Читать книгу Маракотова бездна - Артур Конан Дойл, Исмаил Шихлы - Страница 7

То ли на мне сказался физический шок, полученный в первый мой визит к профессору Челленджеру, то ли тут сыграло роль моральное потрясение – результат второго визита, но, очутившись снова на улице, я почувствовал, что как репортёр я совершенно деморализован. Голова у меня разламывалась от боли, и всё же в мозгу, не утихая ни на минуту, стучала мысль, что этот человек говорит правду, значение которой трудно переоценить, и что, когда мне будет позволено использовать его рассказ для статьи, наша газета получит сенсационный материал. Увидев на углу кеб, я вскочил в него и поехал в редакцию. Макардл, как всегда, был на своём посту.

– Ну?! – нетерпеливо крикнул он. – Говорите, сколько вам надо строк? У вас такой вид, молодой человек, точно вы явились сюда прямо с поля битвы. Неужели без драки не обошлось?

– Да, сначала мы немножко не поладили.

– Вот человек! Ну а потом?

– Потом он образумился, и беседа прошла мирно. Но мне ничего не удалось у него выудить, даже для маленькой заметки.

– Это как сказать! А подбитый глаз разве не материал для заметки? Довольно ему нас терроризировать, мистер Мелоун! Поставим его на место. Завтра же помещу статейку, от которой ему жарко станет. Дайте мне только материал, и я раз и навсегда заклеймлю этого субъекта. «Профессор Мюнхаузен» – что вы скажете о такой шапке? «Воскресший Калиостро»! Вспомним всех мистификаторов и шарлатанов, которых знала история. Он у меня получит сполна за все свои мошенничества!

– Я бы не советовал, сэр.

– Почему?

– Потому что этот человек совсем не мошенник.

– Как! – взревел Макардл. – Вы что же, поверили его россказням про мамонтов, мастодонтов и морского змея?

– По-моему, у него этого и в мыслях нет. Во всяком случае, я ничего такого не слышал. Но мне теперь совершенно ясно, что Челленджер может внести нечто новое в науку.

– Тогда о чём же вы думаете? Садитесь и пишите статью.

– Я бы рад написать, да он обязал меня хранить всё в тайне и только при этом условии согласился говорить со мной. – Я изложил в двух-трёх словах рассказ профессора. – Видите, как обстоит дело?

Физиономия Макардла выразила глубочайшее недоверие.

– Тогда займёмся этим заседанием, мистер Мелоун, – сказал он наконец. – Уж в нём-то, наверное, нет ничего секретного. Другие газеты вряд ли им заинтересуются, потому что о лекциях Уолдрона писалось уже сотни раз, а о том, что там собирается выступить Челленджер, никто и не подозревает. Если нам повезёт, мы получим сенсационный материал. Во всяком случае, поезжайте туда и представьте мне подробный отчёт. До двенадцати часов продержу для вас свободную колонку.

Мне предстоял хлопотливый день, поэтому я решил пообедать в клубе пораньше и, пригласив за столик Тарпа Генри, рассказал ему вкратце о своих приключениях. С его худого смуглого лица не сходила скептическая улыбка, а когда я признался, что профессор убедил меня в своей правоте, Тарп не выдержал и громко захохотал:

– Дорогой мой друг, таких чудес в жизни не бывает! Где это видано, чтобы люди случайно натыкались на величайшие открытия, а потом теряли все вещественные доказательства? Предоставьте сочинять небылицы романистам. По части ловких проделок ваш профессор заткнёт за пояс всех обезьян в зоологическом саду. Ведь это же невероятная чушь!

– А художник-американец?

– Вымышленная фигура.

– Я же сам видел его альбом!

– Это альбом Челленджера.

– Значит, вы думаете, что рисунок тоже его собственный?

– Ну конечно! А чей же ещё?

– А фотографические снимки?

– На них ведь ничего не видно. Вы же сами говорите, что разглядели только какую-то птицу.

– Птеродактиля.

– Да, если верить его словам. Вы поддались внушению и поверили.

– Ну а кости?

– Первую он извлёк из рагу, вторую смастерил собственными руками. Нужны только известная смекалка да знание дела, а тогда всё, что угодно, сфальсифицируешь – и кость, и фотографический снимок.

Мне стало как-то не по себе. Может быть действительно я слишком увлёкся? И вдруг меня осенила счастливая мысль.

– Вы пойдёте на эту лекцию? – спросил я.

Тарп Генри на минуту задумался.

– Ваш гениальный Челленджер не пользуется особой популярностью, – сказал он. – С ним многие не прочь свести счёты. Пожалуй, во всём Лондоне не найдётся другого человека, который вызывал бы к себе такое неприязненное чувство. Если на лекцию прибегут студенты-медики, скандалов там не оберёшься. Нет, что-то мне не хочется идти в этот сумасшедший дом.

– По крайней мере, отдайте ему должное – выслушайте его.

– Да, пожалуй, справедливость этого требует. Хорошо, буду вашим компаньоном на сегодняшний вечер.

Когда мы подъехали к Зоологическому институту, я увидел, что, сверх моих ожиданий, народу на лекцию собирается много. Электрические кареты одна за другой подвозили к подъезду седовласых профессоров, а более скромная публика потоком вливалась в сводчатые двери, свидетельствуя о том, что в зале будут присутствовать не только учёные, но и представители широких масс. И в самом деле, стоило нам занять места, как мы сразу убедились, что галерея и задние ряды ведут себя более чем непринуждённо. Там сидели, судя по всему, студенты-медики. Вероятно, все крупные больницы отрядили сюда своих практикантов. Публика была настроена добродушно, но за этим добродушием крылось озорство. То и дело раздавались обрывки популярных песенок, распеваемых хором и с большим подъёмом, – весьма странная прелюдия к научной лекции! Склонность аудитории к бесцеремонным шуткам ясно давала себя знать. Это сулило в дальнейшем массу развлечений для всех, кроме тех лиц, к кому эти сомнительные шутки должны были непосредственно относиться.

Например, как только на эстраде появился доктор Мелдрам в своём знаменитом цилиндре с изогнутыми полями, со всех сторон раздались дружные крики: «Вот так ведро! Где вы его раздобыли?» Старик сейчас же стащил цилиндр с головы и украдкой сунул его под кресло. Когда страдающий подагрой профессор Уэдли заковылял к своему месту, шутники, к его величайшему смущению, хором осведомились о том, не болит ли у профессора пальчик на ноге. Но самый горячий приём был оказан моему новому знакомцу, профессору Челленджеру. Чтобы добраться до своего места – крайнего в первом ряду, – ему пришлось пройти через всю эстраду. Как только его чёрная борода показалась в дверях, аудитория разразилась такими бурными приветственными криками, что я подумал: опасения Тарпа Генри подтвердились – публику привлекла сюда не столько сама лекция, сколько возможность посмотреть на знаменитого профессора, слухи о выступлении которого, по-видимому, успели разнестись повсюду.

При его появлении в передних рядах, занятых хорошо одетой публикой, раздались смешки – на сей раз партер относился сочувственно к бесчинству студентов. Публика приветствовала Челленджера оглушительным рёвом, точно хищники в клетке зоологического сада, заслышавшие вдали шаги служителя в час кормёжки. В этом рёве ясно звучали неуважительные нотки, но, в общем, шумный приём, оказанный профессору, выражал скорее интерес к нему, чем неприязнь или презрение. Челленджер улыбнулся устало и снисходительно, как улыбается добродушный человек, когда на него налетает свора тявкающих щенков, потом медленно опустился в кресло, расправил плечи, любовно погладил бороду и, прищурившись, надменно глянул в переполненный зал. Рёв ещё не успел стихнуть, как на эстраде появились председатель, профессор Рональд Меррей, и лектор, мистер Уолдрон. Заседание началось. Надеюсь, профессор Меррей извинит меня, если я упрекну его в том, что он страдает недостатком, свойственным большинству англичан, а именно – невнятностью речи. По-моему, это одна из загадок нашего века. Почему люди, которым есть что сказать, не желают научиться говорить членораздельно? Это так же бессмысленно, как переливать драгоценную влагу через трубу с закрытым краном, отвернуть который до конца можно без всякого труда.

Профессор Меррей обратился с несколькими глубокомысленными замечаниями к своему белому галстуку и графину с водой, затем шутливо подмигнул серебряному канделябру, стоявшему по правую его руку, и опустился в кресло, уступив место известному популярному лектору мистеру Уолдрону, которого публика встретила аплодисментами. Физиономия у мистера Уолдрона была мрачная, голос резкий, манеры заносчивые, но он обладал даром усваивать чужие мысли и преподносить их непосвящённым в доступной и даже увлекательной форме, расцвечивая свои доклады множеством шуток на самые, казалось бы, неподходящие темы, так что в его изложении даже перемещение равноденствий или эволюция позвоночных приобретали юмористический характер.

В простой, а подчас и живописной форме, которой не мешала научность терминологии, лектор развернул перед нами картину возникновения мира, взятую как бы с высоты птичьего полёта. Он говорил о земном шаре – огромной массе светящегося газа, пылавшей в небесной сфере. Потом рассказал, как эта масса начала охлаждаться и застывать, как образовались складки земной коры, как пар превратился в воду. Всё это было постепенной подготовкой сцены к той непостижимой драме жизни, которой предстояло разыграться на нашей планете. Перейдя к возникновению всего живого на Земле, мистер Уолдрон ограничился несколькими туманными, ни к чему не обязывающими фразами. Можно почти с уверенностью сказать, что зародыши жизни не выдержали бы первоначальной высокой температуры земного шара. Следовательно, они возникли несколько позже. Откуда? Из остывающих неорганических элементов? Весьма вероятно. А может статься, они были занесены извне каким-нибудь метеором? Вряд ли. Короче говоря, даже мудрейшие из мудрых не могут сказать ничего определённого по этому вопросу. Пока что нам не удаётся создать в лабораторных условиях органическое вещество из неорганического. Наша химия не в силах перебросить мост через ту пропасть, которая отделяет живую материю от мёртвой. Но природа, оперирующая огромными силами на протяжении многих веков, сама является величайшим химиком, и ей может удаться то, что непосильно для нас. И больше тут сказать нечего.

Вслед за этим лектор перешёл к великой шкале животной жизни и ступенька за ступенькой, от моллюсков и беспозвоночных морских тварей к рыбам и пресмыкающимся, добрался наконец до производящей на свет живых детёнышей кенгуру, прямого предка всех млекопитающих, а следовательно, и тех, что находятся в этом зале. («Ну положим!» – голос какого-то скептика из задних рядов.) Если юный джентльмен в красном галстуке, крикнувший «Ну положим!» и, по-видимому, имеющий основание думать, что он вылупился из яйца, соблаговолит задержаться после заседания, лектор будет очень рад ознакомиться с такой достопримечательностью. (Смех.) Подумать только, что процессы, веками происходившие в природе, завершились созданием юного джентльмена в красном галстуке! Но разве эти процессы действительно завершились? Следует ли считать этого джентльмена конечным продуктом эволюции, так сказать, венцом творения? Лектор не хочет оскорблять джентльмена в красном галстуке в его лучших чувствах, но ему кажется, что, какими бы добродетелями ни обладал сей джентльмен, всё же грандиозные процессы, происходящие во Вселенной, не оправдали бы себя, если б конечным результатом их было создание вот такого экземпляра. Силы, обусловливающие эволюцию, не иссякли, они продолжают действовать и готовят нам ещё бо́льшие сюрпризы.

Расправившись под общие смешки со своим противником, мистер Уолдрон вернулся к картинам прошлого и рассказал, как высыхали моря, обнажая песчаные отмели, как на этих отмелях появлялись живые существа, студенистые, вялые; рассказал о лагунах, кишащих всякой морской тварью, которую привлекало сюда тинистое дно и особенно – изобилие пищи, что способствовало её стремительному развитию.

– Вот, леди и джентльмены, откуда пошли те чудовищные ящеры, которые до сих пор вселяют в нас ужас, когда мы находим их скелеты в вельдских или золенгофенских сланцах[14]. К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого человека.

– Это ещё далеко не факт! – прогудел кто-то на эстраде.

Мистер Уолдрон был человек выдержанный, к тому же острый на язык, что особенно почувствовал на себе джентльмен в красном галстуке, и перебивать его было небезопасно. Но последняя реплика, очевидно, показалась ему настолько нелепой, что он даже несколько растерялся. Такой же растерянный вид бывает у шекспироведа, задетого яростным бэконианцем, или у астронома, столкнувшегося с фанатиком, который утверждает, что Земля плоская. Мистер Уолдрон смолк на секунду, а затем, повысив голос, с расстановкой повторил свои последние слова:

– К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого человека.

– Это ещё не факт! – снова прогудел тот же голос.

Уолдрон бросил удивлённый взгляд на сидевших за столом профессоров и наконец остановился на Челленджере, который улыбался с закрытыми глазами, словно во сне, откинувшись на спинку стула.

– А, понимаю! – Уолдрон пожал плечами. – Это мой друг профессор Челленджер! – И под хохот всего зала он вернулся к прерванной лекции, как будто дальнейшие пояснения были совершенно излишни.

Но этим дело не кончилось. Какой бы путь ни избирал докладчик, блуждая в дебрях прошлого, все они неизменно приводили его к упоминанию об исчезнувших доисторических животных, что немедленно исторгало из груди профессора тот же зычный рёв. В зале уже предвосхищали заранее каждую его реплику и встречали её восторженным гулом. Студенты, сидевшие тесно сомкнутыми рядами, не оставались в долгу, и как только чёрная борода Челленджера приходила в движение, сотни голосов, не давая ему открыть рот, дружно вопили: «Это ещё не факт!» – а из передних рядов неслись возмущённые крики: «Тише! Безобразие!» Уолдрон, лектор опытный, закалённый в боях, окончательно растерялся. Он замолчал, потом начал что-то бормотать, запинаясь на каждом слове и повторяя уже сказанное, увяз в длиннейшей фразе и под конец набросился на виновника всего беспорядка.

– Это переходит всякие границы! – разразился он, яростно сверкая глазами. – Профессор Челленджер, я прошу вас прекратить эти возмутительные и неприличные выкрики!

Зал притих. Студенты замерли от восторга: высокие олимпийцы затеяли ссору у них на глазах! Челленджер не спеша высвободил своё грузное тело из объятий кресла.

– А я в свою очередь прошу вас, мистер Уолдрон: перестаньте утверждать то, что противоречит научным данным, – сказал он.

Эти слова вызвали настоящую бурю. В общем шуме и хохоте слышались только отдельные негодующие выкрики: «Безобразие!», «Пусть говорит!», «Выгнать его отсюда!», «Долой с эстрады!», «Это нечестно – дайте ему высказаться!»… Председатель вскочил с места и, слабо взмахивая руками, взволнованно забормотал что-то. Из тумана этой невнятицы выбивались только отдельные отрывочные слова: «Профессор Челленджер… будьте добры… ваши соображения… после…» Нарушитель порядка отвесил ему поклон, улыбнулся, погладил бороду и снова ушёл в кресло. Разгорячённый этой перепалкой и настроенный весьма воинственно, Уолдрон продолжал лекцию. Высказывая время от времени какое-нибудь положение, он бросал злобные взгляды на своего противника, который, казалось, дремал, развалившись в кресле, всё с той же блаженной широкой улыбкой на устах.

И вот лекция кончилась. Подозреваю, что несколько преждевременно, ибо заключительная её часть была скомкана и как-то не вязалась с предыдущей. Грубая помеха нарушила ход мыслей лектора. Аудитория осталась неудовлетворённой и ждала дальнейшего развёртывания событий.

Уолдрон сел на место, председатель чирикнул что-то, и вслед за этим профессор Челленджер подошёл к краю эстрады. Памятуя об интересах своей газеты, я записал его речь почти дословно.

– Леди и джентльмены… – начал он под сдержанный гул в задних рядах. – Прошу извинения, леди, джентльмены и дети… Сам того не желая, я упустил из виду значительную часть слушателей. – (Шум в зале. Пережидая его, профессор благостно кивает своей огромной головой и высоко поднимает руку, словно осеняя толпу благословением.) – Мне было предложено выразить благодарность мистеру Уолдрону за его весьма картинную и занимательную лекцию, которую мы с вами только что прослушали. С некоторыми тезисами этой лекции я не согласен, о чём счёл своим долгом заявить без всяких отлагательств. Тем не менее факт остаётся фактом: мистер Уолдрон справился со своей задачей, которая заключалась в том, чтобы изложить в общедоступной и занимательной форме историю нашей планеты, вернее, то, что он понимает под историей нашей планеты. Популярные лекции очень легко воспринимаются, но… – (тут Челленджер блаженно улыбнулся и бросил взгляд на лектора), – мистер Уолдрон, конечно, извинит меня, если я скажу, что такие лекции, в силу особенностей изложения, всегда бывают поверхностны и недоброкачественны с точки зрения науки, ибо лектор так или иначе, а должен приспосабливаться к невежественной аудитории. – (Иронические возгласы с мест.) – Лекторы-популяризаторы по сути своей паразиты. – (Протестующий жест со стороны возмущённого Уолдрона.) – Они используют в целях наживы или саморекламы работу своих безвестных, придавленных нуждой собратьев. Самый незначительный успех, достигнутый в лаборатории, – один из тех кирпичиков, что идут на сооружение храма науки, – перевешивает всё полученное из вторых рук, перевешивает всякую популяризацию, которая может поразвлечь часок, но не принесёт никаких ощутимых результатов. Я напоминаю об этой общеизвестной истине отнюдь не из желания умалить заслуги мистера Уолдрона, но для того, чтобы вы не теряли чувства пропорции, принимая прислужника за высшего жреца науки. – (Тут мистер Уолдрон шепнул что-то председателю, который привстал с места и обратил несколько суровых слов к стоявшему перед ним графину с водой.) – Но довольно об этом. – (Громкие одобрительные крики.) – Позвольте мне перейти к вопросу, представляющему более широкий интерес. В каком месте я, самостоятельный исследователь, был вынужден поставить под вопрос осведомлённость нашего лектора? В том, где речь шла об исчезновении с поверхности земли некоторых видов животной жизни. Я не дилетант и выступаю здесь не как популяризатор, а как человек, научная добросовестность которого заставляет его строго придерживаться фактов. И поэтому я настаиваю на том, что мистер Уолдрон глубоко ошибается, утверждая, будто так называемые доисторические животные исчезли с лица земли. Ему не приходилось видеть их, но это ещё ничего не доказывает. Они действительно являются, как он выразился, нашими предками, но не только предками, добавлю я, но и современниками, которых можно наблюдать во всём их своеобразии – отталкивающем, страшном своеобразии. Для того чтобы пробраться в те места, где они обитают, нужны только выносливость и смелость. Животные, которых мы относили к юрскому периоду, чудовища, которым ничего не стоит растерзать на части и поглотить самых крупных и самых свирепых из наших млекопитающих, существуют до сих пор… – (Крики «Чушь! Докажите! Откуда вы это знаете? Это ещё не факт!») – Вы меня спрашиваете, откуда я это знаю? Я знаю это, потому что побывал в тех местах, где они живут. Знаю, потому что видел таких животных… – (Аплодисменты, оглушительный шум и чей-то голос: «Лжец!») – Я лжец? – (Единодушное: «Да, да!») – Кажется, меня назвали лжецом? Пусть этот человек встанет с места, чтобы я мог увидеть его. – (Голос: «Вот он, сэр!» – и над головой студентов взлетает яростно отбивающийся маленький человечек в очках, совершенно безобидный на вид.) – Это вы осмелились назвать меня лжецом? – («Нет, сэр!» – кричит тот и, словно Петрушка, ныряет вниз.) – Если кто-либо из присутствующих сомневается в моей правдивости, я охотно побеседую с ним после заседания. – («Лжец!») – Кто это сказал? – (Опять безобидная жертва взмывает высоко в воздух, отчаянно отбиваясь от своих мучителей.) – Вот я сейчас сойду с эстрады, и тогда… – (Дружные крики: «Просим, дружок, просим!» Заседание на несколько минут прерывают. Председатель вскакивает с места и размахивает руками, словно дирижёр. Профессор окончательно разъярён. Он стоит, выпятив вперёд бороду, багровый, с раздувающимися ноздрями.) – Все великие новаторы встречали недоверие толпы, а недоверие – это клеймо дураков! Когда к вашим ногам кладут великие открытия, у вас не хватает интуиции, не хватает воображения, чтобы осмыслить их. Вы способны только поливать грязью людей, которые рисковали жизнью, завоёвывая новые просторы науки. Вы поносите пророков! Галилей, Дарвин и я… – (Продолжительные крики и полный беспорядок в зале.)

Всё это я извлёк из своих торопливых записей, которые хоть и были сделаны на месте, но не могут дать должного представления о хаосе, воцарившемся к этому времени в аудитории. Началось такое столпотворение, что некоторые дамы уже спасались бегством. Общему настроению поддались не только студенты, но и более солидная публика. Я сам видел, как седобородые старцы вскакивали с мест и потрясали кулаками, гневаясь на закусившего удила профессора. Многолюдное собрание бурлило и кипело, точно вода в котле. Профессор шагнул вперёд и воздел руки кверху. В этом человеке чувствовалась такая сила и мужественность, что крикуны постепенно смолкли, усмирённые его повелительным жестом и властным взглядом. И зал притих, приготовившись слушать.

– Я не стану вас задерживать, – продолжал Челленджер. – Стоит ли попусту тратить время? Истина остаётся истиной, и её не поколебать никакими бесчинствами глупых юнцов и, с сожалением должен добавить, не менее глупых пожилых джентльменов. Я утверждаю, что мною открыто новое поле для научных исследований. Вы это оспариваете. – (Общие крики.) – Так давайте же проведём испытание. Согласны ли вы избрать из вашей среды одного или нескольких представителей, которые проверят справедливость моих слов?

Профессор сравнительной анатомии мистер Саммерли, высокий жёлчный старик, в суховатом облике которого было что-то придававшее ему сходство с богословом, поднялся с места. Он пожелал узнать, не являются ли заявления профессора Челленджера результатом его поездки в верховья реки Амазонки, предпринятой два года тому назад.

Профессор Челленджер ответил утвердительно.

Далее мистер Саммерли осведомился, каким это образом профессору Челленджеру удалось сделать новое открытие в местах, обследованных Уоллесом, Бейтсом и другими учёными, пользующимися вполне заслуженной известностью.

Профессор Челленджер ответил на это, что мистер Саммерли, по-видимому, спутал Амазонку с Темзой. Амазонка гораздо больше Темзы, и, если мистеру Саммерли угодно знать, река Амазонка и соединяющаяся с ней притоком река Ориноко покрывают в общей сложности площадь в пятьдесят тысяч квадратных миль. Поэтому нет ничего удивительного, если на таком огромном пространстве один исследователь обнаружит то, чего могли не заметить его предшественники.

Мистер Саммерли возразил с кислой улыбкой, что ему хорошо известна разница между Темзой и Амазонкой, заключающаяся в том, что любое утверждение касательно первой легко можно проверить, чего нельзя сказать о второй. Он был бы премного обязан профессору Челленджеру, если б тот указал, под какими градусами широты и долготы лежит та местность, где обретаются доисторические животные.

Профессор Челленджер ответил, что до сих пор он воздерживался от сообщения подобных сведений, имея на это веские основания, но сейчас – конечно, с некоторыми оговорками – он готов представить их комиссии, избранной аудиторией. Может быть, мистер Саммерли согласен войти в эту комиссию и лично проверить правильность утверждения профессора Челленджера?

Мистер Саммерли. Да, согласен. (Бурные аплодисменты.)

Профессор Челленджер. Тогда я обязуюсь представить все необходимые сведения, которые помогут вам добраться до места. Но поскольку мистер Саммерли намерен проверять меня, я считаю справедливым, чтобы его тоже кто-нибудь проверял. Не скрою от вас, что путешествие будет сопряжено со многими трудностями и опасностями. Мистеру Саммерли необходим спутник помоложе. Может быть, желающие найдутся здесь, в зале?

Вот так нежданно-негаданно наступает перелом в жизни человека! Мог ли я подумать, входя в этот зал, что я стою на пороге самых невероятных приключений, таких, которые мне даже не мерещились! Но Глэдис! Разве не об этом она говорила? Глэдис благословила бы меня на такой подвиг. Я вскочил с места. Слова сами собой сорвались у меня с языка. Мой сосед Тарп Генри тянул меня за пиджак и шептал:

– Сядьте, Мелоун! Не стройте из себя дурака при всём честном народе!

В ту же минуту я увидел, как в одном из первых рядов поднялся какой-то высокий рыжеватый человек. Он сердито сверкнул на меня глазами, но я не сдался.

– Господин председатель, я хочу ехать! – повторил я.

– Имя, имя! – требовала публика.

– Меня зовут Эдуард Дан Мелоун. Я репортёр «Дейли газетт». Даю слово, что буду совершенно беспристрастным свидетелем.

– А ваше имя, сэр? – обратился председатель к моему сопернику.

– Лорд Джон Рокстон. Я бывал на Амазонке, хорошо знаю эти места и поэтому имею все основания предлагать свою кандидатуру.

– Лорд Джон Рокстон пользуется мировой известностью как путешественник и охотник, – сказал председатель. – Но участие в этой экспедиции представителя прессы было бы не менее желательно.

– В таком случае, – сказал профессор Челленджер, – я предлагаю, чтобы настоящее собрание уполномочило обоих этих джентльменов сопровождать профессора Саммерли в его путешествии, целью которого будет расследование правильности моих слов.

Под крики и аплодисменты всего зала наша судьба была решена, и я, ошеломлённый огромными перспективами, которые вдруг открылись перед моим взором, смешался с людским потоком, хлынувшим к дверям. Выйдя на улицу, я смутно, как сквозь сон, увидел толпу, с хохотом несущуюся по тротуару, и в самом центре её чью-то руку, вооружённую тяжёлым зонтом, который так и ходил по головам студентов. Потом электрическая карета профессора Челленджера тронулась с места под весёлые крики озорников и стоны пострадавших, и я зашагал дальше по Риджент-стрит, поглощённый мыслями о Глэдис и о том, что ждало меня впереди.

Вдруг кто-то дотронулся до моего локтя. Я оглянулся и увидел, что на меня насмешливо и властно смотрят глаза того высокого, худого человека, который вызвался вместе со мной отправиться в эту необычайную экспедицию.

– Мистер Мелоун, если не ошибаюсь? – сказал он. – Отныне мы с вами будем товарищами, не так ли? Я живу в двух шагах отсюда, в Олбени. Может быть, вы уделите мне полчаса? Я очень хочу потолковать с вами кое о чём.