Читать книгу Цугцванг. Право на паузу - Антон Абрамов - Страница 5

Поезд подошёл к столице рано утром, в час, который в расписаниях значился сухо: 06:12, а в жизни ощущался как «слишком рано даже для надежд».

Алия приклеилась лбом к холодному стеклу.

Снаружи медленно проплывали многоэтажки: выше их Ю113, плотнее, стекляннее. На крышах панели солнечных батарей, на фасадах огромные экраны с мягкими, успокаивающими лозунгами Протокола:

«Мы считаем ходы вперёд»

«Выбор, в котором нет проигравших»

«Стабильность – наш общий рейтинг»

Иногда между экранами мелькали старые кирпичные дома, пережившие несколько реформ и две переоценки кадастровой стоимости. Некоторые из них были обшиты металлом, другие прикрыты баннерами, на которых улыбались незнакомые лица и обещали «новые траектории».

– В столице даже реклама звучит как лекция по теории игр, – пробормотала она.

В соседнем кресле пожилая женщина, всю дорогу мирно спавшая, шевельнулась, но не проснулась. В проходе кто-то ворчал на чемодан, застрявший между сиденьями. По старому экрану под потолком бежала строка: «Индекс транспортной нагрузки: 3/10. Время в пути от вокзала до Института комбинаторной этики: 28–35 минут».

Институт. Академия.

Она всё ещё не привыкла к тому, что эти слова имеют к ней хоть какое-то отношение.

Прощание было коротким: все важное они уже сказали. Мама, сидя на краю кровати, подбирала халат повыше, будто боялась замарать его о пол.

– Возвращайся, – сказала она. – Это главное.

– Это не армия, – попыталась пошутить Каира. – Её туда не по призыву забирают.

– Армия хотя бы честно говорит, что она армия, – ответила мама.

Отец молчал, пока не дошли до двери. Потом неожиданно сжал Алие плечо.

– Там, где у тебя будет выбор, – сказал он. – Вспомни, что часть выбора уже сделали за тебя. Это не твоя вина.

Она кивнула, не уверенная, что поняла до конца. Слишком много всего сразу: билет, рюкзак, документы, таблетка от укачивания, мамин запах лекарств, Каира, которая делала вид, что не плачет.

У входа он вдруг достал из кармана маленький, почти игрушечный магнит с дешевым изображением их города – серые дома, синий знак Ю113 в углу.

– Подарок от отдела стратегического туризма, – усмехнулся он. – Раздавали на площади. Я подумал… – он пожал плечами. – Вдруг пригодится.

Она взяла магнит и почувствовала, как сжалось в груди. Глупая вещь, сантиметр пластика с картинкой. Фигура с самой далёкой, восьмой горизонтали: если она уйдёт за поле, доска станет чуть пустее.

– Спасибо, – только и сказала она.

Вокзал столицы был слишком чистым, чтобы казаться настоящим.

Пол блестел. Платформы были обозначены не цифрами, а буквами, напоминающими координаты: A1, A3, C5. На информационных панелях, кроме времени, светились краткие резюме для тех, кто привык жить по Протоколу:

«Среднее время ожидания такси: 6 минут.

Индекс безопасности: 8/10.

Рекомендуемый маршрут до:

– правительственного квартала: линия М2, 4 остановки;

– Института комбинаторной этики: автобус 17, далее пешком 800 м»

Она выбрала автобус.

Чисто из спортивного интереса посмотрела в Приложении Протокола, не предлагает ли он ей блестящую альтернативу: «рекомендуем взять такси для повышения социальной мобильности» или что-то в этом духе. Система, вежливо посчитав, выдала:

«С учётом вашего текущего уровня дохода и цели поездки

рекомендуется общественный транспорт.

Вероятность опоздания: 13%.

Фактор стресса: ниже среднего»

– Хоть здесь без навязчивого сервиса, – буркнула она.

Автобус оказался обычным, старым, с потрескавшимся серым пластиком и слегка пахнущими бензином сиденьями. Разве что над кабиной водителя висел маленький экран, где бегущей строкой шли данные: «Индекс пробок», «Общий тон настроения пассажиров» – последние измерялись по запросам к музыкальным сервисам и количеству сообщений со словами «устал», «надоело», «хочу домой».

Город за окном постепенно менялся.

Сначала жилые районы, знакомые по другим городам: многоэтажки, торговые центры, парки. Потом кварталы с низкими домами, переулки, вывески кафе, куда в Ю113 можно было ходить только по праздникам. Дальше мост через реку, широкую, тяжёлую, с баржами и лодками; на середине моста на столбе висел экран: «Риск затопления в ближайшие 10 лет: 4/10. Ведутся работы по укреплению берегов»

После моста начался другой город.

Здесь небоскрёбы вырастали не стеной, а группами, между ними старые здания с колоннами, резными наличниками, арками. В некоторых были вмонтированы гладкие стеклянные вставки, в других на крыше стояли антенны. В воздухе висела та самая смесь веков, из которой обычно готовят открытки.

Институт находился чуть в стороне от этого блеска. Не в самом центре, но и не на окраине. На холме.

Алия увидела его раньше, чем автобус объявил остановку.

Сначала – башню.

Она возникла из-за разворота дороги неожиданно, так, как иногда выплывает из темноты фигура, которую всё время не замечал. Не небоскрёб, не стеклянный офисный блок, а круглая, тяжёлая башня из светлого камня, будто её вытащили из другого века и аккуратно вставили в этот город. Камень был не идеально гладким: в нём угадывались старые швы, залеченные трещины, следы какого-то прошлого, про которое здесь, наверху холма, обычно не рассказывают.

По всей высоте башню прорезали узкие вертикальные окна – тонкие щели света, в которых блестели современные стеклопакеты. Если смотреть издалека, они казались не окнами, а зарубками: чьи-то аккуратные отметки на колонне, где считают не рост ребёнка, а количество сделанных ходов. Башня поднималась над остальными корпусами, как король над плотной цепью пешек, только без короны и без позолоты – голая геометрия.

На самом верхнем ярусе, прямо под карнизом, шла полоса витражей. Не традиционные святые и гербы, а замороженные в стекле диаграммы: прямоугольники полей, контуры фигур, стрелки. Если прищуриться, можно было увидеть знакомые рисунки – слон по диагонали, конь с угла, позиция, в которой уже нет хороших ходов. При дневном свете витражи казались почти бесцветными; только иногда, когда солнце попадало под нужным углом, по камню пробегали блики, как будто внутри кто-то переворачивал страницы с партиями.

Вокруг башни расходились прямоугольные корпуса, разной высоты и разного возраста. Какие-то были почти монастырскими – строгие фасады, глубокие окна, минимум деталей. Какие-то – стеклянные, с галереями, в которых уже сейчас, с дороги, угадывались тени людей и слабый отблеск экранов. Корпуса соединяли между собой прозрачные переходы-мостики, нависая на разных уровнях. Это всё напоминало не столько университет, сколько позицию, где фигуры связаны не прямой линией, а сложной сетью.

Между корпусами лежали внутренние дворы, выложенные чёрно-белой плиткой. Поначалу показалось, что это просто модный приём, но через пару секунд стало ясно: никакой симметрии. Где-то доска начиналась прямо у стены и обрывалась, не доходя до середины. Где-то одна «доска» перекрывала другую под странным углом. Квадраты то расширялись, то сжимались, образуя островки и коридоры. С высоты всё это, наверное, складывалось в идеальный рисунок; снизу же архитектура выглядела как партия, которую кто-то записал, а потом стал стирать и переписывать, оставляя лёгкие смещения.

Дорога вела вверх по холму, к этому каменному «центру позиции». И чем ближе подъезжал автобус, тем сильнее было ощущение, что Академия построена не для красоты и не для удобства, а как огромная застывшая модель: каждый корпус – фигура, каждая галерея – линия, по которой когда-то уже ходили. И где-то внутри этой каменной партии обязательно есть поле, куда лучше не ступать, если не хочешь оказаться без ходов.

Автобус остановился у подножия холма. На остановке значилось просто:

«Институт комбинаторной этики (главный вход)»

Под ним мелко: «Факультет игровых моделей, Факультет социальных структур, Факультет этики и права».

Алия вышла.

Ветер был другой, чем в Ю113. Более сухой, более живой. Дул вниз, с холма, как бы вперёд. Она поправила рюкзак, ощутила в кармане уголок магнита с городом и пошла вверх по дорожке.

Главный вход был не парадной лестницей с красной дорожкой: широкий, но спокойный пандус, ведущий к арке. На камне выбитый, но не выкрашенный герб: стилизованная доска, на которой диагональ была вытянута и превращалась в знак бесконечности.

Под аркой стояли двое в форме охраны. Но вместо привычных рамок металлоискателей – прозрачная дверь, над которой вспыхивал мягкий свет, когда кто-то проходил. Рядом стойка ресепшена.

Первая волна участников уже собиралась.

Алия заметила знакомые ники на бейджах: LEON, высокий, светловолосый, в светлой куртке, узнаваемый столичный стиль: чуть шире плеч, ровные швы, приглушенный белка ткани, одежда человека, привыкшего быть на виду; NEXA, девушка примерно её возраста, с тёмными волосами и цепким взглядом; KIRA, рыжеватая, с очками; JO – невысокий, в футболке с логотипом какого-то старого сериала; ARJUN – в аккуратной рубашке, со слишком большим рюкзаком.

Рядом с ресепшеном стояла Наталья Ким в том же сером костюме, только с другим браслетом – на этот раз с золотистой каёмкой.

– Рада видеть вас живыми, – сказала она, когда Алия подошла. – Протокол не запутал с поездами?

– Только чуть-чуть, – ответила Алия.

Ей выдали бейдж с её настоящим именем и маленькой пиктограммой – король, конь и странный символ, напоминающий пересечение трёх линий.

– Это наш внутренний классификатор, – объяснила Наталья, заметив её взгляд. – Король – значит, у вас высокий потенциал к стратегическому видению. Конь – нестандартные траектории. А этот… – она коснулась третьего значка, – …значит, что вы склонны видеть структуру игр, а не только ходы.

– В смысле, „слон“? – не удержалась Алия.

– В смысле, «наблюдатель поля», – улыбнулась Наталья. – Но да, в какой-то мере слон.

Вокруг гудело тихо.

Кто-то приехал с родителями – те стояли чуть поодаль, рассматривая архитектуру. Кто-то один, как Алия. У кого-то уже были знакомые: смеялись, обменивались впечатлениями. Над входом висел большой экран, на котором по очереди появлялись надписи:

«Добро пожаловать на программу „Живая партия“»

«Пожалуйста, не опаздывайте на вводную лекцию»

«Помните: вы всегда можете отказаться от участия в эксперименте»

Последняя строка мигнула чуть дольше остальных.

– Наши юристы настояли, – тихо заметила Наталья, уловив её взгляд. – Мы искренне хотим, чтобы вы это помнили.

– А вы сами когда-нибудь отказывались? – спросила Алия.

Ким задумалась.

– Да, – сказала она честно. – Один раз. – И добавила уже веселее: – И до сих пор работаю здесь. Так что это возможно.

Внутри Академия была не будущим и не прошлым – чем-то, что выстроили люди, очень любившие оба.

Первый холл встречал высокой, почти соборной высотой. Потолок уходил вверх метров на десять, там, в полумраке, сверкали металлические фермы, на которых держались световые панели. Свет был не ярким, а рассеянным, мягко ложился на белые стены и чёрный каменный пол.

Пол, конечно, был клетчатым.

Не грубое «чёрно-белое», как в дешёвых кафе, а тонкая игра оттенков: тёмно-графитовые квадраты, светло-серые, матовые и полированные. Некоторые казались чуть теплее, другие холоднее, и в целом создавалось ощущение, что доска не нарисована, а выросла из самого камня.

На стенах не портреты академиков, как в классических университетах, и не абстрактные картины, как любят современные офисы. Были диаграммы.

Не шахматные, а… похожие.

Схемы, где вместо фигур – точки и стрелки. Какие-то узлы пересекались, какие-то расползались. Под ними мелькали подписи: «модель принятия решений в кризисной ситуации», «динамика доверия к институтам», «эффект переноса цугцванга».

Под одной диаграммой кто-то оставил мелкую подпись: «А вы уверены, что вы не просто пешка на краю?», написанную почерком, который Алия не могла прочитать, но стиль узнавался: подросток, который слишком рано понял шутку.

– Холл Функций, – пояснила какой-то приятный голос рядом.

Алия обернулась.

Рядом стояла женщина лет сорока, в тёмном платье и с бейджем «СТАРШИЙ КУРАТОР / ДАРЬЯ МОРИ». На бейдже миниатюрная ладья в углу.

– Здесь мы напоминаем себе, что любые красивые теории упираются в функции: риск, доверие, ответственность, – сказала она. – Но вы, кажется, здесь не за экскурсию, вы идёте дальше.

– На программу „Живая партия“, – кивнула Алия.

– Отлично. – Дарья махнула рукой. – Тогда вам прямо по коридору, потом налево. Не перепутаете, там будет шумно.

Коридор действительно был как в фильмах.

Высокие окна, сквозь которые видно было только деревья во внутреннем дворе. На подоконниках – длинные скамьи, обитые тёмной тканью. В нишах – старые часы, которые, кажется, ходили каждые по своему времени. Между ними – небольшие витрины с какими-то артефактами: деревянная доска без фигур, записная книжка с исписанными полями, кусочек старой газеты с заголовком «Внедрение Протокола снизило число протестов на 37%».

Алия шла и впитывала.

Пахло кофе, бумагой и стерильным холодом кондиционеров. Где-то наверху слышались голоса и звон посуды. Где-то внизу гудение серверной.

Она поймала себя на том, что считает шаги по клеткам.

Раз. Два. Три. Четыре. Чёрный. Серый. Светлый. Тёмный. Как если бы двигалась по диагонали невидимой партии, в которой ещё не знала ни соперника, ни цели.

На развилке коридора стоял указатель:

«Факультет игровых моделей →

Факультет социальных структур ←

Башня редких партий ↑ (доступ ограничен)»

Стрелка вверх указывала на лестницу – каменную, с металлическими перилами. Она поднималась в полумрак, где было видно только начало.

Алия подняла глаза.

И увидела башню.

Не ту круглую, снаружи, а её внутренний образ: массивный цилиндр, уходящий вверх за несколько этажей, прорезанный галереями. На каждой галерее двери с табличками. Где-то выше слабый свет. Внизу тень.

Было в этом что-то… неправильное.

Не в архитектурном смысле – всё было выверено, красиво. Неправильное в ощущениях. Как будто воздух вокруг башни был чуть плотнее. Шум людей, доносившийся из коридоров, здесь глушился, как в библиотеке. Даже свет казался другим – не жёлтым и тёплым, а белым, сухим, как в лаборатории.

И, как это уже начинало быть подозрительно привычным, у неё в голове вспыхнуло:

Лукас. Башня. Доска. Тихий ход пешки.

h6.

В висках на секунду защемило.

Она моргнула, картинка исчезла.

На лестнице никого не было. Только на первом пролёте висела табличка: «Башня редких партий. Вход только по специальному допуску. Нарушение режима доступа рассматривается как дисциплинарный проступок».

– Не смотри долго, – тихо сказал кто-то справа.

Она повернула голову.

Марат.

В обычной одежде – тёмная рубашка, чёрные брюки, бейдж с тем же набором значков, что и в виртуальном пространстве, только теперь настоящих. На бейдже – «МАРАТ ЗАЕВ / Факультет игровых моделей».

Он чуть улыбнулся.

– Все привыкают, – добавил он. – Но не сразу.

– Это из-за… – она повела рукой в сторону башни. – Из-за неё?

– Из-за того, что в ней наиграли слишком много партий, – ответил он. – Здесь поле плотнее. – Он посмотрел на неё внимательно. – Как добралась?

– Поезд, автобус, лестница, – перечислила она. – Пока без цугцванга.

– Не обольщайтесь, – сказал Марат. – Лестница в Академии сама по себе маленький дебют: первые ходы кажутся простыми, пока вы не понимаете, что уже привязаны к позиции.

Он кивнул в сторону коридора налево.

– Вводная лекция сейчас в Зале Досок, – сказал он. – Идите, иначе пропустите вступительное слово Канцлера. Она этого не любит.

– А вы? – спросила Алия.

– Я иду туда же, – ответил он. – Но со стороны преподавательской.

Он сделал шаг назад, будто растворяясь в тени башни.

Алия ещё секунду посмотрела вверх – туда, где исчезали пролёты. Внутри что-то холодно пошевелилось, как при виде высокой горы: одновременно желание подняться и понимание, что это не прогулка.

Потом она развернулась и пошла по стрелке: «Факультет игровых моделей».

Зал Досок оказался просторнее, чем она ожидала.

Не лекционный амфитеатр с рядами и кафедрой, а прямоугольное помещение, в котором пол был основным действующим лицом. Девять больших квадратов, каждый метра по три, размеченные как шахматные доски. Между ними проходы. По стенам обычные столы и стулья, сейчас отставленные к краям, чтобы освободить центр.

На потолке лампы, напоминающие перевёрнутые пешки.

В одном из углов зала висел экран, на котором шли те же приветственные строки, что и в холле. В другом старинные часы с маятником, который качался медленно, в своём ритме, не совпадающем с бегущими строками Протокола.

Участники программы уже собирались.

Кто-то стоял кучками, кто-то бродил по клеткам, пробуя шагать, как фигурки. Один парень (кажется, тот же Leon) уже пытался перестроить пешечную цепь из людей, уговаривая случайных соседей встать «на c4, на d5, ну пожалуйста». В воздухе смешались запахи кофе из автомата, чужих духов, новой краски и старой пыли.

Алия встала ближе к стене, у одного из столов, и просто смотрела.

Её внимание сразу зацепилось за детали.

На одной из больших напольных досок чёрные клетки были чуть темнее, чем на других, словно их чаще топтали. В углу, у окна, стояла доска классического вида – деревянная, с тяжелыми фигурами, покрытая тонким слоем лака. На стене рядом с ней висела фотография: молодой мужчина и женщина за доской, между ними позиция, примерно в середине игры. Подпись: «Основатели Института. Партия №1».

Чуть дальше – витрина, в которой лежали старые, потертые карточки с записанными партиями. Почерки были разные: чёткий каллиграфический, скачущий, почти неразборчивый. Некоторые записи были перечёркнуты, на полях пометки: «ошибка», «лучше было так», «жалко, но верно».

– Они настоящие? – тихо спросила Кира, оказавшись рядом.

– Какие? – не поняла Алия.

Кира кивнула на витрину.

– Эти партии. Или это просто декорация?

– Думаю, настоящие, – сказала Алия, не отрывая взгляда. – Декорации у них и так хватает.

– Хочешь сказать, – фыркнула Кира, – что у Института, который крутит целые страны, не хватит бюджета на пару правдоподобных подделок?

– Вопрос не в бюджете, – сказала Алия. – В уважении к фигурам.

Кира посмотрела на неё, приподняла бровь.

– Ты звучишь как моя бабушка, когда говорит про старую посуду, – сказала она. – «Не выкидывай, у неё память».

– У этих тоже, – кивнула Алия на карточки. – Это всё шаги, которые кто-то уже делал. Хорошо помнить, чем они закончились.

Перед тем как разговор мог стать слишком философским, в зале стало тише.

В дверях появился человек, которого не нужно было представлять – его лицо Алия уже видела на десятках материалов про Институт.

Элиза Гольд.

Живая, а не на экране, она выглядела одновременно проще и страшнее. Ни гербов, ни мантии. Тёмный брючный костюм, рубашка без украшений, волосы убраны в низкий хвост. На запястье тонкий браслет, почти как у всех, только с дополнительным сегментом. На лацкане маленький значок: та же диагональ-бесконечность.

Она встала не на кафедру – её вообще не было, – а просто на одну из центральных досок, на поле d4. Сделала это так, будто этим ходом уже что-то заявила.

– Добро пожаловать, – сказала она.

Голос был спокойный, ровный, без особой театральности. Но каждое слово ложилось в зал чётко.

– Вы приехали сюда не потому, что нам не хватает шахматистов, – продолжила она. – И не потому, что Протокол решил порадовать вас бесплатной поездкой в столицу. – В зале кто-то тихо усмехнулся. – Вы здесь, потому что в ваших решениях мы нашли то, что мы называем „редкими траекториями“.

На экране в углу появилось слово: «Редкие траектории».

– Обычно люди выбирают из двух-трёх очевидных ходов, – сказала Элиза. – Это нормально. Так устроена психика: она не любит перенапряжения. Протокол тоже это учитывает, предлагая вам «наилучший» вариант. – Она сделала маленькую паузу. – Но иногда находятся те, кто видит ход, которого нет в меню.

Она подошла ближе к краю доски и ногой, в идеально отполированной туфельке, тронула одну из клеток.

– Мы не знаем заранее, будет ли этот ход хорошим или опасным, – сказала она. – Наша задача – понять, как он устроен, и может ли он расширить поле, а не взорвать его.

На экране сменились слова: «расширить поле».

Алия вдруг почувствовала, как внутри будто бы откликнулось что-то своё. Как если бы в её голове, давно уже привыкшей видеть партии простыми плоскими диаграммами, кто-то тихо повернул ручку, и доска стала трёхмерной.

– Программа „Живая партия“, в которой вы будете участвовать две недели, – продолжила Канцлер, – это наш способ посмотреть, что будет, если собрать вас вместе. – Она обвела зал взглядом. – Мы будем давать вам задачи – иногда шахматные, иногда социальные, иногда смешанные. Мы будем смотреть, как вы влияете друг на друга. И мы будем… – лёгкая улыбка, – …очень аккуратно вмешиваться.

В углу снова мигнуло: «Вы всегда можете отказаться от эксперимента».

Сейчас эта строка выглядела как слабый ход, оставленный в стороне: формально есть, но кто им пользуется?

– Я обязана сказать, – продолжила Элиза, – что все наши эксперименты проходят этическую экспертизу. – Она произнесла это без тени иронии. – Мы не имеем права ломать вам жизнь ради красивой модели. – Небольшая пауза. – И не имеем права обещать, что никакие решения, которые вы здесь примете, на неё не повлияют.

В зале прошёл лёгкий шорох.

– Так устроен мир, – сказала она. – Любой ход что-то меняет. Даже тихий.

Слово «тихий» прозвучало так, будто она видит сквозь зал ту самую маленькую пешку, которую когда-то сдвинули в Башне на одну клетку.

Алия почувствовала, как у неё по спине пробежал холодок.

Лукас. Башня. Тяжёлый воздух.

Она с усилием отвела взгляд от Канцлера и посмотрела на Марата, стоявшего у стены. Тот смотрел на Элизу ровно, без восхищения и без ненависти, как на очень сильного соперника, с которым у тебя долгий матч.

– Теперь о приятном, – вдруг сказала Элиза. – Академия – это не только эксперименты. Это место, где можно учиться, спорить, ошибаться. Где можно впервые увидеть, как выглядят модели, по которым живёт ваш город, не в виде «рекомендаций» в приложении, а в виде рисунков на стенах. – Она чуть смягчилась. – Я надеюсь, что вы будете пользоваться этим щедро. Шагайте по доскам, заходите в библиотеку, задавайте вопросы. Особенно неудобные.