настоящей реальности: где она спала сегодня ночью, в чьем доме, на чьей кровати и чьим одеялом укрывалась?..

Он боялся звонить ее родителям, боялся беспокоить их и, что самое ужасное, боялся ее отца, который, услышав, что Берта исчезла, во всем обвинит, конечно же, его, Ромиха! Он и Малько-то ничего не сказал про родителей Берты, а тот почему-то не спросил их адреса. Как-то странно…

От звонка он вздрогнул и кинулся к телефону:

– Слушаю…

– Это я, Малько. Слушай, а где живут ее родители? Вот черт, совсем из головы вылетело… Они же москвичи?

– Не надо, не звони им… Если бы она была у них, они бы обязательно позвонили сами…

Но адрес и телефон все-таки назвал.

– Насчет оплаты не беспокойся… Ты мне только найди ее…

Он говорил еще что-то, но почти не слышал собственного голоса. Все потеряло смысл, даже телефонная трубка в руках воспринималась как что-то нелепое, возникшее в пространстве некстати. Сейчас раздастся звон ключей, дверь распахнется, и в комнату быстрым шагом войдет Берта, на ходу снимая плащ… Она обнимет его и извиняющимся воркующим голосом объяснит ему, что застряла, к примеру, в лифте, когда поднималась к своей приятельнице…

Да, это было бы возможно, если бы у Берты были эти самые приятельницы. Но в том-то и дело, что она практически ни с кем не общалась, находя удовольствие в своем добровольном затворничестве. И если и выходила из дома, то с Ильей или по магазинам. Она была домоседкой. БЫЛА?!.

Она много читала, немного играла на фортепиано и гитаре, рисовала, шила, вязала… Выучила для себя английский язык и довольно сносно разговаривала на нем, когда Ромих возил ее на международную ювелирную ярмарку в Швейцарии.

В сущности, Берта была самой обыкновенной женщиной. Без затей. Без образования, без каких-либо стремлений. Она была просто женой и никого не собиралась удивлять… Но она была и частью его жизни, его радостью, его опорой, женщиной, которая вдохновляла его и заставляла постоянно совершенствоваться…

Она не пришла ночевать. Почему? Ей надоело жить со старым мужем? Но он не стар! Он силен и красив, редкая женщина не обратит на него внимание…

В четыре часа снова позвонил Малько:

– Слушай, Илья, твою машину нашли на Баррикадной, она стояла открытая… Мы пригнали ее к нашему офису… Если ты не против, мои ребята займутся ею…

Ромих закрыл лицо руками: машина пустая и открытая! Значит, у НЕЕ не было возможности ее закрыть. Ей НЕ ДАЛИ этого сделать.

– Я хочу увидеть машину… – сказал Илья и почувствовал, как горло его сжалось от подступивших рыданий.

* * *

Твидовый костюм, как и все остальное в его небольшой, но довольно прилично обставленной квартире, был куплен на деньги, заработанные Людмилой. Это ДРУГИЕ МУЖЧИНЫ звали ее Милой, а для него она была Людой.

Они познакомились около года тому назад в баре, и первое, что Михаил сообщил о себе своей новой приятельнице, было: мне двадцать семь лет, я не женат, нигде не работаю и навряд ли в скором времени у меня появятся деньги.

Люда, красивая светловолосая девушка с хорошими манерами и безупречным макияжем, ухоженная, одетая в шикарное вечернее платье, только хмыкнула на это заявление и улыбнулась одними губами.

– Можно подумать, что я прошу у тебя денег… Миша… Тебя ведь зовут Миша? Так вот, Миша, у меня если и есть проблема, то только с квартирой… Поможешь мне, я помогу тебе. Ты где живешь?

– На Малой Бронной, а что?

– Квартира большая?

– Двухкомнатная.

– Отлично. А с кем живешь?

– Один.

И он вдруг представил себе, как проснется утром в постели с этой шикарной девицей, и она принесет ему кофе в постель. От этой картинки сердце его забилось…

Он был слишком непритязателен и ленив, чтобы устраиваться на хорошую, требующую отдачи работу, а потому перебивался мелкими, случайными заработками, не позволяющими встречаться с приличными и, главное, молодыми женщинами. Была у него одна знакомая, которая соглашалась провести с ним час-другой за коробку конфет или пару колготок, но она была значительно старше его, и от нее всегда разило острой смесью прокисших духов и старой пудры.

Люда же благоухала, как цветок, носила дорогие вещи, заказывала в ресторане все самое лучшее, и Михаилу казалось, что она находит особое удовольствие в том, чтобы всем этим удивить его, расположить к себе, приручить…

Когда он впервые привел ее к себе, она тотчас зажала нос пальцами и покачала головой:

– Мишенька, что же за свинюшник ты здесь развел, а? У тебя есть телефон?

– Есть, а что?

Но она уже не слушала его, уверенно продвигаясь в глубь квартиры и осматривая ее взглядом потенциального покупателя или будущего жильца.

– А то, мой милый, что все здесь надо привести в порядок.

Она резко повернулась, внимательно посмотрела на него своими огромными темными глазами и хитро подмигнула.

– Ну что, Мишенька, хочешь, чтобы я здесь жила? Ты же просто мечтаешь, чтобы я приласкала тебя… Мы вот с тобой все ходим по ресторанам, говорим ни о чем, ты жалуешься, что у тебя нет денег и что в Москве трудно найти работу… Но на самом-то деле у тебя на уме совсем другое… Ну, сознайся, что ты только и думаешь о том, как затащить меня в свою постель? И при этом ты не перестаешь задавать себе вопрос: что же она нашла во мне такого и зачем тратит на меня столько денег, если я ничего особенного из себя не представляю? Ведь ты НИКТО, Мишенька… Правда, фигура у тебя более-менее, рост подходящий, и если тебя приодеть, то будешь смотреться очень даже ничего… Но в мыслях-то у тебя корысть, в сердце – лед, а в глазах – одна похоть… Как же нам быть?

Ему вдруг показалось, что он раздет догола, и сотни глаз рассматривают его; руки его стали тяжелыми, а тело неповоротливым. От такой правды, которую он услышал из уст этой красивой стервы, ему стало не по себе. Он даже вспотел. И прыщик, который выскочил у него утром на носу, показался ему огромным мерзким нарывом… Он стал противен сам себе.

– Тебе не нравится моя квартира? Так ведь я же мужчина… Мне простительно… – мямлил Михаил, чувствуя, как запылали от стыда его щеки и уши. – Квартира – как и ее хозяин, требует ухода.

– Твоя квартира в центре, а это самое главное… Давай с тобой договоримся: я живу у тебя, даже С ТОБОЙ, а ты не суешь свой прыщавый нос в мои дела…

– Какие еще дела?

– Ну какой же ты бестолковый, Мишенька! – Людмила опустилась в кресло, вытянула уставшие от долгого хождения на высоких каблуках длинные красивые ноги, затянутые в прозрачные дымчатые колготки, и, достав пачку сигарет «Мальборо», закурила, пуская дым ему в лицо. Красная короткая юбка ее, плавно переходящая в такого же кровавого оттенка вязаный джемпер, облегающий полную грудь и тонкую талию, задралась, открывая взгляду стройные бедра…

У Михаила перехватило дыхание. Он никак не мог сосредоточиться на том, что она пыталась ему внушить. Мысли его скакали, а тело предательски выдавало себя…

– Объясняю тебе все на пальцах… – хохотнула она, слегка раздвигая ноги и прищелкивая языком, играя с ним и явно провоцируя его на решительный поступок. – Мы отремонтируем твою квартирку, и я буду приводить сюда мужчин. Самое большее – на два часа. А ты в это время будешь либо сидеть в другой комнате, либо уйдешь куда-нибудь погулять… За это ты будешь сыт, одет и вполне доволен своей жизнью…

Да, приблизительно этого он и ждал, но только не предполагал, что разговор примет настолько откровенный характер.

– А спать-то ты со мной будешь?

– Ночью, дружок, ночью мы с тобой будем отдыхать. Ведь днем тебе придется ходить на рынок, по магазинам и готовить, а я буду заниматься другими вещами… Понимаешь, так живут многие… Снимать квартиру дорого, к тому же придется нанимать прислугу, то есть. А так мы сможем сэкономить довольно приличные деньги… Ну, как тебе мое предложение?

– Но зачем тебе это? Зачем тебе я? Ведь ты же сама только что сказала, что я – НИКТО… Ты же можешь найти себе мужчину более достойного и красивого…

– Дурачок, да разве ТАКОЙ позволит МНЕ заниматься проституцией? Какой приличный мужик согласится, чтобы его любовница спала с другими? Ты уж извини, что я так с тобой… откровенно. Но ведь ты же безработный, а я предлагаю тебе довольно приличное существование. Я, женщина! А ведь по логике вещей это ты должен был предложить мне содержание взамен на любовь или секс… Постарайся взглянуть на вещи реально… У меня раньше был сутенер, но в гробу я видала таких сутенеров! Я сбежала от него и решила напиться. Пошла в бар, а там встретила тебя. У тебя такие добрые глаза… Миша, подумай хорошенько… Доверься мне, и все будет хорошо. Мы отремонтируем твою квартирку, приведем ее в божеский вид, купим хорошую мебель, холодильник, набьем его продуктами и будем потихоньку жить… Ведь у тебя же сейчас шаром покати!

Он слушал ее и никак не мог понять, радоваться ли, что ему предлагают другую, более комфортную и сытую жизнь, или оскорбляться по поводу того, что его принимают за кретина, у которого, кроме квартиры, ничего нет. Особенно ума и достоинства.

Но ведь она права, эта шлюха. Ну что такого он из себя представляет? Поварские курсы, работа в забегаловке-пельменной, стакан вина перед сном и короткий сон, обрываемый звонком будильника, зовущего на работу, в серые беспросветные будни…

А ведь он еще молод, он еще почти не жил! Но и жить-то, оказывается, еще нужно уметь. А он не умеет. Ничего не умеет. Разве что жаловаться на неудачи и глушить вином или водкой тоску, причину которой он и сам не в силах понять. И то, когда есть деньги.

И он согласился. На время ремонта, который затеяла энергичная Людмила, они переехали во вьетнамское общежитие, где сняли за гроши угол с двумя узкими кроватями. И хотя они спали порознь, его новая подруга все же успела проявить свои способности и доказать, что их устная договоренность уже вступила в силу и что ночи принадлежат только им двоим. И Михаил, который никогда еще в жизни не имел женщину «досыта», впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.

* * *

На допросе у следователя ему было довольно сложно отвечать на вопросы, связанные с исчезновением Людмилы. Как он мог объяснить этому очкарику, что его подруга вела довольно свободный образ жизни и встречалась с десятками мужчин, которые платили ей за то, что она проводила с ними время. И если в начале их совместной жизни она старалась ночевать «дома», то позже случалось всякое… Она могла уехать в Питер с постоянным клиентом и жить там с ним в гостинице, пока тот не закончит свои дела; иногда такие «командировки» длились неделю, а то и больше. Бывало и такое, что Людмилу приглашали пожить в загородном доме клиента несколько дней или погостить в московской квартире, обслуживая приехавших издалека партнеров по бизнесу. Как правило, после таких долгих отлучек Людмила возвращалась похудевшая, долго отсыпалась, приходя в себя, и была не в силах даже разговаривать с Михаилом. В такие дни он жалел ее и уговаривал бросить свое тяжелое ремесло, на что получал один и тот же ответ: я больше ни на что не пригодна, это все, что я умею делать в этой жизни. А дальше, как правило, следовало какое-нибудь грубое слово, характеризующее ее жизнь в целом…

Его влечение к ней как к женщине начало постепенно ослабевать, и уже спустя пару месяцев они стали спать порознь. То, что она не испытывала к нему никаких чувств, он понимал с самого начала, так же как понимал и то, что его просто используют. Но вот почему он сам не мог воспользоваться данным ему правом обладания хотя бы ее телом – на этот вопрос ответа не было.

Людмила же, обнаружив, что Михаил охладел к ней настолько, что перестал встречать ее поздно вечером у подъезда, как это бывало поначалу, и взял за правило засыпать в гостиной на диване, не дождавшись ее возвращения домой, даже обрадовалась. Во всяком случае, она не задавала тех вопросов, какие задают в подобной ситуации другие женщины, и вела себя так, словно ничего не произошло. Очевидно, случилось то, что и должно было случиться: сознание того, что эта женщина продает свое тело и принадлежит многим мужчинам, оттолкнуло ее от Михаила, у которого к тому времени уже ничего, кроме чувства презрения и, одновременно, жалости к ней, не осталось. Она воспринимала его всего лишь как обязательного и последнего в этот день КЛИЕНТА. А ему хотелось большего…

За неделю до того, как Людмила пропала, в их квартире появился высокий, худощавый, хорошо одетый мужчина. Он спросил Милу и, услышав, что ее нет дома, пожал плечами.

– Когда она придет, скажите ей, чтобы она позвонила своему лучшему другу… – процедил он, не вынимая изо рта трубки. – Меня зовут…

Миша потом долго не мог вспомнить, как же зовут этого «друга».

От мужчины пахло дорогим одеколоном и еще чем-то изысканным, сложным и приятным… Он заявился в их маленький публичный дом из ДРУГОЙ ЖИЗНИ и нисколько не был похож на остальных мужчин, которых Мила иногда приводила в квартиру Михаила. Ее любовники (или клиенты, так было бы правильнее) были где-то порядка на два ниже этого «лучшего друга», они и одевались похуже, и не было ни в одном из них того лоска, как в этом господине.

Когда Мила вернулась вечером и Михаил рассказал ей о визите незнакомца, она даже изменилась в лице:

– Он меня нашел, Миша… Плохи мои дела…

– Я не запомнил его имени… Такое… необычное, короткое…

– Зато я ОЧЕНЬ хорошо знаю его имя… – И она назвала его. Да только Миша опять не запомнил.

Следователь, которому он потом слово в слово передал ее реакцию на появление «друга», тут же повез Михаила составлять фоторобот этого мужчины. Но, как ни бился художник, подыскивая нужные губы и глаза, нос и брови, рисунок на экране так и не совпал с тем образом, который четко запечатлелся в Мишиной памяти.

Наутро Людмила уехала за покупками. Она сказала, что у нее кончились шампунь и краска для волос, но Михаил ей не поверил.

Ее нервозность просто-таки бросалась в глаза, она и ходила-то по квартире как-то странно, то и дело останавливалась, словно что-то припоминая, а вгляд у нее при этом был испуганный и вместе с тем грустный, как бывает у обреченных на смерть раненых животных… В то утро она выглядела особенно соблазнительно: черное белье, яркий макияж, облако уложенных в высокую прическу золотистых волос… Вот только из рук у нее все валилось: она рассыпала в ванной комнате розовую пудру, уронила и разбила на кухне хрустальный стакан и разлила в спальне на туалетном столике кофе, без которого не обходилось ни одно утро…

А еще она много курила, но, не докуривая до конца сигарету, ломала и крошила их одну за другой в пепельницах, расставленных по всей квартире.

– Проветри после меня, – сказала она, и от этой фразы, еще долго звучащей в голове Михаила особенно после того, как он узнал, ЧТО с ней случилось, его бросало в дрожь.

Да, в то утро он проветривал квартиру от дыма; распахнул окна, перемыл все пепельницы, чашки, пропылесосил ковры, заправил постели… Он делал это каждое утро, как по расписанию. Затем отправился за продуктами в расположенный на соседней улице гастроном, вернулся и принялся готовить жаркое.

«Проветри после меня…»

Он вспомнил эту фразу в морге, где увидел то, что осталось от его подруги… Что же такого она сделала, за что ее можно было убить? Если тот господин с трубкой – ее сутенер, о котором она упоминала в самом начале их знакомства, то утром она пошла на встречу именно к нему, иначе бы так не нервничала… Она явно боялась его и сбежала из-под его «опеки» неслучайно. Возможно, он бил ее или забирал все деньги, а может, заставлял ее делать то, что она не хотела или не могла… Так или иначе, но, оставшись без покровителя, обеспечивавшего ее квартирой, клиентурой и охраной, к тому же находясь в бегах, Людмила наверняка собиралась использовать свои старые связи, но «работать» уже без посредников и на «своей», необлагаемой данью, территории. Ей просто повезло, что она встретила Мишу, который был готов служить ей уже только за то, что она привела его квартиру в порядок, ласкала и кормила его.

«Проветри после меня…» Да, это были последние слова, которые он от нее услышал. И теперь, после ее смерти, он еще долго будет приходить в себя, «проветривая» свою жизнь и, главное – свои мозги…

* * *

Смерть, как сказал ему следователь, наступила приблизительно девятого или десятого октября, вследствие сердечного приступа, вызванного сильной дозой наркотика. До этого над девушкой издевались, подвергая ее жестоким пыткам и постоянно накачивая наркотиками, после чего, уже с мертвой, содрали кожу лица…

Вернувшись из морга, Михаил заперся и до самого вечера пил все, что нашел в ЕЕ баре, где хранилось спиртное, которым она угощала своих клиентов. В спальне, которая со временем превратилась в ЕЕ КОМНАТУ, в комоде под стопкой белья, он нашел пакет с долларами, шкатулку с золотыми украшениями, пистолет (!) и металлическую коробку, заполненную до краев одноразовыми шприцами и крошечными пакетиками с белым порошком. Михаил знал, ЧТО это такое, и неприятная и навязчивая мысль о том, СКОЛЬКО ЭТО может стоить, наполняла его мерзостным чувством собственника… Да, это Людмила научила его этому новому для него чувству – радости обладания, которого он прежде был лишен начисто. После смерти матери – единственного близкого ему человека, поскольку отца своего он не знал, – Миша остался один в двухкомнатной квартире, но оценить эту чисто материальную благость ему помогла именно Мила… «Ты хотя бы представляешь, сколько сейчас может стоить твоя квартира? Ты же – миллионер, ты – собственник, и эти две комнаты с кухней – твоя крепость, как говорят англичане… Ты должен любить ее, холить и лелеять, следить за чистотой и при всяком удобном случае прикупать новую мебель, картины, ковры… Все это создает уют и хорошее настроение. Ты и вещи свои должен любить, но стараться покупать не дешевку, которая развалится на следующий день, а что-то качественное, приличное… Тогда и люди будут по-другому относиться к тебе, да и сам ты начнешь уважать себя… Ты можешь меня спросить, где же взять деньги для того, чтобы жить по-другому? Правильный вопрос. Отвечаю – ты должен их заработать. Для начала уясни себе, что на хорошую работу никогда не берут „с улицы“. Хозяину нужны СВОИ люди, то есть проверенные, которым можно доверять. Так было, есть и будет всегда… Ты не смотри, что я выбрала себе ТАКУЮ работу, все это до поры до времени… Вот накоплю немного денег, уеду куда-нибудь, где меня никто не знает, и начну там свое дело… Открою, к примеру, кафе или магазинчик. А в Москве мне уже делать нечего, как только… сам понимаешь, чем заниматься. Так вот, есть у меня один человек, я ему расскажу о тебе, и он возьмет тебя к себе в офис, будешь сначала готовить им обед (ты ведь учился на курсах поваров!), а потом он поможет тебе открыть небольшую пельменную или котлетную в хорошем месте… Вот так потихоньку и начнешь продвигаться вперед… Связи – это большое дело, без них трудно даже на панели…»

Он замотал головой, потому что голос Людмилы звучал так явственно, словно она находилась рядом с ним в комнате, а не лежала на столе в морге.

И вдруг его словно ударило током: он подумал о том, что ее могли убить из-за наркотиков, находящихся сейчас в металлическом ящичке, который он только что тщательнейшим образом упрятал обратно в комод вместе с долларами и шкатулкой с драгоценностями. Он медленно обвел глазами спальню, которая усилиями Людмилы сильно преобразилась за последние несколько месяцев – появилась большая итальянская кровать светлого дерева, комод с зеркалом в полстены, постельные принадлежности красивого, бежевого оттенка, – и подумал о том, что его подружка параллельно со своим основным ремеслом могла заниматься еще и перепродажей «дури», как называла Людмила наркотики. И что если сейчас к нему никто не пришел за ними, то только лишь потому, что выжидают время…

Очередная порция коньяка сделала его тело тяжелым, зато в голове как-то сразу прояснилось, и картина убийства Людмилы предстала перед ним во всех ужасающих подробностях… Он словно видел, как ее пытают, требуя, чтобы она рассказала, где прячет металлическую коробочку с белыми пакетиками…

Миша закрыл лицо руками и весь сжался, словно пытали не Людмилу, а его самого… И в это время, словно в подтверждение его страхов и опасений за свою жизнь, раздался настойчивый звонок в дверь… Так еще к нему никто и никогда не звонил. Звонок отдавался в затылке и приносил боль.

Он вскочил, подбежал к комоду и, вытряхнув часть содержимого, достал металлическую коробочку и сунул в карман халата. В другую руку он взял пистолет. Вот теперь он был готов встретить кого угодно и отдать эту дрянь, только чтобы его оставили в покое…

На ослабевших от страха ногах он подошел к двери и, боясь даже заглянуть в «глазок», спросил, чувствуя, как дрожит все его тело:

– Кто там?

– Мила. Открой, это я, Мила…

Он оглянулся, словно боясь, что за ним стоит кто-то, кто может посмеяться над его галлюцинациями. Но за спиной никого не было. Он теперь снова жил один, а Людмила погибла… Тогда кто же стоит за дверью и просит, чтобы ей открыли?

Он все же заглянул в глазок и сразу же отшатнулся. Это была она. Только живая. И с лицом.

Руки его сами нащупали замок и открыли его. Дверь распахнулась, впуская продрогшую, полураздетую девушку с длинными, мокрыми от дождя и пахнущими собачей шерстью волосами… Огромные глаза ее смотрели куда-то в пространство, словно она была слепая.

– Михаил?.. – спросила она заикаясь и закатывая глаза…

– Мила! Ты?!

Он успел подхватить ее хрупкое озябшее тело, ставшее почти невесомым, и отнести в спальню.

На ней были мужские черные брюки и серый вельветовый пиджак.

– Господи… жива!

Волчья ягода

Подняться наверх