Читать книгу Звезды как пыль - Айзек Азимов - Страница 2

В студенческой комнате отдыха было пусто и темно. В половине пятого утра иначе и быть не могло. И все же Джонти немного помедлил на пороге открытой двери и старательно прислушался.

– Нет, – проговорил он негромко. – Свет включать не надо. Для разговора он нам не понадобится.

– На эту ночь темноты мне уже по горло хватило.

– А мы дверь оставим открытой.

Спорить у Байрона сил не было. Он плюхнулся в ближайшее кресло и устремил взгляд на дверной проем. Прямоугольник света быстро сократился до узкой полоски. Теперь, когда все осталось позади, он начал дрожать.

Джонти придержал дверь и просунул в щель тонкую тросточку.

– Поглядывай на дверь, – сказал он. – Свет подскажет нам, если кто-то будет проходить мимо или попытается войти.

Байрон сказал:

– Пожалуйста… Мне сейчас не до болтовни про заговоры. Если не возражаешь, мне бы хотелось поскорее узнать, о чем ты мне хотел сказать. Понимаю, ты спас мне жизнь, и завтра я тебя подобающе отблагодарю. А прямо сейчас я бы предпочел немного выпить и хорошенько выспаться.

– Я тебя понимаю, – сказал Джонти. – Но ты только что избежал слишком долгого сна. А мне бы хотелось, чтобы ты его избегал как можно дольше. Тебе известно, что я знал твоего отца?

Вопрос оказался неожиданным. Байрон вздернул брови, но Джонти в темноте вряд ли это заметил.

– А он никогда не говорил мне, что знаком с тобой, – сказал он.

– Я бы удивился, если бы он сообщил тебе об этом. Он не знает меня под тем именем, которым я пользуюсь здесь. Кстати, ты в последнее время с отцом говорил?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что ему грозит большая опасность.

– Что?

Джонти крепко сжал руку Байрона выше локтя.

– Пожалуйста! Говори тихо!

Байрон только тут понял, что до этого они говорили шепотом.

Джонти продолжал:

– Скажу точнее. Твой отец за решеткой. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, конечно же, не понимаю, – съязвил Байрон. – Кто его посадил в тюрьму, и на что ты намекаешь? Зачем ты мучаешь меня?

У Байрона разболелась голова, кровь пульсировала в висках. Воздействие гипнита и то, что он едва избежал смерти, лишали его возможности вести беседу на равных с хладнокровным щеголем, сидевшим так близко, что шепот звучал, будто крик.

– Наверняка, – послышался шепот Джонти, – ты имеешь хоть какое-то представление о том, чем занимается твой отец?

– Если ты знаком с моим отцом, то тебе прекрасно известно, что он владелец ранчо в Вайдемосе. Он ранчер. Вот чем он занимается.

Джонти сказал:

– Что ж, у тебя нет причин мне доверять – за исключением того, что ради тебя я рисковал собственной жизнью. Но я и так знаю всего, что ты мог бы мне сказать. Например, мне известно, что твой отец участвовал в заговоре против тираннийцев.

– Категорически отрицаю, – сердито прошептал Байрон. – Ты очень помог мне сегодня, но это не дает тебе права делать такие заявления о моем отце.

– Ты уклоняешься от ответов, поступаешь очень глупо и попусту тратишь мое время. Неужели ты не видишь, что положение дел не таково, чтобы бросаться словами? Скажу прямо. Твой отец сейчас в тираннийской тюрьме. Может быть, его уже нет в живых.

– Я тебе не верю. – Байрон привстал.

– У меня точные сведения.

– Давай закончим этот разговор, Джонти. У меня нет настроения разгадывать загадки, и мне совершенно ни к чему эти твои попытки добиться…

– Добиться чего? – Голос Джонти зазвучал не так рафинированно, как раньше. – Какая для меня выгода от того, что я тебе это рассказываю? И позволь тебе напомнить: то, что мне известно, и то, о чем ты не желаешь слышать, дало мне ясно понять, что будет предпринята попытка убить тебя. Судя по тому, что только что произошло, Фаррилл.

Байрон проговорил:

– Начни с начала и говори обо всем прямо. Я готов слушать.

– Хорошо. Как я понимаю, Фаррилл, тебе известно о том, что я землевладелец из Королевств Туманности, хотя и выдаю себя за уроженца Веги.

– Я об этом догадывался по твоему акценту, но мне это не казалось таким уж важным.

– Но это важно, друг мой. Я прибыл сюда потому, что так же, как твой отец, недолюбливаю тираннийцев. Они уже пятьдесят лет угнетают наши народы. Это немалый срок.

– Я не политик.

Шепот Джонти снова зазвучал раздраженно.

– Ой, ты только не думай, что я один из их агентов и пытаюсь навлечь на тебя беду. Я говорю тебе правду. Меня схватили год назад – точно так же, как твоего отца сейчас. Но мне удалось бежать, и я прилетел на Землю. Думал, что здесь я буду в безопасности до тех пор, пока не смогу вернуться. Больше мне нечего рассказать тебе о себе.

– Это намного больше того, о чем я просил, сэр. – Байрон никак не мог избавиться от неприязни в своем голосе. Джонти вызывал у него раздражение своей рафинированной манерностью.

– Понимаю. Но мне было необходимо сообщить тебе хотя бы это, потому что именно на этой почве я познакомился с твоим отцом. Он работал вместе со мной – вернее, я работал вместе с ним. Он знал меня, но для меня он не был тем, кем представлялся официально – высокопоставленным аристократом с планеты Нефелос. Понимаешь?

Байрон кивнул, хотя в темноте Джонти бы этого не увидел, и ответил:

– Да.

– Подробнее об этом говорить нет смысла. У меня и здесь есть источники информации, и я знаю о том, что твой отец за решеткой. Об этом я знаю точно. Даже если бы это были просто догадки, то сегодняшнее покушение на твою жизнь стало веским доказательством.

– Каким образом?

– Если тираннийцы заполучили отца, разве они оставят в живых сына?

– Хочешь сказать, что это тираннийцы подсунули радиационную бомбу мне в комнату? Это невозможно.

– Почему же это невозможно? Тебе разве не ясна их позиция? Тираннийцы правит пятьюдесятью мирами. При этом их в сто раз меньше тех, кем они правят. При таком положении простой силы недостаточно. Они прибегают к слежке, интригам, убийствам. Они свили в космосе широчайшую, крепкую, мелкоячеистую сеть. Не удивлюсь, если окажется, что она простирается на пятьсот световых лет, вплоть до Земли.

Байрон еще не отошел от пережитого кошмара. Издалека доносились приглушенные звуки: в коридоре устанавливали свинцовые щиты. А в его комнате наверняка до сих пор стрекотал счетчик радиоактивности.

Он сказал:

– Какая-то бессмыслица. На этой неделе я возвращаюсь на Нефелос. Тираннийцам это должно быть известно. Зачем им понадобилось убивать меня здесь? Подождали бы немного – и заполучили бы меня.

Он обрадовался, найдя промах в рассуждениях Джонти. Ему очень хотелось верить собственной логике.

Джонти наклонился ближе к Байрону. От его дыхания, освеженного какими-то пряностями, у Байрона зашевелились волосы на виске.

– Твой отец популярен. Его смерть – а если уж его тираннийцы посадили в тюрьму, то запросто могут казнить – вызовет возмущение даже у трусливой расы рабов, которую пытаются взрастить тираннийцы. Ты мог бы возглавить сопротивление, став новым ранчером в Вайдемосе. Казнить тебя – это стало бы для тираннийцев вдвое большей опасностью. Они не хотят плодить мучеников. А вот если бы ты погиб на далекой планете, в результате несчастного случая, это было бы для них очень удобно.

– Я тебе не верю, – прошептал Байрон.

Других средств защиты у него не осталось.

Джонти встал, поправил тонкие перчатки.

– Ты заходишь слишком далеко, Фаррилл. Ты выглядел бы куда более убедительно в своей роли, если бы признал, что совсем ничего не знаешь. Твой отец, вероятно, оберегал тебя от жестокой реальности ради того, чтобы тебя защитить, но все же я сомневаюсь, что на тебя никак не повлияли его убеждения. Твоя ненависть к тираннийцам не может не быть зеркальным отражением его ненависти. И ты не можешь быть не готов к борьбе с тираннийцами.

Байрон пожал плечами.

Джонти сказал:

– Он даже может признать, что ты уже взрослый, поручив тебе важное дело. Это очень удобно – то, что ты находишься здесь, на Земле. Вполне вероятно, что ты сумеешь совместить полученное образование с определенным заданием. Например, с таким заданием, чтобы тираннийцы не смогли тебя прикончить.

– Какая-то глупая мелодрама.

– Вот как? Что ж, пусть все так и остается. Если до тебя сейчас не доходит правда, все покажет развитие событий. Будут новые попытки покушений на тебя, и следующая будет удачной. С этого мгновения, Фаррилл, ты мертвец.

Байрон встрепенулся.

– Постой! А тебе-то какое дело до всего этого?

– Я патриот. Мне бы хотелось снова увидеть Королевства свободными, чтобы там народ сам выбирал себе правительства.

– Нет. Каков твой личный интерес? Я не поверю в идеализм чистой воды, потому что тебе это не свойственно. Прости, если я тебя обидел.

Байрон произносил слова веско, упрямо.

Джонти сел и сказал:

– Мои земли конфисковали. До моей ссылки мне претило получать приказы от этих карликов. И с тех пор для меня нет ничего важнее того, чтобы снова стать таким человеком, каким был мой дед до прихода тираннийцев. Разве это недостаточно практичная причина, чтобы мечтать о революции? Твой отец стал бы вождем этой революции. Ты предаешь его!

– Я? Мне двадцать три года, и я понятия не имею обо всем этом. Ты мог бы найти людей получше меня.

– Несомненно, мог бы, но кроме тебя у твоего отца нет сыновей. Если твоего отца казнят, ты станешь владельцем ранчо в Вайдемосе, и для меня ты был бы столь же ценен, даже если бы тебе было всего двенадцать лет, и ты был бы идиотом с рождения. Ты нужен мне по той же самой причине, по которой тираннийцы хотят от тебя избавиться. И если все, о чем я говорю, звучит для тебя неубедительно, то для них все как раз наоборот. В твоей комнате лежала радиационная бомба. Она могла предназначаться только для одного: убить тебя. А кто еще мог бы захотеть тебя убить?

Джонти терпеливо дождался ответа Байрона. И тот прошептал:

– Никто. Я не знаю никого, кто хотел бы убить меня. Значит, насчет моего отца все правда!

– Это правда. Смотри на это так, словно он – жертва войны.

– Думаешь, от этого мне станет легче? Наверное, ему даже памятник воздвигнут когда-нибудь? Со светящейся надписью, которую будет видно за десять тысяч миль в космосе? – У него начал срываться голос. – И я от этого должен быть счастлив?

Джонти ждал, но Байрон больше ничего не сказал.

– Как ты намерен поступить? – спросил Джонти.

– Я вернусь домой.

– Значит, ты все еще не понимаешь своего положения.

– Я сказал: я вернусь домой. А ты от меня чего хочешь? Если отец еще жив, я его освобожу. А если мертв, тогда я… тогда я…

– Тише! – В шепоте Джонти, который был старше Байрона, послышалось раздражение. – Ты бунтуешь, как дитя. Тебе нельзя лететь на Нефелос. Неужели ты не понимаешь, что нельзя? Я говорю с ребенком или с разумным молодым человеком?

Байрон пробормотал:

– Что ты предлагаешь?

– Ты знаешь Правителя Родии?

– Приспешника тираннийцев? Знаю. И знаю, кто он такой. В Королевствах все знают, кто он такой – Хинрик V, Правитель Родии.

– Ты с ним когда-нибудь встречался?

– Нет.

– А я именно это имел в виду. Если ты с ним не встречался – значит, ты его не знаешь. Он имбецил, Фаррилл. В буквальном смысле слова. Но когда ранчо в Вайдемосе конфискуют тираннийцы – а они непременно конфискуют твои земли, как и мои – вашу собственность передадут Хинрику. Тираннийцы решат, что ваше ранчо попадет в надежные руки. И ты должен лететь туда.

– Почему?

– Потому, что Хинрик имеет хотя бы какое-то влияние на тираннийцев – не более того, на что способна слюнявая марионетка. Но он может все устроить так, что ты там получишь вид на жительство.

– Не понимаю, с какой стати. По идее, он должен выдать меня тираннийцам.

– Так и есть, но ты будешь начеку насчет этого, и есть кое-какой шанс, что ты сумеешь этого избежать. Помни: ты – носитель высокого и важного титула, но этого, самого по себе, маловато. В этой сфере заговоров самое главное – практичность. Люди станут крутиться около тебя из сентиментальных соображений и из уважения к твоему имени, но, чтобы их удержать, тебе понадобятся деньги.

Байрон задумался.

– Мне нужно время, чтобы решить.

– У тебя нет времени. Твое время закончилось тогда, когда тебе в комнату подсунули радиационную бомбу. Пора действовать. Я могу дать тебе рекомендательное письмо к Хинрику Родийскому.

– Значит, ты с ним так хорошо знаком?

– Твоя подозрительность никогда крепко не засыпает, да? Однажды я возглавлял делегацию, посланную ко двору Хинрика автархом Лингана. Поскольку Хинрик умственно отсталый, он меня вряд ли вспомнит, но не осмелится в этом признаться. Мое письмо послужит тебе для того, чтобы представиться Хинрику, а дальше импровизируй. Письмо я тебе подготовлю к утру. В полдень вылетает рейсовый звездолет к Родии. У меня есть для тебя билет. Я тоже вылетаю, но другим рейсом. Не задерживайся. Ты ведь здесь все дела закончил?

– Еще предстоит защита диплома.

– Бумажка? Она что-то значит для тебя?

– Теперь уже нет.

– Деньги есть?

– Достаточно.

– Отлично. Будь их слишком много – это выглядело бы подозрительно. Фаррилл! – резко окликнул Байрона Джонти.

– Что? – отозвался погрузившийся в легкий ступор Байрон.

– Вернись к своим однокашникам. Никому не говори, что улетаешь. Пусть обо всем говорят твои действия.

Байрон заторможенно кивнул. В дальних уголках его сознания проснулась мысль о том, что он не выполнил свою миссию и тем самым тоже подвел отца, которому грозила смерть. Он ощутил горечь провала. Почему он так мало знал? Знай он больше, он бы смог разделить с отцом грозящую тому опасность. Ему не должны были позволить действовать, почти ничего не зная.

А теперь, когда ему открылась правда, или, по крайней мере, открылось больше правды, чем он знал раньше, об истинной роли его отца в заговоре, он понимал, насколько важен тот документ, который он должен был раздобыть на Земле, в здешнем архиве. Но теперь у него не было на это времени. Не было времени на размышления об этом. Не было времени спасти отца. Наверное, даже не осталось времени жить.

Он сказал:

– Я все сделаю, как ты скажешь, Джонти.

Сандер Джонти, остановившись на ступенях лестницы общежития, быстро обвел взглядом университетский кампус. Восторга у него это зрелище не вызвало.

Зашагав по мощеной дорожке, не слишком плавно вьющейся по псевдо-сельской территории, присущей всем кампусам с античных времен, он увидел впереди огни главной улицы города. За этими огнями сияла вечная радиоактивная синева горизонта – молчаливое свидетельство доисторических войн. Сейчас она была хорошо видна, а днем почти исчезала.

Джонти на пару секунд задержал взгляд на небе. Миновало уже больше пятидесяти лет с тех пор, как явились тираннийцы и положили конец свободной, процветающей жизни самостоятельных в политическом отношении двух дюжин планет, расположенных в далеких глубинах космоса за Туманностью. И вот теперь, неожиданно и преждевременно, этим мирам грозило полное удушение.

Они до сих пор не успели оправиться от потрясения, нанесенного им налетевшей грозой, поразившей их будто мощнейшим ударом молнии. Остались только судорожные подергивания, тщетно возбуждавшие то одну планету, то другую.

Не так просто было сделать эту дрожь более организованной, чтобы объединить ее в один мощный, четко рассчитанный всплеск. Это была трудная и долгая задача. Что ж, он слишком долго ржавел здесь, на Земле. Настала пора возвращаться.

Другие, остававшиеся дома, почти наверняка сейчас пытались дозвониться ему в комнату общежития. Джонти зашагал быстрее.

Войдя в комнату, он уловил луч. Луч – это было личное послание, за безопасность которого пока можно было не бояться. И, кроме Джонти, это послание прочесть никто бы не смог. Для получения такого луча не нужен был никакой обычный приемник. Не требовалось ничего металлического, снабженного проводами, для того, чтобы уловить слабые потоки электронов, шепот импульсов, летящий через гиперпространство с планеты, отстоящей от Земли на полтысячи световых лет.

Пространство в комнате Джонти было поляризовано и готово к приему. Текстура пространства была лишена каких-либо искажений. Поляризацию заметить можно было исключительно во время приема луча. И в этом ограниченном пространстве приемником могло работать только сознание Джонти, потому что только электрические характеристики системы его нервных клеток были способны откликаться на вибрации луча, несущего послание.

Послание было таким же личным, как уникальные характеристики волн, испускаемых головным мозгом Джонти, и во всей вселенной, где обитали квадриллионы людей, вероятность того, что послание продублируется и попадет к кому-то другому, равнялась цифре с двадцатью нулями к одному.

Джонти ощутил покалывание в мозге в ответ на вызов, тянущийся к нему через бескрайнюю пустоту и непостижимость гиперпространства.

– Вызов… вызов… вызов… вызов…

Отправка луча была не таким простым делом, как его прием. Для того чтобы сформировать специфическую волну-носитель, предназначенную для отправки послания конкретному человеку за пределами Туманности, требовалось механическое устройство. Это устройство располагалось внутри узорчатой пуговицы, которую Джонти носил на правом плече. Устройство автоматически активировалось, как только Джонти вошел в поляризованное пространство своей комнаты, а потом ему нужно было только сосредоточиться и настроить соответствующим образом мысли.

– Я здесь!

Уточнять смысла не имело.

Занудное повторение сигнала вызова сразу же прекратилось и превратилось в слова, формировавшиеся в сознании Джонти.

– Мы приветствуем вас, сэр. Вайдемос казнен. Эта новость пока, естественно, не обнародована.

– Это меня не удивляет. Еще кто-нибудь пострадал?

– Нет, сэр. Ранчер никого не назвал. Он отважный и верный делу человек.

– Да. Но требуется не только отвага и верность делу – иначе его бы не схватили. Не помешало бы немного трусости. Ну да ладно! Я говорил с его сыном, новым владельцем ранчо. Он только что побывал на грани гибели. Мы его используем.

– Можно поинтересоваться, каким образом, сэр?

– Будет лучше, если на твой вопрос ответит развитие событий. Пока что я не могу предсказать последствия. Завтра он отправится на встречу с Хинриком Родийским.

– С Хинриком?! Молодой человек очень рискует! Ему известно, что…

– Я рассказал ему все, что знаю сам, – резко ответил Джонти. – Мы не можем доверять ему сильнее, пока он не покажет себя. В нынешних обстоятельствах мы можем рассматривать его всего лишь как человека, которым можно рискнуть и пожертвовать, как любым другим. Да, им вполне можно пожертвовать. Сюда мне больше не звоните. Я покидаю Землю.

С этими словами Джонти взмахнул рукой и прервал ментальный контакт.

Затем он спокойно и сосредоточенно обдумал события дня и ночи и старательно взвесил каждое из них. Он медленно улыбнулся. Все было сделано идеально, и теперь комедия могла продолжаться сама по себе.

Места для случайностей не осталось.