Читать книгу Ржавая Луна. Повести - Берта Рокавилли - Страница 7

Право ненавидеть
Глава пятая

Оглавление

Разведясь с мужем, Глаша вместо облегчения испытала жесткую паническую атаку. В Одинцове она никого не знала. Соседки по этажу, всегда готовые к беседе, принадлежали к другому поколению. Ровесницы же шарахались от нее, так как она была неважно одета – исключительно прикрыть наготу, а местные модницы наряжались в Москве на Рижской или в Лужниках. Если мать говорила о какой-то тряпке: «Тебе очень идет», это означало, что они нашли, наконец, самую дешевую тряпку на одинцовском рынке. БЖ считала, что такой замухрышке, как ее дочь, незачем наряжаться, а молодой муж больших денег домой не приносил, сам армейские ботинки донашивал.

Конечно, насчет замухрышки – это всё Жужина брехня. Аглая была высокая, стройная, коса пшеничного цвета короной лежала на ее голове так же, как и у матери, а черты лица были безупречны. Но лицо это словно сбрызнули лимонным соком – настолько выражение его было кисло. На старой картине Синьорелли антихрист изображен красивым, но унылым и надменным. Такова была и молодая разведенка.

Те подруги из поселка, что пошли в кулинарный техникум, теперь уже работали в московских ресторанах и спорили о кальдо и мондонго, Глаша же не могла поддержать разговор на подобные темы, так как безнадежно отстала. Единственные люди, которые по собственной воле хотели пообщаться с ней, это местные активисты с душеспасительными брошюрами, чьё активное дружелюбие каменным лицом не спугнёшь.

Задушенные в самом зародыше чувства и невысказанные мысли – а кому их выскажешь?! – свивались в сложные петли и ткали хронический невроз.

Ровесницы Глаши, оказавшиеся в аналогичных обстоятельствах, спасались телевизором, но ее телик лишь бесил. Искренне пытаясь отвлечься от рутины в кино и сериалах, она не могла погрузиться в них с головой – слишком критически настроенный ум. Персонажи друг друга хреначат кулаками, тяжелыми ботинками и даже огнетушителем, а потом улыбаются и – о чудо! – все зубы у них целы, и они снова готовы к любви! Или, к примеру, человек, тридцать лет прослуживший в полиции, наконец применяет оружие, убивает подозреваемого и впадает в глубочайшую депрессию. Экий неженка! Аглае казалось, что попади оружие к ней в руки, она бы уж точно нашла ему применение, и это скорее излечило бы ее от депрессии, а не ввергло в нее.

Вот оберег от злых и гадких,

а вот патрончики к нему.


Мелодрамы же Глаша и вовсе не смотрела – люди, упивающиеся своей любовью, причиняли ей почти физические страдания своим счастливым видом. Была б ее воля, она запретила бы молодым девушкам смотреть мелодрамы. Вернее, нет: она запретила бы их снимать.

– Они же только крутят романы и сношаются, будто других дел нет! Подсыпать крысиного яду было бы гуманнее, чем внедрять в неокрепшие умы такую ложь! – возмущалась Аглая. Особенно ее забавляла последовательность в телепрограмме: «Новые амазонки», «Три полуграции», «Старые клячи». – Кто составлял?! Выпишите ему премию!..

Столь же критично смотрела она и на людей: в каждом находилась какая-то гнильца. На своих новых приятельницах она видела целлюлит даже сквозь одежду, а уж их ограниченность видела невооруженным глазом. Аглая судила ближнего строго и беспощадно, по уставу инквизиции.

Какой-нибудь пресловутый коуч сидит у себя в междужопинске и говорит: «Мыслите позитивно, не критикуйте!» С некоторых пор вообще стало модно отказываться от оценочных суждений. Мол только факты и никаких там хорошо и плохо. Но разве не должен человек ежесекундно делать выбор между добром и злом? Отказаться от того единственного, что отличает человека от скота? То есть какой-то недоучка, купивший диплом психолога, сказал, что оценочные суждения – это слишком субъективно, и всё человечество дружно погрузилось в блаженное свинство. Оценочные суждения – это и есть тот самый нравственный выбор, отказ от которого означает не только равнодушие, но и в некотором роде лояльность по отношению ко злу. Это означает признать, что жизнь – это всего лишь форма существования материи, а люди – биомасса. Но это же фашизм. Разве нет? Только эмоциональный инвалид может быть свободен от оценочных суждений.

Она очень нуждалась в друзьях, но продвинутые девушки с бухгалтерских курсов не посчитали возможным принять ее, мало что деревенскую, так еще и столь же приятную, как клизма с уксусом, в свой круг общения, и очень скоро она научилась обходиться без друзей. Только БЖ время от времени появлялась и, не стесняясь присутствием ребенка, забавлялась тем, что напоминала дочери, какая та несчастная, и уходила удовлетворенной лишь тогда, когда Глаша начинала рыдать над своей загубленной жизнью. Если дочь не реагировала на ее нападки, Женя чувствовала себя обманутой и напирала сильнее.

– Я ранила твои мелкие чувства? Ой, не драматизируй! Подумаешь, хрупкая какая! Какое еще человеческое достоинство?! Не выдумывай! Я тебе жениха на блюде поднесла, а ты его не удержала, и теперь тебе, дурёхе, придется до конца дней вековать одной! – это был основной лейтмотив. Любящие родители постарались бы вообще ни при каких обстоятельствах не касаться болезненной темы, но где их взять-то, любящих? Как говорится, близкий человек убьет с одного удара – ведь он знает слабые места, знает, куда бить.

– Дети такие неблагодарные! – не раз констатировала Жужа. Сатурн, схомячивший между делом своих детей, наверное, руководствовался тем же мотивом.

Как-то в школе на уроке домоводства у девчонок возник спор, как туго наматывать шпульку, и староста заявила: «Меня мама так учила! Я маме доверяю больше, чем учительнице!» Глаша только подивилась. Сама она ни в каких смелых фантазиях не могла бы такого сказать.

О Рите Жужу говорила в третьем лице: «Ох, какие у нее зубы-то страшные, в папашку», а потом удивлялась, что внучка не только не спешит встречать ее с воплями радости, но и элементарно поздороваться не желает.

– Ты воспитала какую-то ущербную личность! – делала вывод Жужа, видимо, считая, что вправе судить о воспитании. Собственно, потому Аглая и поспешила покинуть неродное и нелюбимое Одинцово. Она к тому времени уже работала в Москве и каждый день ездила на работу в туго набитой маршрутке по туго набитому шоссе мимо красочного граффити «Москва – жлобский город». Все разговоры о возможности брать работу на дом оказались враньем.

Еще сложнее всё обстояло с Ритой. Глаша не знала, как воспитывать ребенка, и посоветоваться ей было не с кем (БЖ как советчица не рассматривалась). Она искренне верила, что ее негативный опыт актуален и для дочери, а потому свое разочарование жизнью переливала в дочь, сочтя ее подходящим сосудом:

– Не важно, что твои подружки думают – они такие же жлобихи, как и их родители. Мальчиков к себе не подпускай – им только одного надо. Бабку не слушай, она темная и ничего хорошего тебе не посоветует, у нее образование семь классов. Училка твоя – кочерёжка старая, из ума давно выжила, не надо на нее ориентироваться. Ты – овца среди волков, вокруг одни враги. Те, кого ты считаешь друзьями, над тобой смеются, думают лишь о том, как тебя одурачить.

Школьные каникулы были для Глаши фантастическим подарком: пусть хотя бы три месяца в году ребенка воспитывают те, кто знает, как это делать. Однако она помнила, как ей самой не нравилось у бабки в Жупе, а потому старалась делить дочкины каникулы на части: недельку-другую у бабки (чтобы не успеть завыть от тоски), а большую часть лета в пионерском лагере или санатории.

Тутуновка юной художнице действительно не нравилась – там ей плюнули в душу, и это запомнилось навечно. Подружки, по которым она скучала весь учебный год и к которым спешила вернуться на каникулах, встретили ее злобными насмешками. В памяти Риты были настоящие подруги, верные и чуткие, вычитанные из книг – именно о таких подругах она и думала, ожидая лета. Она их сочинила. Но эта сугубо литературная фантазия разбилась о реальность. Поселковые девчонки искренне и обоснованно считали ее чужой: «Смотрите-ка, москвачка приехала! Скажи, москвачка, Ельцина видела? А евойную Наину?» Они клевали ее с таким увлечением и азартом, с каким хищные птицы с длинными клювами клюют черепаху, предварительно разбив ее о камни. Другие дети после подобных наездов как-то мирятся, но молчаливая Рита прощать была не склонна – дружбе настал конец. Глаша, конечно же, успокаивала ребенка: «Они простые деревенские дурочки, в Москве ты заведешь себе новых друзей», но и новые друзья, хоть и имели лексикон побогаче, оказались почти такими же ядовитыми. Развлекали они себя тем, что выбирали жертву и подвергали ее публичному осмеянию. То, что они считали шутками, у Риты не вызывало улыбки. Психопаты, отрезающие людям головы, тоже ведь считают, что это хорошая шутка, а те, кто не способен такую шутку оценить, по мнению психопатов, просто лишены чувства юмора.

Вообще, с подружками как-то не задалось. Еще в детском саду какая-то не особо одаренная девочка рисовала палочкой на песке волнистые линии и утверждала, что она пишет письмо. Рита уже умела читать, поэтому легко разоблачила негодяйку. Разгорелся конфликт, и призванная воспитательница приняла сторону негодяйки, мол, каждый играет, как ему нравится, «а ты не выделывайся» – было сказано Рите. С тех пор миновало много лет, по похожая ситуация повторялась еще не раз. Коллективу не нужны слишком умные. Библиотека – вот единственное место, где такие, как Рита, могли найти себе достойного собеседника под пыльной обложкой. Может быть, именно поэтому она начала лепить себе друзей из полимерной глины.

Что же касается организованного отдыха – пионерский лагерь в лесу с комарами или санаторий у моря с медузами, то Рита в отличие от своей матери не любила ни столовые, ни котлеты с компотами, ни дружные детские коллективы с их шумными играми. Ей нужен был лишь материал для творчества и возможность уединения. Илья готов был взять ее на лето к себе, но тут Аглая была непреклонна:

– Опекун должен быть морально устойчив. У тебя этот пункт хромает.

– Тебе понравилось в пионерском лагере? – спрашивал Риту Илья.

– Нет, – отвечала она категорично и без возможности различных трактовок. Ко всем прочим бедам Риту отправляли не в тот лагерь, где отдыхали все ее одноклассницы, а в другой, где у Глаши была скидка, а потому Рита так и оставалась для всех чужой: девочки возвращались в школу после лета сплоченные общими воспоминаниями, интересами, только им понятными шутками, Рита же могла лишь хлопать глазами. Но блюсти интересы дочери ее родители не умели, да и где бы они такому научились?! У Жужи?

– Ну ничего! В следующий раз обязательно понравится! – спешила пресечь всякие споры Аглая, гордая тем что снова удалось одержать верх над Ильёй, который и знать не знал, что идет какое-то противостояние.

Глаша всегда была на войне. У собеседника нужно было вызвать либо комплекс неполноценности, либо комплекс вины, чтобы с полным правом кайфовать от своего превосходства – другого способа взаимодействия с социумом она себе не представляла. У крысы всю жизнь растут зубы, поэтому ей необходимо их обо что-то стачивать. Глаша стачивала клыки о своих домочадцев. Слова о любви к ближнему были для нее лишь бессмысленным набором букв, и отец мог утешаться лишь тем, что у дочери с матерью отношения еще хуже, чем с ним.

В сердцах Рита как-то сказала матери: «Я вас обоих ненавижу!», но мать передала отцу лишь то, что дочь ненавидит его. Про обоих решила умолчать. Рита всё слышала (снимать параллельную трубку было ее слабостью) и уличила мать во лжи.

– Говорят, от лжи з-зубы белеют, – дочкин тон при этом был весьма ядовитый – именно так Глаша говорила с теми, кого стремилась уязвить.

– Закрой свой поганый рот!

– Всё, что есть во мне п-поганого, от тебя! – парировала Рита.

– Что ты там пищишь, комар недобитый?!

– Х-хватит! Ты д-думала, что сможешь управлять мною, как куклой, которой руку в ж-жопу вставляют, – Рита и в самом деле производила впечатление смиренницы, но оно было в корне ошибочно. Она помалкивала, чтобы лишний раз не демонстрировать свое заикание, а вовсе не по причине слабоволия и покорности. Яда у нее было достаточно, как у мамы, а, может быть, и как у бабушки Жени, и уступать в своих битвах она не планировала.

Скандал разгорелся на много часов. Подводя итоги дня, Глаша осознала, что ведет себя точно так же, как Жужа, и это отвратительно. В Глашином детстве, в те редкие дни, когда мать брала на себя нелегкий труд воспитания, случались совершенно беспочвенные обвинения, наподобие: «Сволочишка мелкая, ты взяла мою тушь для ресниц!» И даже когда выяснялось, что Глаша ничего не брала, за оскорбления мать никогда не извинялась – это уж совсем зашквар. И взрослая Аглая тоже не могла извиняться. А потому каждая осталась при своем мнении.

Из-за трудных родов Рита получилась с продолговатой головой, да и отцовские зубы ее не слишком красили. Всё, что она думала о семье, о браке, о собственных родителях и тех людях, с которыми ее может свести общество, если относиться к нему без предубеждения, выражалось одним лишь подергиванием века, после чего она невозмутимо продолжала лепить своих хоббитов. «Я не завожу новых знакомств, чтобы в людях лишний раз не разочаровываться», – говорила вся ее поза, но Глаше казалось, что этой своей похабной ухмылкой дочь выражает ей свое осуждение за неблагополучие в семье, за форму головы, даже за выбор партнера, гены которого наделили ее бобровыми зубами, а потому бесилась и всё время была на взводе. И было с чего! Ее нежеланный, некрасивый и необщительный ребенок взрослел и требовал к себе еще больше внимания, но Глаша не могла дать ему того, чего сама никогда не получала – родительской любви.

На самом деле, ничего подобного Рита о матери не думала. Ей вообще для счастья нужен был только кусок полимерной глины и чтобы не беспокоили. Ты либо творец, либо тварь, третьего не дано, – считала дочь.

В бухгалтерской конторе, которой Аглая запродала свою душу, имелся штатный психолог (а как без него, если людей – склонных к депрессиям и суициду трудоголиков – эксплуатировали до полной непригодности), и она заглянула, чтобы посоветоваться по поводу Риты. На вопрос учительницы о будущем Рита ответила, что скорее всего уйдет в монастырь.

– Что же ты будешь там делать? – изумилась классная руководительница.

– Ну, не знаю, может быть, самогон гнать с другими монашками… – ответ был тем более странен, что ни пьющей, ни религиозной ее семью ну никак нельзя было назвать. В другой раз – в пионерском лагере – дочка как-то заявила, что хотела бы жить со зверушками на необитаемом острове, и лучше, чтобы никакой корабль с так называемыми спасателями ее не нашел. Вряд ли девочка читала Сартра и знала, что ад – это другие, но каким-то образом ее мировоззрение оказалось насквозь пропитанным экзистенциализмом.

– Если бы была возможность спасти одного литературного персонажа, кто бы это был? – спрашивал учитель литературы. Рита оказалась в категории тех асоциально настроенных детишек, что ответили: «Муму. Или Белый Бим. Или пёс из повести Джека Лондона, не помню, как звали». Но вряд ли человек. Где-то она слышала, что девяносто процентов всех несчастий, что случаются с людьми, происходят из-за других людей. Не исключено, что от мамы.

Всё это Аглая рассказала специалисту, но очень скоро выяснилось, что самой Глаше терапия нужнее, чем дочке. Клиническая депрессия. Только существование Риты удерживало от наложения на себя рук. Но где-то глубоко внутри гнусный голосок нашептывал Глаше, что не будь Риты, то и такой глубокой депрессии не случилось бы…

О чем думает червяк, когда его насаживают на крючок?

Товарки без конца говорили о том, что время от времени детей нужно отправлять к бабкам и дедкам, а себе устраивать праздник. По понятным причинам Аглая этого сделать не могла. К прабабке – да, но не к Жуже. Подруги недоумевали – что это за отношения такие с родителями. Чтобы не углубляться в дебри, Глаша всем говорила, что у нее неродная мать, а потом грызла себя ночами, потому что это неправильно: Родину и маму нужно идеализировать при любых обстоятельствах, как бы они ни выкобенивались.

Если бы Аглая рассказала Илье о рекомендациях психолога (стриженная под мальчика дама рекомендовала ей лечить депрессию, а не отрицать), он бы отправил ее в клинику, где привели в порядок Татьяну: денег на семью он никогда не жалел, а Глаша, несмотря ни на что, оставалась частью семьи. Но она бы скорее удавилась, чем призналась бывшему мужу в том, что нуждается в помощи подобного рода. «Разве я похожа на психичку?!» – с интонациями Царицы Ночи возмутилась бы она. А потому депрессия осталась с ней навечно, несмотря на перемену внешних обстоятельств.

Пару-тройку раз Аглая сходила на беседу к мудрому доктору, где и услышала то, что и без дипломированного психолога знает любой более или менее грамотный человек:

– Все чувства важны и для чего-то нужны. Ваша злость помогает вам не только вернуть чувство собственного достоинства, но и осознать себя, свои собственные желания.

– Но вправе ли мы злиться на тех, кто подарил нам жизнь?

– Подарил? Так ли? Если ваша мать требует чего-то взамен этого дара, значит, не подарила, а до сих пор торгуется. И до тех пор, пока она влияет на ваши поступки, всё это – не ваша жизнь.

Именно тогда Глаша решилась. Да, муж ее после ругал за невыгодный обмен квартиры, но зато это была ее воля. Первое самостоятельное решение в жизни, не навязанное матерью, которую, кстати, даже не поставили в известность. Безрассудное поведение – один из признаков клинической депрессии и бывает вызвано крайней степенью отчаянья. Взрослая, вполне дееспособная Аглая боялась даже представить себе, какую реакцию вызвал ее побег, а потому с матерью больше не виделась. Никогда.

В ту пору, когда Илюша занимался Глашиным квартирным вопросом, у них бывали минуты откровений, и она поделилась с ним одним не самым приятным воспоминанием из своего поселкового детства. Мать приехала навестить ее. Кроссовок не привезла, хотя ей неоднократно сообщали, что это необходимо для физкультуры. Было время тотального дефицита. По межгороду звонили: «Привези спортивную обувь! Любую!»

– Не понимаю, какая разница, в чем ходить на физкультуру! В деревне! Можно подумать, тут дом моделей!

– В чем, например? – спрашивала бабка.

– Ну, я не знаю, – она делала утомленное лицо. Заботиться о ребенке – это так нудно. Не то чтобы Женя была как-то уж слишком занята, но если бы ее спросили, сколько времени она готова уделить дочери, она бы ответила, что нисколько, это слишком скучно. – Можно же в той же обуви, в которой она по двору бегает! – искренне недоумевала Жужу. Ей бы хотелось, чтобы близкие существовали сами по себе, не обременяя ее никакими заботами, причем кровное родство никак на желание заботиться не влияло. Как только друзья или родные требовали внимания и заботы, она нервно начинала их с себя стряхивать, как герои фильмов ужасов стряхивают с себя пауков.

На самом деле у Глаши была зимняя обувь и летние шлепанцы, которые раньше были босоножками, но, когда стали маловаты, из них с помощью ножниц бабка сделала шлепанцы. А для межсезонья существовали резиновые сапоги. Всё. «По двору» Глаша, как и прочие дети, бегала босиком. Стометровка, прыжки через козла и через перекладину – в обрезанных босоножках. Обхохочешься. Она страдала, а для одноклассников ее страдания были поводом к веселью. Возможно, именно тогда к ней приклеилось трагическое выражение лица. И поскольку смириться с тем, что идти на физкультуру ей снова придется в шлепанцах, Глаша не могла, то с максимальной серьезностью подготовила список всего, что нужно в школу – корявенько, но по пунктам. Мать умиленно воскликнула:

– Утибоземой! – и вернулась в город, оставив список на кухонном столе. Глаша, увидев свою бумажку, разрыдалась. Бабка пошла на почту звонить Жуже и распекать ее за легкомысленное отношение к нуждам ребенка. В результате в следующий свой приезд Жужа схватила дочь за ухо и прошипела:

– Ты, пропадлина, зачем бабку нервируешь?! В интернат захотела?

Больше Глаша ничего не просила до самого выпускного. Она вдруг осознала, что мать нарочно ее провоцирует на такую вспышку гнева, за которую действительно можно было бы упечь в интернат: комсомольской активистке Жуковой всегда была важна собственная моральная правота. Но поскольку для Глаши она всегда была совершенно чужой женщиной, то и настоящей вспышки гнева не получилось, ведь чужие люди не вызывают таких сильных эмоций, как близкие. Не в том беда, что мать относилась к ней как какому-то малозначимому факту своей биографии, а в том, что окружающие это видели и жалели ее. Не Глашиных подружек – дочек жившей по соседству алкоголички, а ее, чья красавица-мать покинула поселок ради лучшей доли. «Бедненькая, – слышала она за спиной, – ножки тоненькие!» Желание, чтобы человечество со всем своим хваленым гуманизмом скрылось в водах потопа, возникло в ней именно поэтому.

Детей недаром воспитывают на сказках. Там отчетливо видна граница между добром и злом. Бармалей должен быть злой, а мама – добрая. Когда мама – сложный человек (т.е. злобная сука с душой мелкой, как лужа) и нет четкой границы между черным и белым, у мелких поганцев создаются неверные, нечеткие представления о добре и зле, если, конечно, они вообще формируются. Бывает, что люди и вовсе без нравственных ориентиров всю жизнь обходятся.

Теперь, годы спустя, туфель у Аглаи было как у сороконожки. Она купила шведский шкафчик для всего этого модельного добра (с каким-то бесовским названием), и Илье даже пришлось его собирать – он понимал, что это психическая травма. (Дома Надежда пилила его за то, что из-за этого шкафчика он пропустил соревнования по бальным танцам, где выступали его дети, эгоист!) Однако навещая дочь и оставляя на столе несколько купюр, ему приходилось не раз слышать от бывшей жены категоричные требования:

– Мне не хватает обуви! Эти ни к чему не подходят.

Прогнав мужа, Аглая была уверена, что ему предстоит скитаться и побираться на помойках. И одна из главных ее печалей как раз в том и состояла, что он, подлец, не оправдал ее надежд, став человеком не только успешным, но и счастливым. Он и сам испытывал неловкость по этому поводу. «С одним посохом перешел я сей Иордан, а теперь у меня два стана». И именно Глаша чаще всего сообщала ему с оперным пафосом о том, какой он эгоист.

Но и у него была своя травма. 90% успеха в нашей жизни зависит от самооценки. Плохо, что ее обычно разрушают именно те люди, которые должны ее укреплять – семья. Одна из причин его нелюбви к Глаше была в том, что с ней он не мог притвориться кем-то другим, отрешиться от своего прошлого, от родителей, от корней, так сказать. Она знала его как облупленного, знала, что в собственной семье он был никто и звать никак, знала, что ему (как, впрочем, и ей) было отказано в самом праве быть личностью. Да, у тебя сейчас фантастическая сантехника, но я-то помню, как ты ёжился зимой в дощатом скворечнике во дворе. Чтобы кем-то стать, начинать надо было с чистого листа. С другими людьми. Но и унылая Аглая была ему так же необходима, как другие члены семьи: благодаря ей он острее чувствовал, как Бог милостив к нему.

Ржавая Луна. Повести

Подняться наверх