Читать книгу Код времени - Д. В. Ковальски, Дмитрий Ковальски - Страница 2

1

Комната была самой обычной типовой городской квартирой, небогатой, но и не бедной. Обои с ненавязчивым узором, которые вышли из моды лет десять назад, серо-бежевый линолеум с царапинами от мебели, старая стенка, которая собиралась, скорее всего, еще в другой эпохе. На кухне, куда вел узкий коридор, тускло мерцал потолочный светильник с желтым абажуром, от которого все казалось слегка прокуренным. Ванная с облупившейся плиткой и скрипучей дверью, балкон, заваленный коробками и лыжами. Жилье как жилье. Квартира, каких миллионы.

В центре этой жизни, посреди комнаты, сидел мужчина в майке-алкоголичке и растянутых трикотажных штанах. Он был крепко связан. Руки за спиной, грудь туго перетянута, ноги склеены, рот и глаза залеплены серой изолентой, широкой, матовой, образующей характерную складку на щеке. Почти не шевелился. Только время от времени дергал носом, словно комар сел и нельзя согнать.

У окна, попивая чай с лимоном из белой кружки с надписью «Сочи-2008», стоял он – человек без имени и эмоций, с кобурой на ремне и биноклем в руке. Все выглядело настолько буднично, что можно было подумать: он просто наблюдает за соседями.

– Вижу, – тихо сказал он, чуть прищурившись. – Сидят за столом. Изучают какую-то книгу.

Он перевел бинокль чуть ниже, скользнул по столу, по бокам, по полкам, снова на девушку.

– Часы видишь? – спросили в наушнике.

– Нет. Пока нет.

Выждав паузу, человек без имени спросил.

– Вы уверены, что у него нужные вам часы?

Голос в ухе усмехнулся.

– Да. Этот болван раструбил об этом на весь интернет.

Человек оторвал бинокль от глаз, сделал глоток чая, поставил кружку на подоконник, вытер губы рукавом.

– Что прикажете? Забрать часы или подождать?

– Давай подождем и посмотрим, что он станет делать, – ответили в наушнике. – А ты наблюдай. Не вмешивайся, но и не спускай с него глаз. И послушай, о чем они толкуют.

– Принято, – коротко кивнул он и тут же отключил связь.

– Ага, – пробормотал он сам себе и только собрался вернуться к наблюдению, как сзади послышался глухой, гнусавый, обиженный звук.

Связанный мужчина что-то промычал, протянуто, с обидой, как будто хотел напомнить, что его тут забыли, и у него, между прочим, затекло все тело и чешется нос.

Человек без имени медленно обернулся. Несколько секунд просто смотрел, затем лениво обратился к хозяину квартиры, любезно приютившему незваного гостя.

– Простите за неудобство, – вежливо сказал он. Голос у него был спокойный, даже теплый. – Так уж вышло, что у вас самый хороший вид. Панорама отличная. Просто грех не воспользоваться.

Он наклонил голову, как будто сочувствуя, а затем добавил чуть тише:

– Но не переживайте. Совсем скоро я уйду. И вам, честное слово, будет лучше, если вы не будете мне мешать.

Связанный мужчина, насколько мог, кивнул. И, к удивлению, даже улыбнулся. Может, от страха, а может, просто потому, что не нашел ничего умнее. Улыбка получилась кривая, натянутая, сквозь изоленту.

Человек без имени пожал плечами, будто говоря: «Вот и договорились» – и снова повернулся к окну. Из небольшой черной сумки он достал лазерный направленный микрофон, который навел в сторону окна Воронцова. Тот должен был считать вибрации со стекла и преобразовать в речь. Затем поднял бинокль и уставился на фигуру парня, активно жестикулировавшего руками.

Он собирался послушать, о чем говорят в квартире в доме напротив.

2

Вика сидела за столом, разложив тяжелую книгу на столе перед монитором, который все еще тихонько гудел, будто хотел поучаствовать в процессе, но никто его не звал. Клавиатура была сдвинута в сторону. На нее легла половина страницы с замызганным уголком, а сама Вика, сосредоточенно хмурясь, копалась в телефоне – пальцы стучали по экрану с отработанной скоростью, как будто она успевала прочитать все за долю секунды. Рядом, аккуратно положенные, лежали часы с открытой крышкой.

– Да погоди ты! – нервно всплеснул руками Данил, который уже третий круг ходил по комнате, то останавливаясь, то разворачиваясь, словно пытался выговорить все, что его распирало. – Как так? Ты не слышала Бернеса? Марка Бернеса? Серьезно?

Он остановился, наклонился над ней, смотрел сверху вниз, прищурившись, проверяя, не издевается ли она.

Вика медленно подняла на него глаза и посмотрела так, как умеют смотреть только умные девушки в очках с роговой оправой, взглядом, в котором было все: уничижение, и презрение, и капля сожаления оттого, что сделал неправильный выбор и теперь предстоит платить лучшими годами жизни.

– Я тебя правильно поняла, – произнесла она медленно, – ты считаешь, что слушать Бернеса – это базовое требование к тем, кто интересуется историей?

– Не-не-не, – Данил отступил, но не сдался. – Я считаю, что это базовое требование к человеку вообще! Ну… к человеку, у которого есть душа! «Темная ночь»… «Журавли»… Ничего не звенит внутри?

– У меня звенит только от твоего голоса, – сухо сказала Вика. – Пять минут назад ты говорил с дикой уверенностью о том, что собираешься разгадать тайну этих часов, – напомнила она. – И, как ты сказал, раскрыть преступление, в котором погиб обладатель этих часов. А сейчас тебя вдруг зацепило то, что я никогда не слушала Марка Бернеса.

– У вас в доме вообще никто его не слушал? – Данил поднял брови, как будто она только что призналась, что не знает, кто такой Гагарин.

– Нет. Никто.

– Да как так?! – он снова сделал круг по комнате, отмахнувшись от реальности. – Да это же… Это же часть истории. Не просто певец… Это – культура. Это… это наш Фрэнк Синатра, только круче. Добрей, что ли. Мне вообще кажется, если бы все слушали песни Бернеса, люди бы навсегда оставались человечными.

– Мы точно все еще про часы? – Вика отложила телефон и прищурилась.

Данил замер. Слегка растерянно огляделся, как будто пытался вспомнить, как сюда попал.

– Ну… – он почесал подбородок. – Просто ты заговорила про музыку…

– Потому что символ на крышке часов очень похож на скрипичный ключ.

– Такие рисовали на виниловых пластинках, которые слушал…

– Да-да, я помню, твой отец. И тебе прививал любовь к Бирнесу.

– Бернес, – смущенно поправил девушку Данил.

– Да какая разница? Может, вернемся к изучению? Или я пошла… Потому что чем больше ты несешь чушь, тем я больше сомневаюсь, что поступила правильно.

Вика закатила глаза, но улыбка все-таки дрогнула в уголке губ.

– Ладно, – наконец протянул Данил.

Вика, перевернув страницу, сдвинув очки чуть ниже , не глядя на Данила, ткнула пальцем в иллюстрацию.

– Да, в символе действительно есть скрипичный ключ. Видишь вот эту часть? У основания. Это не просто декоративный элемент. Он тоже что-то значит.

– Как музыка связана с математикой? – Данил нахмурился.

– Да напрямую, – спокойно ответила Вика, не отрывая взгляда от книги. – Математика – это структура и ритм. Повторение и пропорции. То же самое и в музыке. Музыка – это упорядоченный звук. Все, что звучит гармонично, всегда математически выверено. Даже если ты этого не замечаешь.

– А я думал, это все на вдохновении, – пробормотал Данил, потирая висок. – Вжух – и пошла великая симфония.

– Нет. Этот символ здесь не случайно. Как и подпись на задней крышке.

– Ты можешь ее прочитать?

– Загуглить, – поправила девушка. – Это стих Ветхого Завета из книги Экклезиаста. Переводится как «Я познал, что все, что делает Бог, пребывает вовек: к тому нечего прибавить и от того нечего убавить; и Бог делает так, чтобы благоговели пред лицом Его».

– Эккк… кого?

– Экклезиаста, собирательный образ проповедника, но не суть, эта же надпись есть в книге. И кстати, в книге Экклезиаста этот стих четырнадцатый, а глава третья. Совпадение? – спросила она с улыбкой.

– Не думаю, – ответил Воронцов.

– В моей книге тоже есть эта надпись, и используется она как эпиграф к статье о теории планирования. В ней говорится, что в мире все события предопределены и, зная все переменные, можно рассчитать исход каждого.

Воронцов напрягал мозги, чтобы не пропустить ни одного слова. Значит, предчувствие его не подвело.

– Вот, – сказала она, тыча пальцем в статью. – Сообщество математиков. Люди науки, которые через числа, вероятности, комбинации пытались определить, как может сложиться будущее. Прогнозировать события. Но здесь никакого гадания. Чистая математика и нотная грамота. И, – она ткнула в угол страницы, – у них был свой знак. Вот он.

Воронцов медленно присел, глядя то на книгу, то на часы, то снова на книгу. Он открыл было рот, но потом закрыл. Потом снова открыл.

– Подожди, ты хочешь сказать… это было тайное общество математиков-музыкантов-предсказателей?

– Не знаю, но, судя по статье, им удалось просчитать вероятность чуть ли не ста процентов событий второй половины двадцатого века. И тогда поняли, что история развивается в единой системе.

– Системе?

– Да. И, по их словам, все – часть системы. Любое событие. Любая встреча. Любая смерть.

– Погоди, – резко сказал Данил, вскакивая с места. Он подскочил к куче белья и, свалив ее, явил миру проигрыватель. Через секунду в руках появилась пластинка с черно-белой фотографией Марка Бернеса.

– Ты серьезно? – спросила Вика, даже не поворачивая головы, но бровь поднялась так высоко, что, казалось, она уже хотела съехать с этого разговора. – Ты хранишь этот мусор?

– Не мусор, а наследство, – кивнул он. – Музыка помогает мне упорядочить мысли, да и вдруг здесь тоже сокрыто послание?

Он сказал это потому, что желание включить Бернеса жгло грудь с того самого момента, как Вика сказала, что не знакома с его творчеством. Хотелось добавить ситуации саундтрек, чтобы покрепче зафиксировать ее в памяти.

Под скрип иглы по винилу он сел ближе, почти вплотную, так, что между ними остался только воздух, слегка пахнущий мятной жвачкой и чем-то цветочным, легким, из тех ароматов. Затем заиграла музыка, тихо и неуверенно, словно была незваным гостем на этом празднике.

– Так-то лучше, – сказал он, даже не понимая, что оборвал человека без имени на самом интересном месте.

Данил склонился над книгой, туда, где Вика держала пальцем статью, и вроде бы смотрел в слова, но глаза все равно ускользали – на прядь волос, на изгиб плеча, на родинку под ухом.

– Может, выключим? – спросила Вика.

– А вдруг нас прослушивают? – пошутил Данил и даже не понял, что попал в точку.

– Вряд ли кто-то вообще догадывается о твоем существовании.

– Нет, ты же как-то меня нашла, – он посмотрел на нее и подмигнул, – тем более Марк Наумович никогда не бывает лишним.

Бернес пел с той самой надрывной теплотой, в которой скрывалась вся послевоенная тоска и светлая вера в добро:

«Три года ты мне снилась…»

А Данил думал только об одном: как странно, нелепо и невероятно складываются события. Он сидит сейчас рядом с ней, с девушкой, которую узнал только сегодня, а кажется, будто знал всегда. Он не думал, к чему это все приведет. Но был уверен, что уже не хочет, чтобы она уходила.

Она была серьезно увлечена подхватившей ее темой и, видимо, не замечала, как сильно на нее пялится Воронцов.

– Откуда у тебя эта книга? – спросил он, стараясь придать голосу легкость и непринужденность.

– Как и твой Бернес, от отца, – спокойно ответила Вика, не делая паузы, словно этот вопрос уже звучал когда-то. – Он у меня тоже любитель истории, – сказал она, чуть поджав губы, – любил рыться в старых бумагах, искать закономерности в хаосе. Наверное, от него у меня эта мания все объяснять. А твой отец, я так полагаю, сыщик? – спросила она, скосив на него взгляд.

– Был следователем. При жизни, – сказал Данил легко, даже с каким-то прежним светом в голосе. – В девяностые. Тогда все было по-другому. Допросы, сигареты, табельный пистолет и подозреваемые, которые сразу во всем признавались.

– Мне кажется, ничего с тех пор не изменилось.

– Ну да ладно, – пресек дальнейший разговор Данил и откинулся на спинку стула, – что делаем дальше?

– Так ты у нас сыщик, ты и скажи, – с иронией произнесла девушка.

Он задумался, сцепил пальцы в замок, посмотрел на часы – все те же «3:14», потом на статью, потом снова на Вику, потом снова на часы. И вдруг выпрямился, приподнялся, хлопнул по коленям, будто только что понял смысл жизни.

– Предлагаю узнать, – торжественно объявил он, – как погибший человек связан с этим кружком математических пророков. – Он прищурился. – Вполне возможно, это убийство не первое и не последнее.

Часы тихо щелкнули. Как будто согласились.

3

Она ушла поздно вечером, оставив Данила один на один с мыслями, которые, как непрошеные гости, тут же заняли весь чердак и принялись громыхать, топать и разводить сплетни. Он ворочался до глубокой ночи, разглядывая трещины на потолке, пытаясь поймать хоть одну завершенную мысль, но каждая ускользала. То часы, то девушка, то лицо убитого профессора, которое почему-то казалось забавным. То ли это был страх, то ли азарт, но к утру Данил чувствовал себя не как человек, а как чайник, из которого уже выкипела вся вода, но никто не убрал его с плиты.

Он не знал, когда именно уснул, но точно знал, что проснулся мгновенно. Стоило только первому лучу коснуться потолка, как он тут же вскочил, будто кто-то прошептал на ушко: «Вперед, Воронцов, настал твой час».

Все с той же фанатичной осторожностью, чтобы, не дай бог, не разбудить соседку снизу, он на цыпочках пробрался в коридор. По пути накинул рубашку с жилеткой. Посмотрел на старенькую кожанку, но решил, что уже достаточно тепло. По ощущениям, градусов двадцать тепла. Натянул туфли, предварительно смахнув губкой пыль с носков. Затем выскользнул за дверь и вышел на улицу, где воздух встретил его как старого знакомого.

Он пах… особенно.

В нем был ранний май, весенний ветер, цветущая сирень, сдобренная утренней влагой, и нечто еще. Что-то неуловимое вроде легкой тревоги перед первым свиданием или волнения перед контрольной, к которой не готов.

Проходя мимо кофейни на первом этаже дома, где стены выкрашены в пастель, лампы свисают на длинных проводах, а меню написано так, что не каждый гуманитарий разберет названий, Данил задержался у входа. Запах кофе схватил его за нос и, как мышь из мультфильма, завел внутрь.

– Салют, – поприветствовал его бариста. Высокий парень в фартуке цвета кофе с молоком – специально, чтобы скрывать пятна.

– Есть предложение, – Данил усмехнулся, облокотившись на стойку. – Сегодня ты мне, завтра я тебе.

– Снова пустой? – мягко уточнил бариста, будто это был их старый ритуал.

– Так точно, – ответил Воронцов, не теряя достоинства.

Бариста пожал плечами, достал с витрины круассан, налил в бумажный стакан черный батч и поставил все перед ним, наградив в конце теплой улыбкой.

– За счет заведения, потом сочтемся, – кивнул он.

– Когда стану успешным, обязательно верну сполна, – подмигнул Данил, схватил завтрак и, попрощавшись с кофейней звоном бронзовых колокольчиков, вышел на улицу.

Как-то он помог парню раскусить официанта, который подворовывал из кассы, и теперь изредка, в минуты особой надобности, пользовался его благодарностью. И каждый раз мысленно давал слово, что обязательно, когда будут лишние деньги, он закроет все долги.

– Лишние деньги – какое странное сочетание, – думал Воронцов, жуя хрустящее слоеное тесто с миндальной начинкой. – Такое вообще бывает?

Воронцов не шел к квартире профессора, а летел. Сквозь город, который расцветал и становился краше из-за радужных фантазий. Внутри него что-то гудело, будто внутренний голос уже знал, что день станет особенным.

Впереди ждала тайна. Самая настоящая, с убийством и красивой девушкой. А для Воронцова это было все равно что для рыцаря дракон. Ну или родительская кассета с фильмом «18+», которую ты случайно обнаружил в двенадцать лет.

Если бы улыбка могла освещать, то солнце в этот день вполне могло бы взять выходной, спрятаться за тучу и спокойно попивать чаек, пока Воронцов сиял за двоих. Воздух вокруг него вибрировал. Все светофоры встречали только зеленым сигналом, и автомобили пропускали, и двери сами распахивались. Ну вот если день задался, то тут и не поспорить. Может, стоило заскочить в магазин и взять лотерейный билет?

– Зачем? – отмахнулся от дурацких мыслей Данил.

Свой джекпот он уже сорвал. Дабы не упустить его, прибыл на место встречи раньше положенного срока.

Чтобы встретить ее достойно, как подобает, прислонился спиной к стене и сложил руки на груди. Выражение лица решил сделать отстраненно важным. Пусть понимает, что не все вокруг нее вертится.

Затем ослабил галстук.

Постоял.

Показалось слишком небрежно.

Затянул.

Постоял.

Теперь слишком строго.

Снова ослабил, расправил легкую складку на рубашке, поправил волосы, вытащил из кармана телефон, сделал вид, что пишет важное сообщение, хотя просто гонял иконки туда-сюда. Проверил блеск носков на туфлях. Вздохнул. Последний раз они сияли пару лет назад. Ну, ничего, одно дело – и успех не за горами. А там и до новой пары туфель недалеко.

Когда задумался и потерял этот важный вид, из-за угла появилась она. Спокойная, как раннее утро, и деловая, как дедлайн. Вика шла, уставившись на тротуар, на голове – белые наушники, волосы собраны в высокий хвост, легкий ветер развивал пряди по сторонам, и с каждым ее шагом Воронцову становилось все сложнее принять невозмутимый вид. Он выпрямился, постучал каблуком, как будто проверял прочность асфальта, и сделал шаг вперед.

– Мисс, вы потеряли часы и сердце… и оба, кажется, у меня, – пробормотал он свою заготовленную фразу, моментально пожалев, что не оставил ее в голове.

Вика сняла один наушник, прищурилась, на мгновение задумалась – то ли над шуткой, то ли над тем, стоит ли вообще в это вовлекаться, и сухо кивнула:

– Доброе утро.

Серое безучастное лицо. Таким не встречают людей, к которым есть хоть капля симпатии. Ее настрой тут же выбил почву из-под его ног. День вмиг стал самым обыкновенным. Даже солнце вдруг потускнело, а яркие краски весны обрели серые оттенки грязи.

– Доброе, – натянул улыбку Данил.

– Какой план? – сразу перешла к делу Вика, не теряя времени на любезности.

– Опросить соседей, выяснить, не видели ли чего подозрительного. А затем… – он понизил голос, добавив заговорщический прищур, – проникнуть в квартиру.

– Звучит как глупость, – заметила она. – Зачем нам опрашивать соседей и мелькать своими лицами?

– Таким, как у тебя, грех не поме… – но не договорил, остатки уверенности вышли из него, как воздух из пробитого колеса. – Это просто проверка, – он подмигнул и отстранился от нее на шаг. Сразу начнем с квартиры. Увидишь, что ни один замок не устоит перед этими ловкими руками…

Он покрутил кистями, одна из косточек предательски хрустнула.

– Ну-ну, – девушка закатила глаза. – Включи уже адекватного Воронцова и избавься от этого жуткого галстука. Такие, по-моему, не носят уже последнее тысячелетие.

Воронцов не выдал ни намека на обиду. Он с олимпийским спокойствием стянул тонкую ткань с шеи, словно снимал с себя бремя эпохи, ловко свернул в клубок и с достоинством метнул его в ближайшую мусорку, даже не удостоив кусок старой материи прощального взгляда. Попал метко, не коснувшись края.

– Так я тебе нравлюсь больше? – спросил он с той самой воронцовской улыбкой, что скрывала искренность.

Он включил весь арсенал: прищур, мягкая улыбка, наклон головы, легкий флер беззащитного флирта, будто его только что подстрелили стрелой Купидона прямо из окна второго этажа.

Но все это с треском разбилось о каменный, непоколебимый взгляд Вики. Она смотрела, сканируя его словно рентген в поликлинике, затем выдала:

– По крайней мере, теперь ты не выглядишь как свадебный ведущий, сбежавший с банкета.

– Я, кстати… – Он хотел сказать о том, что раньше выступал фокусником, но передумал. Слишком уж шатким был его авторитет. – Неважно, дамы вперед.

Квартира оказалась опечатаннной. Белая бумажка, приклеенная сотрудниками правоохранительных органов, уныло болталась на скотче, как будто и сама не верила в свою значимость. Данил на секунду остановился, склонил голову, изучил бумагу, потом без особых церемоний сорвал ее, аккуратно свернул и сунул в карман.

– Не оставляем следов, – пробормотал он. Чем-то, что подозрительно напоминало пилочку для ногтей, поковырявшись в замке, щелкнул, повернул запястье – и дверь со вздохом открылась.

Вика не смогла сдержать удивления.

– Вижу по глазам, что ты не верила в ловкость моих рук, а они еще и не такое умеют, – с наигранной галантностью сказал он, слегка поклонившись и приоткрыв дверь шире.

– Когда тебе надоест?

– Никогда, – ответил он и вошел.

Квартира встретила их тухлым запахом бумаги, пыли и старых штор. С момента его последнего визита все осталось на своих местах: книги в ряд, стопки документов на столе, чашка с засохшими следами чая.

– Я – в спальню, ты – в зал, – серьезно сказала Вика, и Данил кивнул.

Девушка изучала книжные полки, пока Воронцов изучал изгибы ее тела. Он видел, как она начала выдергивать тома, просматривать корешки, выискивая закладки, пометки, подсказки.

Но так он точно ничего не найдет. Пришлось пару раз ударить себя по щекам, чтобы оторвать от нее взгляд. Затем вошел в зал, где еще недавно лежал профессор. Он открыл дверцы шкафа, выдвинул ящики, начал перебирать папки, бумаги, какие-то старые квитанции, открытки, гарантийные талоны на миксер 1998 года и кучу мелочей, которые, для хозяина значили многое.

Никаких следов не осталось. Кроме разве что увядшего цветка. Чайные кружки не тронули, хотя следовало бы забрать их на экспертизу.

В этот раз времени у него было предостаточно.

Но даже это не помогло найти им хоть что-то полезное. Как будто вся квартира существовала только ради часов.

– Ничего, – выдохнула Вика, откидываясь на спинку стула. – Кроме вот… – Она показала карточку, выцветшую, с грифельной надписью и аккуратно вписанным именем. – Лабораторная.

– Ну хоть что-то, – Данил кивнул, подходя ближе. – Что за лаборатория?

Вика уже вбивала название в поиск. Пальцы бегали по экрану телефона, на лице появилась легкая складка между бровей.

– Такой лаборатории не существует, – сказала она спустя несколько секунд. – Ни одного совпадения.

– Странно, – почесал затылок Данил. – Вроде как, судя по карточке, он там работал.

Они продолжили искать, как двое кладоискателей без карты, но с безумной уверенностью, что сокровище точно где-то здесь. Просто кто-то не очень старается и вечно отвлекается. Вика методично проверяла каждый ящик, поднимала книги, заглядывала за картины и даже стучала по плинтусам – вдруг это окажется фильм про шпионов и откроется потайной ход.

Воронцов же, скорее, действовал методом интуиции. Он сел на старый диван, который скрипнул под ним так, будто умолял не трогать его, и потянул со столика альбом в потрепанном кожаном переплете. В таком обычно хранят семейные фотографии, дипломы и вырезки из газет.

С лицом кладоискателя-неудачника вошла Вика.

– Я его уже смотрела, – сказала она раздраженно. – Ничего не нашла.

– Может, ты не то искала… – пробормотал Данил, пролистывая страницы.

Сначала шли обычные черно-белые карточки: дедушкины усы, бабушкины пирожки, коллектив на фоне елок, кто-то на санках. Затем шла серия выцветших снимков: сцены уже не такие домашние. Высокие потолки с обнаженными балками, тяжелые бархатные шторы, облупленные стены, кресла в несколько рядов, словно для зрителей. На следующем снимке он увидел небольшой кабинет: книжные полки, абажур с перекошенным каркасом, в углу – старая печь, рядом – часы в круглой оправе, застывшие на единице и шестерке. На переднем плане стоял пожилой мужчина в пиджаке, с аккуратным пробором, который передавал кому-то книгу. Рукопожатие поймано точно, но вторая фигура как будто размыта. Лицо тонет в пятне света: оно неестественное, слишком яркое, будто выжгли намеренно, чтобы скрыть незнакомца.

Данил прищурился, поднес альбом ближе.

– Вика… Иди сюда. Посмотри.

Она подошла, склонилась над его плечом.

– Смотри, наш профессор. Вот только что это за место?

– Тут все размыто, – сказала она.

– Может, библиотека?

– Не похоже… – Она стала говорить медленнее. – Хотя как тут понять? По узору на обоях? Или корешкам книг?

– А ты не можешь? – усмехнулся Данил. – Ладно, мисс Ватсон, похоже, у нас с тобой новый ориентир.

Он похлопал по снимку, как по карте сокровищ.

– Вот туда мы и пойдем. Как думаешь, где это? – спросил Воронцов, уставившись на фото с видом человека, который вот-вот совершит великое открытие.

– Спасибо, что думаешь, будто я знаю все здания по всей России, – отозвалась Вика, не поднимая глаз. – Особенно с черно-белых снимков сорокалетней давности.

– Но здесь как-то… необычно все, – не сдавался Данил. – Это не типичный кабинет. Тут… атмосфера иная.

– Таких «атмосфер» десятки. Архивы, НИИ, старые музеи. Все в одном стиле.

– Ладно, – Данил оторвал взгляд от снимка и перевернул фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Ленинград. 1982 год».

– Может, теперь проще станет? Эта фотка… питерская, – он усмехнулся, бросив на Вику взгляд с затаенной надеждой, что она оценит каламбур.

Но та даже не моргнула. Воронцов разочарованно опустил плечи.

– Короче, надо в Питер, – сказал он решительно, возвращая себе тон авантюриста.

– Зачем? Не факт, что мы там что-то найдем. Это может быть просто…

– Видишь часы на стене? – перебил он.

– Ну да, и что?

– Погоди…

Он вскочил и принялся носиться по квартире, ища бумажку и ручку. Нашлись не сразу, но гораздо быстрее, чем снимок.

– Посмотри на стрелки. Точнее, на их узор, – он перерисовал одну стрелку, вокруг которой вились линии. – И если добавить вторую… – как мог перенес рисунок второй. – Похоже на наш символ.

– И правда… – прошептала она. – Выходит довольно похоже.

Она подошла к окну с фотографией и часами, чтобы изучить при свете.

– Если это просто совпадение… – начала было она, но вдруг осеклась.

Что-то в ней резко изменилось.

Выражение лица такое, как будто в голове щелкнул замок. Губы сжались, глаза сузились, исчезла вся ирония, вся мягкость. Осталась только четкая, тревожная линия.

Она резко бросила взгляд в окно, затем отвела. Нервы выдали больше, чем хотелось. Даже пальцы дрогнули, когда она стиснула лямку рюкзака. Воронцов открыл было рот, но в следующий момент она уже запихивала в рюкзак книгу, бумагу с рисунками, а заодно и часы, которые Данил любезно отдал ей.

– Мне… мне срочно нужно бежать, – сказала она, уже отступая к двери.

– Почему? Что случилось? – он шагнул ближе, пытаясь остановить девушку.

Но она ничего не ответила. Только коротко качнула головой, стиснула зубы, метнулась к выходу, хлопнула по дверной ручке и исчезла, как будто и не было ее вовсе.

Данил остался стоять в коридоре с ощущением, что его только что обокрали. Хотя так оно и было на самом деле. И никаких тебе ста тысяч рублей. Неужели в том и был ее план? Узнать все, что нужно, и удрать. Он все еще переваривал, что именно пошло не так. Вроде же сложился неплохой тандем.

Данил медленно подошел к окну, приподнял занавеску и выглянул.

4

– Сделай все быстро. Девчонку – ко мне. Пацана минусуем, – сухо прозвучало в ухе, как будто речь шла не о людях, а о списке покупок.

Мужчина без имени кивнул, не говоря ни слова, и вышел из-за угла, направляясь к подъезду. Двигался тенью, стараясь держаться вне поле зрения прохожих. Но даже самая безупречная тень не застрахована от столкновения с отечественным фольклором.

У скамейки у входа сидели три бабули, в одинаковых платках, с разными диагнозами, но одним хобби: комментировать жизнь каждого проходящего.

– Ой, смотрите, какой импозантный!

– Какой осанистый!

– Как в кино. Только в черно-белом. Похож на актера, этого, как его… – бабка пощелкала пальцем, – из «Аноры»… Борисов… Юрчик…

– Ты смотрела «Анору»? Там же срам один.

– И стыд, – добавила другая.

– Сами же тоже, небось, смотрели… Откуда знаете, что срам и стыд? – парировала старушка.

– А нам и смотреть не надо, чтобы понимать. На западе все фильмы – стыд и срам.

Мужчина в черном, не сбавляя шага, обернулся к ним и на ходу театрально снял невидимую шляпу, слегка склонив голову:

– Дамы.

И пошел дальше, оставив за собой легкий аромат крепкого парфюма. Бабушки смущенно замерли и переглянулись.

Он бросил взгляд на окна третьего этажа и на долю секунды заметил, как едва дернулась занавеска.

Улыбнулся и ускорился.

Ловко, как ученик, он перескакивал через две ступеньки, почти не касаясь пола.

На площадке третьего этажа остановился, проверил тишину.

Из внутреннего кармана извлек пистолет, плавным движением прикрутил глушитель.

Пропуская дуло вперед, он толкнул незапертую дверь и вошел.

Коридор встретил его полумраком, запахом старой мебели и городским сумасшедшим.

Данил Воронцов стоял ровно посередине, будто ждал его.

Не обращая ни малейшего внимания на доморощенного сыщика с бравадой в глазах и ухмылкой на губах, человек осмотрелся. Квартира-распашонка не славилась закрытыми дверями. Все как на ладони: кухня, спальня, комната с неубранной постелью и заставленным барахлом подоконником.

– Где девчонка? – спросил человек.

Воронцов усмехнулся, сложил руки на груди, приподнял бровь и выдал:

– Девчонка? – произнес он с фальшивым изумлением, как театральный актер на первом туре провального кастинга. – Судя по образу жизни профессора, здесь таких давно не было.

– Не паясничай, – сказал человек хрипло. – Отдай часы и скажи, где девчонка. Тогда умрешь быстро.

– А если не скажу – умру в муках? – иронизировал Воронцов. – Выбор как-то не очень. Какая разница, если в конце я все равно умру?

– Поверь, разница есть, – оскалился человек, и на секунду в этом оскале мелькнуло нечто первобытное. – Лучше бы ты сбежал, как она, – добавил он. – Но ты решил играть в героя.

Воронцов выпрямился, расправил плечи, как будто накинул на себя невидимый плащ. Его глаза заблестели, голос стал громче и на полтона драматичнее:

– А ты вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Перед тобой – Данил Воронцов! Лучший сыщик в мире. Который никогда не убегает!

И не дожидаясь эффектной паузы, Данил с воплем бросился вперед, выставив вперед кулак правой руки так, будто собирался ликвидировать врага одним прикосновением.

Но движение было чересчур пафосным и настолько медленным, что профессионал мог бы за это время выпить чай, разобрать автомат и написать отзыв на фильм.

Человек без труда перехватил руку, вывернул ее до хруста, будто открывал тугую банку с огурцами, и тут же ребром ладони ударил Воронцова по переносице.

Данил, теряя равновесие, кубарем рухнул под ноги, задыхаясь, но не переставая улыбаться.

– Неплохо, – прохрипел он, выплевывая смешок вместе с кровью, окрасившей зубы. – Но я был к этому готов.

Он резко, двумя ногами, изо всей силы ударил противника в голень.

Но это было как пнуть бетонную стену.

Мужчина взглянул вниз, чуть сморщился, как будто ему наступили на чистую обувь в метро, и тут же в ответ без слов вонзил носок ботинка в промежуток между третьим и четвертым ребром.

Воздух вышел из Воронцова, как из проколотой шины. Он согнулся, рухнул на пол, распластался, но руки все еще дрожали в попытке встать.

– Давай закончим все быстрее, – произнес человек, и в голосе его впервые прорезалась явная жалость. – Ты вроде неплохой парень. Просто скажи, куда делась девчонка, и отдай часы. – Он наставил на парня пистолет.

– Глупец! – выкрикнул Воронцов, поднимаясь с пола с такой стремительностью, будто его дернула невидимая струна кукловода.

Он стоял, как будто за все время его даже не тронули: спина прямая, подбородок поднят высоко, глаза горят, кровь из носа бежит ручьем.

– Ты так и не понял, кто перед тобой, – заявил он. – Все это… все это было частью плана! Игорь, в атаку! – он указал рукой на дверь шкафа позади мужчины.

Убийца лишь на мгновение повернул голову в сторону, и этого хватило, чтобы отвлечь его. В ту же секунду Данил рванул к входной двери. Та скрипнула, как будто не была готова к такому внезапному экшену.

– Воронцов не убегает, он отступает, – выкрикнул парень напоследок.

Бах! Бах!

Два глухих выстрела прозвучали близко друг к другу. Оба мимо. Пули вгрызлись в стену, оставив в штукатурке новые отверстия.

– Бляха, – выругался человек.

Воронцов мчал вниз по лестнице, не оглядываясь. Скакал, тяжело дыша, с пролета на пролет, перескакивал с лестницы на лестницу, хватался за перила, скользил, чуть не падал, но чудом удерживался. Где-то гремел мусоропровод, дверь на втором хлопнула, кто-то крикнул: «Эй!» Но Данил летел, как метеор, переполненный адреналином.

Человек без имени следил за ним с лестничной площадки. Его дыхание не сбилось, лицо не покраснело. Он просто стоял, глядя вслед шуму. В подъезде стрелять было глупо. Да и те два выстрела, что он сделал, были, скорее, жестом раздражения, чем попыткой поразить цель. Он редко промазывал и теперь ругал себя за чрезмерную самоуверенность. Так что следовало замести следы прежде, чем он покинет квартиру.

Он оставил два следа от пуль в штукатурке. Гильзы на полу.

Мелочь. Но мелочь, которую найдут.

Для профессионала просто плевок в лицо. Ни чистоты, ни стиля. И как после такого повышать гонорар за свои услуги?

Он тяжело выдохнул через нос и вернулся в квартиру.

Для него это стало чем-то вроде терапии. Через полчаса вышел на свежий воздух уже спокойным и собранным.

Сделал пару шагов, достал телефон, включил быстрый набор.

– Раз ты звонишь, значит, что-то пошло не по плану, – лениво прозвучал голос в ухе.

– Да, – спокойно ответил человек. – Он оказался… изворотливым.

– А девчонка?

– Сбежала. До того, как я пришел.

– Значит, она знает тебя в лицо, – подытожил голос без раздражения. – Найдешь их?

– Несомненно, – ответил человек.

И в этот момент, проходя мимо той самой лавочки, снова улыбнулся тем самым бабушкам, которые теперь вовсю разрисовывали события в подъезде красками паники и фантазии.

– Я вам говорю, он вылетел оттуда, как ошпаренный! – шептала одна. – И лицо все в крови, глаза дикие, точно на наркотиках всяких!

– А я сразу поняла, что он ненормальный, – уверенно кивала вторая. – В интернетах своих все подурели.

– Поди и нож при себе был… – добавила третья, скрещивая руки.

Человек без имени прошел мимо и, чуть наклонившись, снова кивнул:

– Дамы.

И исчез за углом, будто растворился в воздухе.

5

Несмотря на то что он потерял абсолютно все: часы, книгу, Вику, собственное достоинство в борьбе с профессиональным убийцей и, кажется, пару литров крови из носа – Данил шагал по улице, будто только что спас мир. В груди разгоралось пламя. Нет, не из-за сломанного ребра, хотя и оно тоже жгло. Его наполнял жар дикого, чуть ли не первородного азарта.

Он снова и снова прокручивал в голове недавнюю сцену: тень в дверях, пистолет с глушителем, четкие удары, бегство по лестницам с акробатическим элементом в виде прыжка через перила. Все это было настолько киношно, что он даже мысленно пожал себе руку за то, что не опозорился окончательно и сумел не только выжить, но и эффектно удрать.

Не каждый день встречаешь живого убийцу. Вероятно, того самого, что прикончил профессора. И что уж там, не каждый день после этого можешь шутить и идти по улице, разглядывая витрины, будто вышел на прогулку.

На всякий случай он остановился, оглядел себя, похлопал по груди, по животу, сунул пальцы за ворот рубашки и провел вдоль ребер.

– Ну, пулевых нет… – пробормотал он вслух.

Хотя в ушах стоял такой свист, словно один залп прошел через правое полушарие.

Он покачал головой, но ничего не изменилось. Шум стоял фоном.

А потом от осознания реальности вдруг расправил плечи и улыбнулся. Теперь все по-настоящему. Игра началась. Через этого убийцу он выйдет на заказчика. А через заказчика на разгадку. И там уже триумф, слава, авторитет.

Именно то, что нужно, чтобы доказать, что Данил Воронцов не просто болтливый тип с загонами на теме детективов, а настоящий сыщик. Ну или почти…

Он остановился у витрины какого-то спа-салона, где отражался, как в кривом зеркале, и поднял руку, чтобы взглянуть на свой бицепс. На том месте, где у супергероев вздуваются мышцы, у него слегка колыхнулся худой отросток, напоминающий куриное крылышко.

– Надо бы привести себя в форму, – философски сказал он отражению. – Потому что настоящий сыщик должен выходить победителем из любой стычки.

Он напряг руку, стиснул зубы, покрутил запястьем, и в этот момент, как назло, в районе ребер кольнуло. Он зашипел, скривился, и весь пафос испарился.

– Ауч… вот он, триумфальный марш, – прошипел Данил. – Перелом великого детектива. Прямо между третьим и четвертым ребром.

В отражении он увидел двух типов, что слишком быстро направлялись к нему. Однако не успел ничего сделать, как под локти уверенно, но без лишней резкости проникли чьи-то руки.

– Гражданин Воронцов, – раздался у самого уха беспристрастный голос. – Пройдемте с нами.

На правой руке появился металлический браслет, сцепленный с рукой одного из полицейских.

Данил поднял руку, проверил цепь на прочность.

– И в любви, и в горе… – сказал он, но тут же получил локтем в лопатку.

– Не ухудшай, Воронцов.

И, не дожидаясь реакции, его аккуратно, как хрупкую вазу, повели к припаркованной у обочины машины без каких-либо опознавательных знаков. От транспорта веяло характерной энергетикой: здесь регулярно кого-то возят, и не всегда по доброй воле.

Дверь открыли – и в нос ударил жуткий запах. В этой машине сидели подолгу, следили, ели что попало, в том числе что-то бобовое, и не особенно стеснялись в проявлении последствий. В сочетании с дешевым табаком, остатками навязчивого освежителя смесь получалась взрывная. С таким количеством газов в машине непонятно, как они еще не подорвались, закуривая сигарету.

– Аромат власти с признаками синдрома вахтерши, – отметил Воронцов, морщась.

– Садись, – приказал тот, что пристегнул себя наручниками.

Второй, бочонок в сильно обтягивающей рубашке, с трудом впихнул себя на водительское место.

– Разве вы не должны зачитать мне права или что-то такое? – спросил Данил, наваливаясь всем телом на полицейского.

– У таких, как ты, прав нет, – огрызнулся тот и оттолкнул от себя задержанного.

– Тогда я вынужден отказаться, – весело произнес Данил и отошел, держа в свободных руках портмоне полицейского.

Бумажник был вдавленный, обмятый, весь потерявший свой первозданный лоск, а по форме теперь скорее напоминал анатомию хозяина с плавными изгибами и явной отметкой пятой точки.

– Да как ты, блядь… – он дергал рукой, пристегнутой к дверной ручке. – Задержи его!

Водительская дверь открылась, и показалась нога. Но дальше бочонку требовались немалые усилия. Опираясь на руль, он постарался скорее выбраться. Тем временем Воронцов бросился к нему и, думая, что так эффектнее, пнул дверь. Та не захлопнулась. Помешала нога полицейского, что беспомощно хрустнула под давлением металла. Бочонок взвыл.

– Прости, прости, – испуганно затараторил Воронцов. – Я не заметил ногу. Но ты сам виноват… Еще раз прости, – на этих словах он побежал в ближайшую подворотню.

Полицейский пытался отстегнуть браслеты и перекричать вой напарника.

– Хватайте его! Он украл бумажник! Он ненормальный!

Но Данил даже не оборачивался. Его ноги работали быстро. Одна ошибка – и тебя запихнут обратно в машину с ароматами человеческих газов и табака. Нет уж.

Полицейский наконец справился с наручниками. Он погнался за ним, хлопая подошвами по асфальту так, что казалось, где-то рядом несется стадо навьюченных мулов. Однако сдался быстро. Через двадцать метров перешел на быстрый шаг, через сорок – вяло плелся, а через шестьдесят – согнулся пополам, тяжело дыша и кашляя.

Данил же, перепрыгнув через заваленный мусорный бак, нырнул в узкий проход между кирпичными стенами, где воздух пах кошками, сыростью и свободой. Он исчез в полутени дворов, растворяясь в той самой стихии, где всегда чувствовал себя лучше всего: на шаг впереди беды, на полшага позади безрассудства, с сердцем, грохочущим от восторга.

Не в первый и уж точно не в последний раз Данил Воронцов бежал от полицейских. Так уж сложилось, что в списке его талантов устойчиво числилось умение давать деру из самых безнадежных ситуаций.

Закоулки Воронежа он знал не хуже местных собак, а уж ободранные дворы, облупленные фасады и дырявые заборы были для него родными ориентирами. В отличие от тех, кто преследовал его на натруженных ногах и со злобой в сердце, он обладал явным преимуществом: ему не приходилось проводить всю службу в прокуренном автомобиле и набирать вес от бездействия.

Во время бега бок пронзила острая боль, как будто в ребро вогнали закрученную проволоку. Но азарт и кипящий адреналин гнали его вперед. Кровь бешено пульсировала в висках, дыхание рвалось наружу клочками, мышцы горели так, будто кто-то натер их острым перцем, но Воронцов, сжав зубы, продолжал нестись по запутанным дворам.

Спустя двадцать минут, когда легкие уже начинали напоминать два измятых бумажных пакета, а колени грозились перейти в автономный режим и отключиться без предупреждения, силы окончательно его покинули. Данил ввалился в какой-то захудалый сквер с увешанными почками кленами. Осел на скамейку, натертую до блеска бездомными, и, сгорбившись, опустил голову.

Рубашка прилипла к телу влажным панцирем, пот стекал по позвоночнику. Мокрые волосы торчали в разные стороны, будто его окатили из ведра.

Но при этом, несмотря на трещину в ребрах, на свистящее дыхание, на жалкую картину собственного вида, где-то в глубине души Данил все еще ухмылялся.

Небрежно усевшись на скамейку, Данил открыл бумажник двумя пальцами, как старую шкатулку с подозрительным прошлым, и без особых ожиданий принялся изучать содержимое. Сначала вытащил несколько потрепанных купюр, потом, аккуратнее, одну свеженькую пятитысячную. От неожиданности он тихо присвистнул, с уважением глядя на добычу.

– Неплохо для скромного служителя закона, – пробормотал он. – А потом жалуются, что зарплаты маленькие.

Он сунул пальцы глубже и нашел удостоверение. На фото полицейский выглядел как обритый кабанчик, уставший от жизни, но не от шавермы. Данил невольно скорчил гримасу, изображая ту же физиономию: надул щеки, сдвинул брови к переносице, посмотрел снизу вверх.

Затем методично и без тени стыда лишил бумажник остатков финансовой ценности. Кошелек вместе с полицейским удостоверением остался на скамейке. А Воронцов, прихрамывая на одну ногу и придерживая руками горящий бок, брел прочь со двора, раздумывая над дальнейшими действиями.

Часы, книга, фотография – все это сейчас было у Вики. И хотя он не понимал, где ее искать, знал одну вещь наверняка: есть место, где она точно появится.

Он был избит, вымотан, брошен обворожительной девушкой, но все равно продолжал улыбаться. Потому что впервые за долгое время Данил Воронцов почувствовал себя живым.

6

Младший лейтенант Алексей Мышкин сидел на боковом месте в душном скрипучем плацкартном вагоне и с каменным выражением лица наблюдал, как поезд неспешно вползал на воронежский вокзал, будто ленивый удав в нору. Он закрыл свой блокнот, страницы которого были исписаны аккуратным, почти школьным почерком, и бережно положил его в рюкзак.

В качестве закладки в блокноте торчал чек от покупки билетов. Потому что Мышкин был человеком системы: все должно было быть задокументировано и приложено к отчету.

Чек он хранил с трогательной преданностью. Суточные ему не выдали сразу, пообещав закрыть все расходы после завершения дела и даже премировать, если все пройдет гладко, без скандалов и «позора для отдела», как выразился их старший. Поэтому в рюкзаке лежали еще несколько чеков: за кефир, который он пил на вокзале, за булочку, съеденную под видом обеда, за кофе из автомата. Все хранилось в отдельном прозрачном файле, чтобы потом можно было предъявить бухгалтерии.

Он мог бы, конечно, разгуляться шире, заказать бизнес-ланч или снять комнату на ночь. Но внутренний Мышкин, тот самый, который еще в школе честно трудился в роли старосты, категорически отказывался шикануть за счет казны. Потому что государственные деньги – это деньги народа.

А народ, по мнению Мышкина, заслуживал уважительного отношения.

Поэтому кефир. Поэтому булочка. Поэтому чек на двадцать восемь рублей, аккуратно выровненный и положенный под защитную пленку, как святыня.

Поезд дернулся, замедляя ход, и Мышкин, подтянув ремни рюкзака и отряхнув невидимую пыль со своих брюк, готовился к высадке. Работа начиналась.

А он, как всегда, был к ней готов.

Сутки в пути пролетели для младшего лейтенанта как одно размытое мгновение. Он так и не позволил себе ни разу сомкнуть глаз. Стоило ему только прикрыть веки, как перед внутренним взором всплывало лицо этого Воронцова – человека, которого ему поручили держать в поле зрения.

Лицо это было странным: вроде бы заурядное, обычное, ничем не примечательное среди тысяч прохожих, но вместе с тем какое-то особое, будто несущее в себе нескромную заявочку на вечные неприятности. Парень лет двадцати пяти с непослушной шевелюрой. Улыбка проходимца и взгляд человека, легко находящего проблемы.

Мышкин гонял мысли по кругу, строил планы и раскладывал гипотезы, как найти в таком огромном городе такого неприметного и в то же время вызывающего персонажа. Следуя всему, что он усвоил из толстых и уважаемых учебников по оперативной деятельности, он составил для себя план действий. Простой и, как казалось ему, безотказный: сначала заглянуть по адресу регистрации, затем опросить соседей, выяснить, где объект может появляться чаще всего, изучить его повадки и составить психологический портрет. Так, чтобы понять, чем он живет, о чем думает и куда направит свои злостные планы.

Мышкин внутренне улыбался при этой мысли.

Возможно, Воронцов не просто неудачник, а скрытый маньяк или потенциальный убийца, о котором пока еще не прознали газеты. И если метод, почерпнутый им из академических лекций, сработает, если он сумеет вычислить и, возможно, предотвратить какое-нибудь ужасающее преступление, тогда в участке его начнут уважать. Тогда его перестанут отправлять за кофе и перестанут хлопать по спине с плоскими шутками о его методах работы.

И уж тогда – о да, тогда – он будет сам читать лекции. Будет выходить к аудитории молодых стажеров, взволнованно держащих ручки, и говорить уверенным голосом о том, как важно правильно составлять психологический профиль преступника.

Тогда они увидят, кто такой Алексей Мышкин.

И это будет только начало.

А еще в голове у Алексея поверх всех оперативных планов, поверх схем слежки и пунктов инструкции упрямо держалась одна простая мысль: как только он доберется, обязательно нужно будет позвонить маме. Потому что она волнуется. Потому что он впервые в жизни уезжал так далеко от родного города без сопровождения. Да и он сам, если честно, волновался. И звонок домой мог помочь успокоиться.

Поэтому, когда поезд зашипел тормозами, качнулся тихо, будто подталкивая: «Все, приехали, дальше сами», Алексей тут же достал телефон. Вытянулся, откашлялся, словно собирался выступать перед публикой, и отправил маме «кружочек».

Бегло, но аккуратно, каждое слово наполняя теплом, чтобы она не подумала, что он переживает, Алексей доложил, что прибыл на место и приступает к выполнению ответственного задания.

Спустя десять секунд телефон пискнул. Пришел ответный кружочек: первые три секунды – потолок кухни, потом в кадре мелькнуло знакомое до боли лицо матери, которая явно волновалась и говорила, что он, конечно, полицейский и защитник правопорядка, но чтобы ни в коем случае не лез на рожон. Что никакая служба не стоит того, чтобы рисковать жизнью, и что в этом мире нет ничего важнее, чем сам Алексей Мышкин.

Он кивнул, глядя в экран, будто она могла это видеть, и шепнул:

– Обещаю, мама. Я буду аккуратен.

Отправлено.

Спустя еще несколько секунд пришел еще один «кружочек»: в кадре оказались она и их ленивый полосатый кот, который, кажется, сам удивился, что его сняли на видео.

Мама улыбнулась и сказала:

– Мы с Кузей ждем тебя домой. Ты пиши нам. Не забывай.

И Алексей, сунув телефон обратно в карман, невольно улыбнулся.

За стеклом кипела своя жизнь: люди в проходе толпились, спорили, натужно передавали чемоданы через головы друг друга, словно от того, кто первым выберется на перрон, зависело нечто судьбоносное. Мышкин только смотрел и молча ждал. Куда спешить? Это конечная станция. Никого здесь не забудут и не оставят, так что свое время выйти у него точно будет.

Минуты ожидания он посвятил тревоге, которая, как вода сквозь щели, наконец-то просочилась через всю его хлипкую, наскоро сколоченную решимость.

Он был один в незнакомом городе. Без группы, без наставников. И сам прекрасно понимал, почему Павел Терентьевич отправил именно его: не из-за какой-то особой веры, а чтобы проверить мальчика, который прекрасно шпарил теорию на бумаге, но еще ни разу не доказал ничего в реальной жизни.

И теперь вся эта теория – аккуратные схемы, профили преступников, методы опроса свидетелей, которые он заучивал по учебникам, – вдруг казалась смешной в лобовом столкновении с суровой реальностью. Он понятия не имел, как именно будет искать Воронцова. Эта мысль сверлила куда глубже, чем все страшилки о маньяках и рецидивистах. Потому что одно дело знать, как правильно. И совсем другое – сделать правильно, когда перед тобой реальная жизнь.

И вот это, черт возьми, пугало больше всего.

Выйдя на перрон, прошагав мимо зазевавшихся пассажиров до здания вокзала и войдя через тяжелую центральную дверь с облупленной латунной ручкой, Алексей Мышкин вдруг испытал чувство, которое иначе как вмешательством высших сил объяснить было трудно. Потому что прямо перед ним в каких-то пятнадцати метрах у билетной кассы стоял Данил Воронцов собственной персоной. Тот самый рецидивист, полубезумец, за которым он столько времени морально гонялся в мыслях.

Волнение всколыхнулось внутри так, что уши загорелись, как две сигнальные ракеты, а щеки окрасились таким ядреным румянцем, будто он увидел не потенциального нарушителя закона, а девушку своей мечты. Он замер на месте, понимая, что учебники учили его всему, кроме одного: что делать, если преступник сам идет к тебе в руки, причем с такой легкостью, словно они назначили свидание.

Алексей судорожно вспоминал инструкции. Вмешиваться нельзя. Ни в коем случае. Только наблюдение и сбор информации. И раз уж Воронцов стоит расслабленный, в одной руке держит деньги на билет, значит, он куда-то едет.

А значит, Мышкин тоже должен ехать туда же.

Не мешкая, он прошмыгнул поближе, стараясь не выглядеть слишком оживленным, хотя сердце билось так, что, казалось, его стук вот-вот примет за код Морзе дежурный на платформе.

Он стал совсем рядом, делая вид, что тоже заинтересован покупкой билета. Затем, достав телефон, он принялся водить пальцем по экрану с максимально скучающим видом: проверял погоду, почту, сообщения и не спускал глаз с объекта своей первой важной миссии.

Воронцов в это время что-то бодро объяснял кассиру, широко жестикулируя руками, и казался абсолютно чуждым той трагической серьезности, с которой Алексей Мышкин готовился к этой операции последние сутки.

И это, пожалуй, было самым сложным испытанием для него за всю жизнь.

Смотреть на человека, который должен быть воплощением опасности… но в жизни выглядит как нормальный веселый парень.

Он не вслушивался в разговор, не пытался даже разобрать, куда же этот лихой Воронцов собрался, просто терпеливо ждал, пока тот закончит свое веселое общение с билетершей, то и дело отпуская какие-то шуточки. Кассирша, не оценив таланта, наградила его безразличным взглядом и молча выдала билет. Воронцов, не особо торопясь, взял его, кивнул, улыбнулся и удалился прочь, насвистывая себе под нос какую-то бодрую мелодию.

Алексей Мышкин, как пружина, мгновенно подскочил к окошку, будто всю жизнь готовился к этому рывку, и выпалил:

– Мне на тот же поезд, туда же, куда этот молодой человек взял билет, туда же. Если купе – тоже купе, если не купе – значит, не купе! Сколько стоит? Я беру! Есть места?